В бесшумном полете гналась я за ним

— Примерно между половиной третьего и четырьмя утра, как утверж­дает доктор Беркли. Но он говорит, что когда покойник будет на его столе, сможет точнее назвать время смерти.

— Ну так как другие могли что-нибудь слышать?

Алекс закурил и глубоко затянулся.

— Не знаю как, не знаю почему. Ничего не знаю. Я только что разго­варивал со всеми ними. Они ведут себя сдержанно, как и пристало нашим английским братьям и сестрам, но все они мне не нравятся. Все до единого. Я велел им разойтись по комнатам, и все они сейчас, как бы это выразиться, под своего рода наблюдением Стивенса, который прогуливается вон там по коридору... — Паркер показал пальцем на потолок. — Джонс стоит внизу в холле. Это единственный выход из дома.

— А ты не принимаешь во внимание действительную возможность самоубийства?

— О, разумеется. Перед покойным даже лежало письмо самоубийцы.

— Ну тогда... — Джо сел и зевнул. — А не могли бы мы выдвинуть единственную в этом случае приличную гипотезу, то есть, сказать себе, что сэр Гордон Бедфорд, несмотря на то, что был владельцем изумительного по красоте буфета, пожелал распрощаться с этим миром? Если так посту­пим, то я вернусь домой и снова лягу в постель. И можешь не сомневаться, немедленно усну. — Он глянул на часы. — Семь утра! Господи, какая рань... А ты, хотя никогда и не спишь вообще, мог бы вернуться в Скотленд-Ярд и после сообщения всем заинтересованным высокопоставленным лицам этого известия заняться будничной канцелярской работой. А, Бен? У тебя ведь есть прощальное письмо и, как я понимаю, нет ни одного подозрева­емого, иначе ты давно бы мне сказал об этом, и самое главное — нет ни одной зацепки. Разве не так? Я только вот не понимаю: почему ты сейчас выглядишь так, будто сам его убил?

— Если б я его убил, то, по крайней мере, знал бы точно, что тут про­изошло. А пока настолько ничего не понимаю, будто перед моим прибы­тием сюда через этот дом протопало стадо слонов. Кстати, ты, я полагаю, знаешь, кем был сэр Гордон Бедфорд?

— Знаю. Очень богатый джентльмен в среднем... ну, скажем, в позд­нем среднем возрасте с разнообразными интересами и любовью к изуче­нию ночных бабочек. Был даже почетным профессором Оксфордского университета, не правда ли? Он умер. Это случается с каждым. Наверно, ему надоела жизнь, и он оставил прощальное письмо, в котором объяснил мотивы своего шага. Это тоже случается со многими.

— Да. Только есть одно «но», — Паркер иронично улыбнулся. — Да, письмо он оставил. Но не одно прощальное письмо, а целых два. И каждое из них содержит совсем иной мотив этого, как ты называешь, шага. А это, насколько мне известно, не очень часто встречается, не так ли?

— Ну наконец-то! — Джо встал. Вся сонливость мгновенно исчезла, будто кто-то вылил ему на голову кувшин ледяной воды. — Я знал, что ты что-то прячешь в рукаве, старый, хитрый плут. Ага! Теперь отчетливо все себе представляю: приезжаете, ты находишь прощальное письмо самоубий­цы, вздыхаешь с облегчением, а потом куда-то заглядываешь и... находишь другое письмо! Как говорят в школе: с той же силой, но в противополож­ном направлении. А потом начинают звонить разные высокопоставленные лица, для которых того факта, что ты являешься заместителем начальника Департамента уголовного розыска, вполне достаточно, чтобы спустя две минуты после начала расследования требовать от тебя результатов: имя убийцы, его мотивы, а также полного разоблачения гнусного отравителя и подписанного им в присутствии двух свидетелей признания в своей вине. Ах, ты мой бедный! Но теперь не волнуйся — я с тобой!

Джо рассмеялся и потушил сигарету. Потом стал серьезным.

— Это примерно так выглядело, Бен?

Паркер забарабанил пальцами по столу.

— Твоя наблюдательность и фантазия делают тебе честь — предпо­ложения близки к истине.

Джо кивнул.

— Расскажи мне, что знаешь, и беремся за работу. — Он снова взгля­нул на часы. — Правда, сейчас такая рань... Но, как говорится, кто рано встает, тому.... — он умолк.

— А я ни о чем другом и не мечтаю, — сказал Паркер. — Но, к сожа­лению, ты мне слова не даешь сказать. Так вот, слушай

Глава четвертая

В самом центре коллекции, между двумя огромными ночными бабочками...

Паркер глубоко вздохнул.

— Должен тебе сказать, что в течение последних двадцати минут звонили мне сюда: сначала мой шеф, потом шеф моего шефа, потом один министр, потом снова мой шеф под давлением какого-то могущественного финансиста, и наконец, еще один министр. Все по сути с одним требовани­ем: скорейших результатов расследования. В конце концов, я сам позвонил шефу, умоляя, чтобы он всем, включая репортеров, заблокировал связь со мной. Честно говоря, у меня было не больше десяти минут времени, чтобы обменяться несколькими словами с жителями дома и осмотреться в комна­те, где обнаружено тело. Этого было достаточно, чтобы позвонить тебе. Но сперва о Бедфорде... — Паркер на несколько секунд умолк, а потом заго­ворил быстро, будто отдавая себе отчет в том, что время неумолимо бежит, а где-то в огромных кабинетах ждут у телефонов важные особы, которые совершенно не разбираются в методах ведения полицейского расследова­ния, но готовы к немедленной и самой суровой критике, если что-то пойдет нет так, как им хочется. — Бедфорд не был ни мультимиллионером, ни бир­жевым магнатом, смерть которого могла бы отразиться на курсе акций. Он, конечно, был очень богат и еще недавно вел бизнес в нескольких областях, но в последнее время вышел из него, и насколько мне известно, посвятил все свое время жене, с которой познакомился несколько лет назад и на кото­рой женился спустя несколько недель после первого знакомства, а также ночным бабочкам, которых любил с детских лет и которые всегда остава­лись главным увлечением его жизни. Ну, ты уже знаешь, что он даже полу­чил почетную степень доктора наук за свои труды, посвященные жизни ночных бабочек. В качестве исследователя жизни этих насекомых он, разу­меется, был известен лишь небольшому кругу специалистов, и я понятия не имею, откуда ты, например, можешь о нем знать... — Но Джо не ответил, а лишь усмехнулся, и Паркер продолжал: — В Сити и в правительственных кругах Бедфорд был больше известен как финансовый эксперт. Говорят, у него были просто гениальные способности предвидения последствий подписанных контрактов и путей развития международной торговли. Он даже был постоянным советником нашего правительства при подготовке к подписанию международных договоров. Он знал много тайн, и через его руки проходило множество секретных проектов, касающихся таможенных тарифов, цен, международного оборота финансов и сотни других областей, о которых ни ты, ни я ничего не знаем. Его честность и добросовестность вошли в поговорку. Надо помнить о том, что люди, занимающиеся между­народной торговлей, всегда подвергаются опасности предложения взяток и разного рода подкупа. Во многих странах принятие такого рода «комисси­онных» не считается преступлением, а всего лишь доходом, получаемым вследствие занимаемой должности. У нас тоже кое-где можно встретить такое отношение. Так вот, Бедфорда как раз и ценили больше всего за его непреклонное отношение к попыткам подкупа и к любым полулегальным отношениям. А поскольку он обладал твердым характером, то неумолимо преследовал все проявления такого рода, как только нападал на их след, и немедленно заявлял об этом открыто, невзирая на положение и статус подозреваемого в злоупотреблениях. Вследствие этого не одна репутация была загублена раз и навсегда. У него было много врагов, его боялись, хотя и называли «Катоном финансов». Самоубийство такого человека, а точнее, выяснение, самоубийство ли это, и если да, то по какой причи­не, — естественно, очень волнует высокопоставленных лиц. Поэтому они и наседают на меня, чтобы я сообщил им результаты предварительного расследования. Разумеется, я сразу же проинформировал кого надо о том, что хочу пригласить тебя в помощь. К счастью, они немедленно согласи­лись. Ибо доверяют не только твоим способностям, но и твоему умению хранить тайны. А как первое, так и второе может нам сегодня очень пригодиться, потому что, должен сказать прямо, если мы быстро чего- то не сделаем, то, как мне кажется, можем оказаться перед лицом того, что бульварная пресса называет «неразрешимой задачей». Если отпечат­ки пальцев не помогут и если никто не расколется, я не знаю, что тут можно сделать. Впрочем, если бы не эти два письма... — Тут его перебил стук в дверь.

Джонс просунул краснощекое лицо в приоткрытую дверь:

— Наши люди уже закончили, шеф. Через десять минут приедет маши­на за покойником. Оставить его пока в кабинете в том же положении, в каком нашли?

— Да! — Паркер встал. — Мы хотим еще раз осмотреть это место, и думаю, тело покойного может нам пригодиться. Пусть люди из морга подождут. Я сам скажу им, когда можно будет забрать тело.

— Так точно, шеф!

Джонс исчез. Паркер двинулся в сторону двери, но задержался еще на минуту, чтобы закончить свой рассказ Алексу:

— В шесть утра, ну, может, на несколько минут позже, секретарь покойного Роберт Рютт позвонил живущему поблизости врачу, доктору Гарднеру, и с тревогой сообщил ему, что обнаружил сэра Гордона Бедфор­да сидящим за столом в своем кабинете и не подающим признаков жизни. Врач прибыл спустя десять минут и немедленно констатировал смерть. Письмо, лежащее на столе перед покойным, характерный запах остатков кофе в чашке и такой же запах из уст покойного дали доктору основания предположить, что сэр Гордон покончил жизнь самоубийством при помо­щи калиевой соли синильной кислоты, то есть того KCN, о котором ты спрашивал, или попросту говоря, цианистого калия. Запас этого вещества, впрочем, находился тут же под рукой в кабинете, поскольку сэр Гордон употреблял его для того, чтобы убивать насекомых.

— Понятно, — сказал Алекс. — Ну что ж... Пойдем взглянем...

— Минуточку. У врача, к счастью, хватило ума самому ничего не тро­гать и другим не позволить — он остался у тела покойного и немедленно позвонил в ближайшее отделение полиции, а они, в свою очередь, тут жесообщили нам. Бедфорд был известен всей здешней округе; он родился в этом доме, здесь прошло его детство...

Алекс улыбнулся своим мыслям, но тут же снова стал серьезным.

— Что смешного? — с подозрением спросил Паркер.

— Нет-нет, ничего. Не обращай внимания. Пошли...

И двинулся первым. Паркер догнал его возле двери и открыл ее. Поскольку единственное большое окно кабинета было заслонено што­рой, а комнату освещала лишь стоящая на столе небольшая лампа, Джо с минуту стоял, напрягая зрение, чтобы осмотреться в полумраке.

Паркер пересек кабинет и включил висящую под потолком шестилам­повую люстру.

Сэр Гордон Бедфорд сидел за столом, а точнее, лежал на нем верхней половиной тела. С того места, где стояли Паркер и Джо, нельзя было уви­деть лица покойного.

Джо осмотрелся.

Полка с книгами, письменный стол, другой стол, поблескивающий стеклянными пробирками и никелем аккуратно расставленных приборов... Небольшой столик, а на нем пишущая машинка и рядом маленький стуль­чик... А вокруг, по всем стенам комнаты от окна до двери тянулись два ряда больших стеклянных коллекционных ящиков, заполненных неподвижными бабочками, насаженными на булавки и выложенными на фоне темного барха­та, которым была обита внутренность ящиков. Эти бабочки напомнили Джо эскадрильи самолетов на ночном небе. Не двигаясь с места, он спросил:

— Дом был заперт изнутри?

— Да.

— И на всех окнах решетки? Я заметил их снаружи по дороге сюда.

— Да, на всех. Ну, тебе знаком этот стиль: резные, изогнутые, ажурные и на первый взгляд тонкие, но на самом деле весьма солидные и прочные. Люди тех времен заботились о своей безопасности... Они хотели спать спокойно.

— И действительно, — тихо сказал Алекс, — уснули они все уже на веки вечные, аминь!

Он подошел к окну и раздвинул шторы. Снаружи был сад, полный геор­гин. Джо смотрел на цветы, ощущая за своей спиной присутствие неподвиж­ной фигуры у стола и слыша ровное, спокойное дыхание Паркера.

— А входная дверь?

— Оснащена автоматическим замком и засовом. Даже калитка в этом доме всегда заперта на ключ. Сэр Гордон категорически требовал от всех домочадцев, чтобы в те дни, когда он находится здесь, у каждого был свой ключ к автоматическому замку и чтобы каждый, выходя, запирал за собой дверь на этот замок. Он хранил здесь секретные документы, которые при­носил для ознакомления на уикенды, и поэтому хотел иметь абсолютную гарантию, что никто чужой не сможет легко проникнуть в дом. Наш специ­алист первым делом исследовал все замки и решетки. Все в полном поряд­ке. Никаких следов взлома. Входная дверь была заперта изнутри на засов. Так что можно смело заявить, что если это не самоубийство, то...

— ...то убийцей является кто-то из домочадцев, не так ли? — Алекс отвернулся от окна. — А кто находился в доме в минувшую ночь?

— Следующие лица:

жена покойного, Сильвия Бедфорд,

его брат, Сирил Бедфорд,

его секретарь, Роберт Рютт,

его невестка, жена Сирила, Джудит Бедфорд,

горничная Агнес Уайт.

— А что, кухарки у них нет?

— Есть, но она уехала к больному сыну.

— Понятно. Секундочку... Кажется, ты сказал: «в те дни, когда он на­ходился здесь...». Стало быть, Бедфорд не жил в этом доме?

— Нет. У него была квартира в Сити, а здесь он лишь проводил неко­торые уикенды и периоды, когда хотел спокойно поработать над изучением жизни своих любимых бабочек. Постоянно в этом доме находились лишь его брат с женой и прислугой.

— Та-а-ак... — Джо взглянул на стол.

— Теперь перейдем к письмам, — Паркер подошел к столу.

Джо двинулся за ним и остановился напротив покойного.

Гордон Бедфорд был почти великаном. Его мощные плечи закрывали почти всю поверхность стола, а пальцы свисающей вниз правой руки, под которой на полу виднелись осколки маленькой кофейной чашки с золотым ободком, похожи были больше на пальцы боксера, чем ученого. Когда Паркер с некоторым усилием приподнял голову и плечи покойного, Алекс содрогнулся. На лице сэра Гордона застыла таинственная и жуткая гри­маса, та самая, которую Гиппократ тысячи лет назад назвал насмешливой улыбкой смерти.

Яд, по всей видимости, подействовал мгновенно.

Паркер осторожно выпрямил мертвое тело, оперев его плечами на спинку кресла. На секунду Алексу показалось, что мертвый хозяин этого дома сейчас расхохочется. Но искривленные неподвижные губы не шевель­нулись.

Паркер указал пальцем на письмо, лежащее на столе.

— Это я обнаружил сразу, — сказал он. — Все здесь уже сфотографи­ровано, зафиксировано и со всего сняты отпечатки пальцев, так что любую вещь можно брать в руки. Возьми этот листок и прочти.

Алекс взял и прочел:

«...для иной души, не столь чистой и не столь восприимчивой к иску­шениям этого мира. Умоляю тебя. В моей жизни есть проблемы, которые долго копились, пока не стали причиной моего нынешнего шага. Быть может, они никогда не станут явными. В этой области немногое доходит до ушей незаинтересованных. Впрочем, нет никакого смысла углубляться в подробности. Люди, которых я мог бы назвать, и которые могли бы с легкостью подтвердить, что все содержащееся в этом письме являет­ся правдой, никогда этого не сделают, и никто не заставит их выдать себя. Никто никогда не докажет никакой их вины. А истинная правда такова: я родился в семье порядочных и честных людей, мои родители и их родители были людьми безупречными, да и сам я начал свою жизнь как человек честный, каковым и намеревался остаться до самого ее конца. Однако, к сожалению, я поддался искушению. И уже тогда хотел покон­чить с собой. Я знал, что не смогу лгать так легко, как другие. Но мне не хватило мужества. А потом, когда понял, что ничего не смоет с меня совершенного преступления, я начал увязать все глубже. Моя прекрасная репутация помогала мне в этом. Всем казалось, что я последний из людей, кого можно заподозрить в нечестности и взяточничестве. Тем не менее, я был обманщиком и взяточником, и проделывал все это с такой непонятной мне самому страстью, будто верил, что одно грязное пятно смывает дру­гое. А может, я думал, что таким образом научусь быть циником? Что в конце концов забуду, чем на самом деле являются все мои достижения? Но я не забыл. Решение, которое сегодня должен превратить в действие, назревало во мне давно. Оно не является для меня ничем новым, хотя для многих моих знакомых и коллег по работе будет, наверно, большой неожи­данностью. Нет, нет, я вовсе не «Катон финансов». Я даже не обычный честный человек. Я множество раз предавал свою страну и свое честное имя ради барышей. И ничего уже не могу вернуть назад. Но признаваясь в этой ужасной правде за минуту до смерти, я верю, что, быть может, Господь всемогущий простит хотя бы малую часть моей огромной вины, а люди, которые доверили мне так много и которых я так жестоко обма­нул, поверят, что я не был совсем уж плохим. Я сам себе вынес приговор. Пусть моя судьба станет предостережением для всех тех, кто считает, что деньги являются целью и движителем всего в этом сложнейшем из миров. Чистую совесть нельзя купить ни за какие деньги. До свидания, моя дорогая Сильвия! Ты была светлым лучом в моей жизни. Ты была чистой, верной и честной, в сто раз достойнее меня. Я пишу «до свидания», ибо верю, что мы еще когда-нибудь встретимся там, куда уже не доходит эхо человеческих слабостей, а длительное покаяние, наконец, искупает все грехи. Да будет так! И это единственное, что меня утешает: желание увидеть тебя в том, лучшем мире. Пусть твоя большая душа и безукориз­ненная честность найдут хоть немного сочувствия ко мне. На веки вечные твой Гордон».

Алекс сложил письмо и осторожно положил его на край стола.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Паркер и, взяв письмо, вложил его в большой белый конверт, вынутый из бокового кармана пид­жака.

— Настолько слащаво и банально, что могло бы даже быть прав­дивым, — сказал Джо. — «Чистую совесть нельзя купить ни за какие деньги...» Все это правильно, но очень плохо написано... — Он осматри­вался вокруг, и всюду взгляд его натыкался на бабочек с раскрытыми кры­льями, больших и маленьких, тусклых и неожиданно разноцветных, наса­женных на булавки, мертвых и неподвижных, как... Джо перенес взгляд на стол. — Тело сейчас находится точно в том же положении, в каком было обнаружено?

— Да. Если даже и есть какие-то минимальные изменения положения тела, то у нас имеются снимки, и мы можем внести поправки...

Джо обошел стол и посмотрел вниз, вдоль вытянутой руки покойного. Под ней лежала разбитая чашка со следами остатков кофе. По другую сто­рону тела лежало разбитое блюдечко.

— А что ты об этом думаешь? — спросил Алекс, указывая на блюдеч­ко, затем присел и понюхал фрагмент разбитой чашки.

— Ну что?.. — Паркер пожал плечами. — Он явно держал в руках чашку на блюдечке, как это многие делают. Когда выпил — смерть насту­пила мгновенно. В этот момент чашку он, вероятно, держал в правой руке, а блюдечко в левой...

— Да, ты прав... — Алекс покивал головой. — Стало быть, чашка упала, когда он выронил ее из стынущей руки, а блюдечко соскользнуло у него с колен... Вот тут есть след от кофе... — Он указал на брюки покойно­го. — Так... — Джо еще раз обошел кресло и снова посмотрел вниз. — Это должно было произойти так... Любопытно...

— А мне куда больше любопытно, почему тебя не интересует второе письмо самоубийцы?

— Нет, как же! Очень даже интересует! — Джо поднял брови. — Но еще больше меня интересует, что здесь произошло. Это первое письмо было напечатано на пишущей машинке, и даже подпись стоит машинопис­ная. Это вот та машинка?

— Да, — Паркер кивнул, подошел к маленькому столику и легонько ударил по клавише плоской открытой пишущей машинки. — Это порта­тивный «Андервуд», купленный полгода назад и всегда досягаемый для всех домочадцев. Оба письма написаны на этой машинке. Второе я нашел вот тут... — Паркер подошел к столу и поднял лежащую там раскрытую книгу. Под ней находился сложенный вдвойне лист бумаги. Паркер молча протянул его Алексу.

«Я больше так не могу. Я встал на пути любви двух людей, которых ценю и уважаю. Если бы я не ушел, то стал бы виновником их длящей­ся всю жизнь трагедии. А поскольку их счастье представляется мне гораздо более важным, чем моя жизнь, размышляя о них и о себе, нашел единственное решение, которое представляется мне возможным. К сожалению, я не смог бы жить без этой единственной женщины в моей жизни, которую так полюбил. Любимая, не сердись! Не обижайся на меня за этот шаг. Пойми, что я здесь страдал бы непрерывно, глядя на вас. А там... там будут лишь тишина и пустота... Страшно подумать, что я уже никогда больше не буду держать тебя в своих объятиях, Сильвия, моя единственная. Но в борьбе с роком еще никто не побеждал. Так, видимо, и должно быть. Спокойной ночи. Храни тебя Господь. Вспоминай обо мне иногда. Это все, о чем могу тебя попросить. Я любил тебя так, как никто никогда никого. Спокойной ночи — навсегда...»

Закончив читать, Джо передал письмо Паркеру, а тот вложил его в кон­верт в котором уже находилось первое письмо.

— Да. Очень забавно.

— Меня это забавляет несколько меньше... — сказал Паркер. — Ну, ты хоть что-нибудь из этого понял?

— В лучшем случае, сэр Гордон Бедфорд кажется человеком, который, желая совершить самоубийство, пытался найти себе наиболее эффектный повод для этого. Пока что он открыл нам два из таких поводов: угрызения совести и обманутая любовь. Жаль только, что он предложил нам оба этих повода одновременно. Кроме того, меня интересует, как можно писать такие, что ни говори, экзальтированные письма на пишущей машинке?.. А ведь он умел пользоваться пером... — Джо подошел к столу и еще раз поднял раскрытую книгу, из-под которой Паркер минуту назад вынул второе письмо. Посередине книги, в углублении, созданном выпуклостью страниц, лежала авторучка. — Я полагаю, с нее сняли отпечатки пальцев?

— Конечно.

Джо положил авторучку на стол и взглянул на книгу.

— Это его рукопись в переплете, — громко объявил он то, что и так с первого взгляда было ясно. — Похоже на то, что как раз ее редактировал, потому что всюду видны поправки ручкой. — Он умолк и пробежал глаза­ми по рукописи, беззвучно шевеля губами. Потом вполголоса прочел: — «В окрестностях Западного Лондона перелеты Atropos L. начинаются в период...» — Джо поднял голову и взглянул на Паркера, который глядел на него, стоя неподвижно и скрестив руки на груди. — Интересно, да? Я думаю, что такой специалист, как сэр Гордон, прекрасно знал, в какой период начинаются перелеты Atropos L. в окрестностях западного Лондона.

— Ради Бога, о чем ты говоришь? — Паркер подошел и заглянул Алек­су через плечо.

— О том, что я удивлен, почему сэр Гордон прервал именно в этом месте. Как видишь, это последняя поправка в рукописи. Все указывает на то, что он дочитал текст именно до сих пор и хотел вписать это предложе­ние, но что-то помешало ему, и он его не закончил...

— Ну-у... — Паркер взял в руки авторучку. — Может, просто, не успел сделать этого перед смертью?

— Вот-вот. Но мне представляется несколько неправдоподобным, чтобы он остановился, не закончив предложение, отложил авторучку и совершил самоубийство. Как ты думаешь?

Заместитель начальника криминального отдела, не отвечая, вынул свой блокнот и быстро написал в нем лишь одно слово: «Убийство!!!» Поставив последний восклицательный знак, он поднял авторучку, осмотрел стальное перо и сравнил обе записи.

— Да, это те же чернила, светло-зеленые.

Будто не слыша его слов, Алекс закрыл рукопись и прочел надпись на наклейке, находящейся на середине верхней стороны плотного переплета:

Гордон Бедфорд.

СТРАНСТВИЯ ATROPOS L.

(Попытка определения характерных черт явления

на основе исследований, проведенных в 1956—1961 гг.)