Помоги проекту - поделись книгой:
— А шо ж с ним делать? Целоваться? Да? Хищник, овцу, гад, зарезал.
— Да не хищник он! — воскликнул писатель. — Ты, Витька, какими-то древними понятиями живешь. — Волки давно уже не хищники, они теперь все стали санитарами.
— Чудно что-то, — удивился Витька. — На том, шо меня покусал, я не заметил не то что сумки санитарной, но даже повязки с красным крестом.
— Говорят тебе — санитар. Все они теперь только санитары. И ловят они теперь только больных, слабых овец. А хищник ты, Витька, ты — губитель живой природы. Понял?
— Не, дядя писатель, что-то ты не тово. — Витька покрутил пальцем возле виска. — Или это тебе те тетеньки так мозги засорили. Он, этот гад, «санитар» тот, пымал самую лучшую овцу. А пымал ее потому, что она суягная была, тяжело ей было бежать.
— Какая она была?
— Ну, брюхатая, — пояснил Витька. — У нее в животе четыре ягненочка оказалось! Это такая породистая овца была — по четыре да по пять ягнят за одно ягнение приносила. Вот какая это овца, а он ее погубил. Ну?
— Что «ну»? — обиделся писатель. — Ну — баранки гну.
— Теперь, значит, про меня все, дорога в книжку мне закрыта?
— А ты занимайся тем, чем надо. Отдыхай летом, как все нормальные дети. На дачу к тетке…
— Как же это? На кой мне та дача? Тетка к нам приезжает.
— Ну, заимей себе сачок и лови для коллекции бабочек. Из разных пород деревьев по листочку сорви — гербарий сделай, а осенью в школу отнеси.
— Это можно, — согласился Витька. — Раз плюнуть!
— Вот и давай. Тебе легко, и мне спокойно.
Стал Витька ловить бабочек, а писатель сел книжку писать. Написал. Понес в издательство. Приняли рукопись там с большим-пребольшим трудом. Напечатали. Доволен писатель. Смотрит книжку, радуется. А тетеньки с дяденьками тут как тут, принялись пуще прежнего бранить писателя, а книжку ту в разряд самых вредных зачислили.
Пошел писатель к Витьке, голову совсем до земли опустил. Увидел его Витька, крикнул досадливо:
— Да что ж это такое там у вас делается?
— Не у нас, а у вас, Витька. Ты, опять ты виноват. Ты соображаешь, чем ты целое лето занимался? Ты же природу губил! Что такое бабочка? Это же украшение природы? А ты ловил ее и насаживал на булавку! Изверг ты, Витька, губитель красы. Сколько ты их сгубил?
— Пять…
— «Пять», — передразнил писатель. — А если все станут вот так поступать, как ты? Что тогда? А листьев сколько ты сгубил? Пятнадцать. А ты представляешь, что такое листок для дерева? Он же через него солнечную энергию пьет, а ты, как непарный шелкопряд, уничтожил его. Да не один, а пятнадцать! А если все станут гербарии делать? Одним словом, хищник ты и враг всей живой и неживой природы. Губитель.
— Слыхал уже, — отмахнулся Витька. — Шо ж мне теперь делать? На завалинке сидеть?
— Да, сидеть. Сиди и любуйся природой.
— И в носу пальцем ковырять?
— Не груби, Витька! Ковырять не надо. Песню пой. Кругом природа, хорошо, солнышко тебе голову лучами обливает, а ты пой песенку:
Обрадовался писатель такой находке, быстро книжку сочинил про Витьку и его песенку и понес в издательство. А там его рукопись только полистали и тут же вернули. Надоел им этот писатель, из-за него одни неприятности. А вслух сказали: «Эгоист ваш Витька, как же такого эгоиста можно героем книжки делать? Вы смотрите, что он поет: «Пусть всегда буду я…» «Я». Наши дети должны петь: «Пусть всегда будем мы…»
Взял писатель свою рукопись и пошел к Витьке дорабатывать. Выслушал его Витька и сказал:
— Знаешь, дядя писатель, и мне ты уже надоел. Иди ты к…
— Но-но! — поднял руки писатель. — Не вздумай ругнуться! Тогда совсем все пропало.
— Что пропало? Что пропало? — не унимался Витька. — Вон Вовка — мне ровесник, а я против него щенок: он мясо ел, а я, как кролик, одной морковкой питался.
— Зато ты в книжку попал.
— Попал! Отрицательным персонажем! Вовку вон в армию берут, а меня забраковали. Сказали: «Куда тебе?.. Ты ведь и карабин не поднимешь». Дали отсрочку на полгода — на поправку. Ну?
— Разве ты уже призываешься? — удивился писатель.
— А ты как думал? Пока мы тут с книжками возились, годы и подошли. А там ведь, в армии, не бабочек ловить нас будут учить, а? Я на границе служить хочу, врагов ловить буду. А рази я его пымаю, если я такой тощой? Как мне теперь быть, а, дядя писатель? Вегетарианцем много не навоюешь. Не, не хочу я быть книжным героем. Меня отсрочили для поправки, вот я и должен это сделать.
Витька пошел во двор, поймал в сарае жирного петуха, придавил одной ногой ему крылья, а другой — ноги и отхватил топором красную голову. Потом поднял, подержал его на весу, пока кровь стекла, и сунул в чугун с кипятком — ошпарил, чтобы перья легче выщипывались.
— Иди сюда, дядя писатель, не бойся, сейчас мы такую лапшу с петушатиной сварганим — пальчики оближешь! Иди, не боись, а то и ты отощал с этими своими книжками. Подкормлю!
Писатель долго отнекивался, увиливал от соблазна, как правоверный мусульманин от вина, а потом, когда лапша вкусно запахла курятиной, не выдержал, сел за стол. Ел и все думал, как ему описать эту лапшу с курятиной, чтобы строгие тети и дяди не догадались, что в ней был сварен так жестоко обезглавленный петух.
ПСИХОЛОГИЯ
У меня какой-то нюх на них, на этих прохиндеев, которые никогда своих сигарет не имеют, а постоянно «стреляют», которые вечно с протянутой рукой ходят — то полтинник, то рубль выклянчивают, а отдавать забывают… Я их за версту чую.
Есть в нашей редакции такой ханурик Вася Рыбиков. Если посчитать все полтинники, которые он в разное время брал взаймы и не отдавал, — зарплаты не хватит. А посмотреть — вполне порядочная физиономия, даже застенчивый вроде, стишки сочиняет. А вот узнал людскую слабинку и пользуется. Но я себя ни разу не дал ему одурачить.
Подойдет, бывало:
— Дай до завтра рублевку?
А я ему:
— Нету мелких. Вот только трешка.
— Да нет, трешка — это много, — и застесняется, и отвернется от трешки, как кот от сметаны, которая стоит на столе и предназначена вовсе не для него. Совестливый все-таки, знает: трешка — это деньги, тут придется отдавать.
Я быстро раскусил его натуру и всегда таким образом отделывался от попрошайки.
А однажды он не выдержал и потянулся к трешке, но я вовремя ее спрятал:
— Она одна у меня и самому нужна позарез.
Нет, не дал я ему и на этот раз себя одурачить! А про себя решил: «За трешкой уже тянется, надо ставку повысить».
И вот как-то послали нас, несколько человек, в подшефный колхоз — на картошку, и Вася с нами. Недели две мы работали там. Под конец Рыбиков подошел ко мне, начал вертеть пуговку на куртке:
— Дай рубль взаймы… Веришь, на обратный билет не хватает…
Верю, почему не поверить? Не оставлять же человека в беде? Полез в карман, достаю:
— На — пять! — А про себя размышляю: «Пять рублей он, пожалуй, не забудет — сумма все же. А рубль не отдаст. Хотя он и пятерку может забыть, дам десятку».
— Возьми десять, — говорю. — Мало ли что в дороге может случиться?
— Не… Давай уж пятерку, десять много.
После долгих препирательств я все-таки заставил его взять десятку.
А когда приехали домой, он вскоре заболел, потом укатил в отпуск и о долге, конечно, забыл.
Месяц за месяцем — порядочно времени пролетело, мне и напоминать стало неловко. Уже и сам иногда думаю: «Брал он или не брал? Может, мне приснилось все это?»
Нет, наверное, все-таки брал, потому что с тех пор Рыбиков пока ни разу не попросил у меня взаймы. Отучил.
О, я знаю психологию этих прохиндеев, за версту чую, и одурачить им меня не удастся, не из таких.
Оказывается, великое это дело — быть психологом!
ЗАЯ
Как-то прихожу с работы, а жена уже дома, обед готовит. И вижу: затевает что-то вкусное. Хотел спросить, что случилось, но не успел, вскоре само все выяснилось.
— Пусть к нам на лето приедет Зая? — сказала она, вроде как спрашивая, а сама приготовилась к бою на тот случай, если я отвечу отрицательно.
Я ответил не сразу. И вот почему. Знал я этого Заю, это братишка жены, учится он в шестом классе, живет в Ленинграде. Гостей я люблю и всегда рад, когда у нас кто-то бывает, особенно если с ребятами. Весело мне тогда, хочется делать для них что-либо интересное. И приятно, когда видишь, что люди довольны. Но вот Зая… Если для него что и сделаешь, он или не заметит, или примет как должное… Но не в этом главное. Приедет-то он один, а мы с женой каждый день на работе, а за мальчишкой нужен присмотр. За любым нужен, а за Заей — особенный. «Трудно, — думаю, — ему будет у нас. Да и нам с ним…» Но возражать не стал, бесполезно: раз жена спросила, то тут дело давно уже решенное, и меня только ставит в известность. Пожалуй, Зая уже в пути…
— Пусть, — говорю, — только…
— Что «только»? Ты никогда моих родственников не любил…
— Я хотел сказать, что тебе будет тяжело.
— Ничего, справлюсь. Не все ли равно, что за одним ходить, что за двумя?
Под «одним» она подразумевала меня.
— Когда встречать его?
Жена оживилась и ласково сказала:
— Завтра в семь утра.
Ну так я и знал: Зая уже целый день в пути. Зря сказал я слово «только».
Утром в 6 часов мы с женой поехали на вокзал встречать Заю. Из вагона вышел высокий, немного сутулый паренек. «О, да он совсем взрослый! За ним никакого ухода и не нужно», — подумал я и снова пожалел, что сказал слово «только».
Зая был выше меня ростом, как говорят, под коленку ему плюнуть не достанешь. И гнулся, как молодой тростник.
Приехали домой, сели завтракать.
— А колбаса у нас вкуснее, — сказал Зая.
— Возможно…
— И масло в Ленинграде лучше, — продолжал он.
— Может быть, — не возражал я.
— Это у вас сливки? — указал Зая на бутылку. — У нас они белее.
— Значит — лучше, — поторопился я согласиться с дорогим гостем.
— Ваш Жуйск гораздо меньше Ленинграда, — заметил он.
— Что поделаешь?
— Как вы тут живете? Ни Эрмитажа нет…
— Да так вот и живем, принимаем гостей из больших городов. Ты был в Эрмитаже?
— Как же! А помнишь, когда вы к нам приезжали, ты водил меня туда? Я тогда еще совсем маленький был. Сейчас уже ничего не помню, что там показывали нам. Помню только, как мороженое ели в буфете.
— Да, вам хорошо, Эрмитаж есть… — позавидовал я гостю.
— Перестань! — оборвала наш интересный разговор жена. — Ребенок с дороги, а ты к нему с глупыми разговорами — про Эрмитаж.
На другой день жена встала пораньше, приготовила завтрак. Встал и я, спал только один Зая. Раскладушка его стояла посредине комнаты, ноги Заи свешивались на пол.
Мы ходили на цыпочках вокруг Заи, боясь разбудить.
— Пусть спит, он с дороги, — говорила жена.
К девяти нам нужно на работу, а Зая не просыпается. Решили не будить: ведь он с дороги. Оставили записку, ушли.
На следующий день Зая тоже не проснулся до девяти.
— Пусть поспит, — сказала жена, — он еще с дороги.
— Пусть.
На третий день Зая продолжал в том же духе. Жена взглянула на меня, сердито сказала:
Поделиться книгой: