Часть 1. Роль среды

Таблица 7. Среднее водоизмещение судов, измеренных или арестованных в портах Испании в 1551–1554 годах

Эти кораблики появились не только на Кипре; немногим раньше или немногим позже с ними пришлось познакомиться всему морю; таковы vascelli quadri*UF в Ливорно XVII века, большим докой в управлении которыми был английский капитан Роберто Тортон181. Неизменно участвуя в морских перевозках, в каждой местности они называются по-своему. На Адриатике победу одержали марсилианы, которые вытеснили grippi, небольшие галеи, во времена Санудо182 за 22 дня доставлявшие в Венецию молодое вино из Кандии, а также мараны, первоначально, в XV веке, перевозившие дрова и камень из Истрии, а затем использовавшиеся на дальних расстояниях. Марсилианы имеют более низкую посадку, чем навы, и такие же паруса; у них квадратная корма и очень мощный нос. С 1550 года они участвуют в торговле с Апулией (растительное масло, зерно). Владельцы этих малотоннажных судов сосредоточили в своих руках все перевозки на Адриатике в конце XVI века, а затем перебрались через неширокое море на венецианские острова… В 1602 году в распоряжении Венеции было 78 марселиан, некоторые из них имели по 4 мачты и достигали водоизмещения в 140–150 тонн183, а то и в 250 тонн184. Характерно, что герцогство Феррарское, доступ в порты которого открыт только для марсилиан, и не думает об увеличении их размеров185. Синьория*UG, однако, противится наступлению этих судов после 1589 года186 и запрещает им в 1602 году ходить до Дзанте… Их численность сразу снижается до 38 в 1619 году187. Это доказывает, что Венеция упорствовала в сохранении крупнотоннажных кораблей, не считаясь ни с чем. Еще в 1630–1632 годах в записках в своем путешествии на Восток Стохов говорит о торговых судах Венеции следующее188: «они настолько тяжелы и нескладны, что не могут плыть при небольшом ветре, из-за чего их путь в Константинополь часто составляет три или четыре месяца. Корабли из Прованса, напротив, небольшие и подвижные, поэтому они могут двигаться при самом маленьком ветре»…

Процветание Марселя, начавшееся в 70-е годы XVI века, объясняется множеством причин: притоком сюда французских, английских или немецких товаров по водному пути Роны; выходом из игры Венеции, занятой с 1570 по 1573 год войной с турками; привилегиями, которые худо-бедно принес с собой сердечный союз Его Христианнейшего Величества с турками и берберами. Это процветание связано также с изяществом марсельских и прованских кораблей, нав, галионов, тартан, саэт или барок, согласно их ливорнскому наименованию. Эти названия не должны вводить нас в заблуждение, даже если речь идет о навах и галионах: тоннаж навы «Святая Мария Заступница» в 1597 году189 составляет 700 кантаров (около 60 тонн), водоизмещение другого корабля с таким же названием (самым популярным у марсельских судовладельцев) равно 150 тоннам. Не очень большой навой была и та, которую 5 мая 1596 года захватил в Трапани Педро де Лейва, «inventaque sunt in еа coralla…et alia»*UH 19ü… Нам неизвестен тоннаж марсельских галионов, которые приходят в сирийский Триполи в 1591 году191: это галион «Троица», принадлежащий Николя Сикару (5 апреля 1991 года), галион «Вера», принадлежащий Жоржу де Белле (5 апреля 1591 года) или галион «Святой Виктор», который стоит под погрузкой в Александретте 7 мая 1594 года. Конечно, их невозможно сравнить с прежними славными галионами герцога Прованского192. В 1612 году венецианский консул в Сирии говорит о марсельских судах водоизмещением в 400 ботте193. Часто, как утверждает один марсельский судовладелец, это всего-навсего галионет, который возит бобы, кожи и сыр из Кальяри в Ливорно194. Размеры марсельских саэт в конце XVI века укладываются в пределы от 30 до 90 тонн195. Если летом 1593 года в Антибе строится нава водоизмещением в 3000 сальм (450 тонн), заметим, что она наполовину выкуплена генуэзцем Джованни Баттистой Вивальдо196…

Постепенно эти барки, тартаны, саэты, галионы и галионеты, корабли и навы из Марселя заполонили в течение XVI века морские просторы. В Северной Африке, Испании, Италии не было порта, набережные которого не были бы завалены привезенными ими многочисленными товарами. Венеции они навязывают свои услуги начиная с 60-х годов. Целая флотилия марсельских судов бродит по всему морю, вызывая ненависть больших кораблей. Если в 1574 году197 рагузский грузовой корабль захватывает марсельскую наву, грабит ее, топит вместе со всем экипажем, включая юнгу, не вызвано ли это скорее завистью, чем жаждой наживы? Ведь крупный грузовой торговый флот Рагузы простаивает из-за кризиса перевозок. Рагузские корабли еще пересекают море от Восхода до Заката, от Сицилии до Испании. В конце столетия они пускаются в авантюры, следуя армадам Филиппа И, погибают в Атлантическом океане. Но проходит 10, 20 лет, и Рагуза, как и Венеция, еще в большей степени, чем Венеция, замыкается в тесных водах Адриатики.

В этих ритмических колебаниях нет ничего таинственного и необыкновенного. Все зависит от эпохи и стечения обстоятельств. В конце столетия Марсель располагает многочисленными, хотя и небольшими судами; но в 1526 году в прошении, поданном Франциску I, говорилось, что марсельский порт заполнен «большими нефами, кораблями и галионами», которые могут плавать в Сирию, Египет и Берберию198. Таким образом, в течение столетия положение вещей изменилось. Когда Рагуза, которая, по свидетельству современника, в 1574 году199 располагала еще самыми большими судами на Адриатике, возродилась к более или менее заметной морской жизни после длительного упадка XVII века, она выплеснула в 1734–1744 годах на просторы Адриатики и за ее пределы десятки и десятки небольших судов: это были навы, полакры, фрегатоны, марселианы, фелуки, патакке, vachette, tartaneile, trabaccoli*UI… Как и следовало ожидать, названия, типы судов, их снаряжение изменились200. В самом деле, в XVI веке небольшие суда появляются повсюду, что было следствием роста обменных процессов. Это легкие суденышки Греческого архипелага и барки из Прованса (не только марсельские). Это также 8 карамузалисов, которые в 1599 году уплатили портовую пошлину в Венеции201 и по меньшей мере 5 из которых были приведены их патронами из Митилены; и еще чаще корабли, пришедшие с севера, бертони, как их часто называют. Приток последних наблюдался дважды, перед 1550 и после 1570 года, и самым любопытным в этой истории является указанный двадцатилетний разрыв в промежутке между первым и вторым дуновением XVI века.

Но лишь постепенно мы начинаем ощущать подлинный размах этих проблем. Здесь все имеет значение: рост цен, подъем благосостояния, возможность возвратного фрахта, колебания конъюнктуры… Таковы размышления одного венецианца202, сочинение которого дошло до нас безымянным и без точной даты, хотя оно, несомненно, относится к началу XVII века. Да, в старые добрые времена, когда порядочные люди довольствовались di modesto guadagno*UJ, дела шли лучше. Сегодня, когда всякий движим корыстью, все обстоит иначе. «То, за что теперь нужно заплатить 100 дукатов, когда-то стоило 25». Вывод: с большими венецианскими кораблями покончено; французы, англичане, голландцы наводнили порт loro navili minori*UK; они платят за товары втридорога, подрывают чужую торговлю. Вот если бы можно было прогнать их с Кипра, соль и хлопок которого являются спасительным грузом, la savorna, для возвратного пути! Увы, где добрые времена больших кораблей и плаваний, длившихся 5 месяцев…! Это рассуждение — приведенное в сильно сокращенном виде — показывает, какую горечь венецианец мог испытывать в своем родном городе вследствие утраты средиземноморской монополии на дальние перевозки, а также вследствие общего роста цен, продолжавшегося уже длительное время.

Но на самом деле спад в морской торговле не означал еще заката венецианской экономики. Толпы небольших кораблей, наводнивших в XVI веке Средиземное море, свидетельствуют, напротив, о богатстве Венеции, о возможностях ее сотрудничества с этими пролетариями Атлантики и оплаты их услуг. Мы еще вернемся к этой важной проблеме203.

3. Роль городов

При всем своем очаровании города Средиземноморья похожи на другие и подчинены тем же закономерностям. Как и все остальные, они живут за счет покорения пространства с помощью сбегающихся к ним дорог, за счет освобождения от повинностей и последовательного приспособления к обстоятельствам, происходящего путем медленных или резких изменений. Пчелы из этих ульев улетают далеко, очень далеко. Одного выходца из Рагузы мы встречаем в Потоси, другого — в Диу204, тысячи из них разбросаны по всему свету. Согласно поговорке, которая не лишена справедливости, нет такого места во вселенной, где нельзя было бы встретить флорентийца. Вот марселец в Трансильвании205, венецианцы в Ормузе206, генуэзцы в Бразилии207…

Города и дороги

У каждого города есть свой рынок и свои дороги; жизнь города — движение. Сердце Константинополя — это «базестан»208 с его четырьмя воротами, с его большими кирпичными сводами, с его обычными товарами и предметами роскоши, с его рынком рабов, которых ощупывают, как скотину на ярмарке, которым покупатели плюют в лицо и затем растирают, чтобы проверить, не нарумянили ли их продавцы209. Неважно, находится ли базар в гуще домов — в этом случае он всегда располагается в самой нижней части города, как бы для того, чтобы туда все стекалось естественным путем, — или в стороне, как это происходит в динарийской зоне турецкой колонизации, все города которой — Мостар, Сараево и прочие — имеют «экзобазары»210; совсем недавно так было и в Танжере211. Независимо от своего расположения и формы базар, рынок, город являются точкой пересечения самых разнообразных маршрутов. В Алжир, к Северным воротам 212, Баб-эль-Уэд, с соседнего Атласа спускаются ослики, едва заметные под навьюченными на них вязанками хвороста; у южных ворот, Баб-Азун, располагаются на привал верблюды, пришедшие из Митиджи или с далекого юга; порт кишит корсарскими и торговыми судами, доставившими сливочное масло из Боны*UL, полотно, сукна, лес из Марселя, оливковое масло из Джербы, ароматы из Испании, не говоря уже о товарах, награбленных у христиан по всему морю, о выкупе, поступающем за пленников из Валенсии, Генуи и других мест. Все это служит строительным материалом и пищей для Алжира. Всякий город живет за счет поглощаемого им движения, которое останавливается у его стен и затем продолжается за ними. Привычная картина экономической жизни связана с движением, с дорогами и путешествиями. Даже векселя авторы XVI века сравнивают с кораблями или с корабельными грузами, доставка которых связана с определенным риском, отсюда l'agio*UM, т. е. морская страховка, которая, как они говорят, пропорциональна опасности.

31. Большой стамбульский базар в XVI и XVII веках

Базар, который был сердцем стамбульской торговли, находится примерно гам же, где и Большой базар сегодня. Прежде всего в пего входят два Безестана (от искаженного Бедзазистан, или, как часто говорят, Базестан, со всеми возможными орфографическими вариациями; название происходит от слова Ьеz, «полотно» — первоначально здесь был полотняный рынок). Старый Безестан был построен Мехмедом Завоевателем после взятия Константинополя. Это центральное здание с четырьмя входами и двумя главными улицами, внутри него читается надпись: «Рынок драгоценностей». Новое здание называется Сандал Бедестени (от слова «сандал», обозначающего полушелковую ткань). Вокруг этих двух массивных сооружений располагается ряд торговых и ремесленных улиц. Крупными надписями обозначены дворы ханов (на Западе пишут Khan). Это тщательно охраняемые склады, которые служат для снабжения провизией сераля и города. Здесь продают свой товар оптовые торговцы. План был составлен Османом Ергпном (1945 год) и воспроизведен Робером Мантраном в его книге, которую мы часто цитируем, говоря об Стамбуле.

Если на дорогах возникают помехи, города вымирают и испытывают лишения. Так произошло с Флоренцией в 1528 году: ее связи с Югом прервались после разграбления Рима в 1527 году, каждую неделю она теряла 8 тыс. дукатов, получаемых ранее от римских заказчиков, и 3 тыс., поступавшие от продаж в Неаполе213. Но положение на Севере также было катастрофическим, сношениям с Францией мешала Генуя, а с Германией — Венеция. Флорентийцы были вынуждены снизить производство своих panni garbi214, о fini, о d’oro*UN и использовать ради выживания извилистые контрабандные дороги, вывозя свою продукцию морским путем во Францию и в Лион через Азолу, Мантую и даже Триест и по суше в Германию. Преимуществом территориальных государств, занимающих обширные пространства, является возможность по своей воле затруднять или вообще прерывать сношения между городами и, действуя издалека, нарушать их хрупкое равновесие. Генуя обвиняла Францию в том, что она помогает восставшим корсиканцам, но, как пишет в феврале 1567 года раздраженный этими упреками Фуркво, если Франция желала бы причинить Генуе вред, зачем ей прибегать к таким окольным путям? Она могла бы преспокойно запретить ввоз шелковых тканей и других генуэзских товаров на свою территорию и запретить провансальцам вести торговлю с Генуей и Генуэзской Ривьерой, которую они снабжают хлебом и вином215. В 1575 году, во время смуты в Генуе одной из первых забот в Испании, которая опасалась худшего, было прекратить поступление зерна из Сицилии216.

Население в 1586 году (каждая точка обозначает 10 жителей)

Венецианские лавки в 1661 году (одна точка обозначает одну лавку)

32. Сердце Венеции

Обе приведенные здесь карты, заимствованные из книги D. Beltrami, Storia della popolazione di Venezia, 1954, p. 39 и 53, иллюстрируют одну и ту же проблему — проблему организации городского пространства. Читателю проще всего ориентироваться по изображению Большого канала, посредине которого проходит линия, разделяющая венецианские кварталы; затем следует обратилъ внимание на квадратик моста Риальто, единственного на Большом канале; площадь Сан-Марко; на северо-востоке белое пятно, представляющее Арсенал; па юге остров Сан-Джорджо и Джудекка, отделенные от города широким рукавом Дзаттере; стрелка между Большим каналом и Дзаттере соответствует таможне. Шесть кварталов Венеции: Сан-Марко; Сан-Поло на правом берегу Большого канала, слева от моста Риальто; Кастелло (Арсенал); Санта-Кроче (третий квартал на правом берегу); Каннареджо на северной стороне, где находится Гетто; Дорсодуро. Центр города расположен между Риальто и Сан-Марко. За мостом, в середине черного пятна лавок на втором плане, площадь Риальто, небольшое белое пятно; это место ежедневного сбора купцов. Чрезмерная плотность населения на северо-западе города, в гетто, связана с сегрегационными мерами властей. Кварталы делятся на приходы, границы которых иногда более или менее различимы на каждой из карт.

Все блага, как материальные, так и невещественные, поступают в города по дорогам. Мы говорили об этом применительно к Аугсбургу, наполовину немецкому, наполовину итальянскому городу; с точки зрения архитектуры здесь есть даже генуэзский и венецианский кварталы: первый расположен вдоль реки Лех, второй — вдоль реки Вертах. Возрождение во Флоренции было возможно благодаря притоку художников со всей Тосканы. Возрождение в Риме последовало за призванием в Вечный город художников из Флоренции и из Умбрии. Не будь этого постоянно пребывающего в рассеянии мира, представители которого переходили от одного селения к другому, из одного города в другой, где возвращаясь к наполовину законченной фреске, где работая над картиной или диптихом, надстраивая свой купол над церковью, брошенной предшественником, итальянский Ренессанс никогда не стал бы тем, чем он был. Позднее архитектурные элементы того, что принято называть итальянским барокко, были распространены каменщиками и каменотесами из Альп217, которые нашли применение своим талантам в самых далеких странах и оставили после себя образчики архитектурного стиля и убранства, использовавшиеся поколениями городских и сельских мастеров.

Карта географического расположения городов естественным образом совпадает в целом и в частностях с картой дорожных сетей. Ось, которая проходит от Таранто через Бари до Анконы и от Анконы через Болонью, Модену и Парму до Пьяченцы, а затем заканчивается на реке По, — это сомкнутый строй городов. Другой путь, еще более любопытный и не так часто приводимый в качестве примера, ведет из Медины дель Кампо в Вальядолид, Бургос и Бильбао и соединяет эти чрезвычайно деятельные города: ярмарочный центр; столицу Филиппа II до 1560 года; крупнейший центр торговли шерстью, и, наконец, город моряков и грузоперевозчиков. Проходящая между ними дорога распределила их обязанности, как на поточном производстве.

Понятно, что в западном Средиземноморье большие города теснятся поближе к морю, пространству, связующему всех и вся, в то время как на внутренних территориях городов меньше, что связано с меньшей пропускной способностью обслуживающих их сухопутных дорог. На юге и на востоке Средиземноморья, напротив, большие мусульманские города отступают в глубь территории, что в точности соответствует запросам в высшей степени мощных дорог в пустыне.

Перевалочные пункты

Возникновение больших городов, всегда расположенных на скрещении дорог, вовсе не обязательно вытекает непосредственно из этого факта (хотя, например, Пьяченца, несомненно, обязана своим рождением встрече реки По и римской Виа Эмилиа). Но за счет этого пересечения города живут. Согласно сакраментальной формуле, «их значение вытекает из их географического положения». Встреча дорог иногда предполагает и смену средств передвижения, и обязательную обстановку. В Арле флотилии Роны соединяются с каботажными судами Мартига, Бука*UO и Провансальской Ривьеры, которая обеспечивает перевозки в сторону Марселя. У Вероны начинается плавание по Адидже, которое перенимает в своем нижнем течении эстафету у караванов и карет, прибывающих от Бреннера. В берберском Триполи, в Тунисе или Алжире караваны подступают к морю. Возникновение Алеппо связано не столько с местными ресурсами, сколько с необходимостью складочного пункта между Средиземным морем и Персидским заливом218, с точкой встречи, как говорит Жак Гассо219, товаров из Индии «и сукна, каризеи и других изделий, прибывающих с Запада». Здесь, перед возвышанностями Ливана останавливаются караваны, идущие из Багдада, и уступают место другим караванам, составленным из мулов, лошадей или осликов, тех самых, которые курсируют между Иерусалимом и Яффой, перевозя западных паломников.

Все порты по определению находятся на пересечении наземных и водных путей. В каждом из них к морю примыкает сухопутная дорога или пресноводный источник — чаще всего дорога, поскольку в Средиземноморье реки представляют опасность вследствие наносов, образующихся при их впадении в море, в месте, где нет приливов и отливов. Кроме того, Средиземноморское побережье обычно отгорожено от внутренних территорий возвышенностями, поэтому у каждого порта есть проход в сторону материка. В Апеннинах рядом с Генуей есть целый ряд проходов, в том числе перевал Джови; судьба города связана с этим важнейшим путем. На диком, холмистом берегу, усеянном небольшими приморскими поселками, Генуя длительное время оставалась второстепенным местечком, если не сказать деревней. Конечно, она была удачно расположена под прикрытием скал в крайней точке залива, но изолирована от континента и слабо связана с Великим торговым путем Средних веков, Via Francigena*UP, который вел в Рим через северную часть Апеннин… Второе рождение Генуи произошло только в XI веке, когда ослабло превосходство сарацин на море, и северяне, заинтересованные в европейских торговых путях и имеющие опыт путешествий по горам (прежде всего выходцы из Асти), пришли в Геную в поисках подходящей морской дороги. Назначение Генуи было связано с этими материковыми маршрутами, с освоением перевала Джови220. Но наземный путь всегда сохранял свою важность для развития города. Наряду с Venuta di mare*UQ всегда существовала Venuta di terra*UR, обслуживавшая торговый обмен в обоих направлениях. Такой же вклад, как и генуэзский флот, внесли в процветание города караваны мулов, которым предписано было следовать по его улицам, придерживаясь кирпичной дорожки, вымощенной для них посредине каменной мостовой.

Подобную двойственную картину представляли собой все порты. Марсель был связан с судоходной Роной, Алжир — с Центральным Магрибом, Рагуза, бесспорно являвшаяся детищем моря, никогда, ни на мгновение не порывала с огромным балканским миром, окраины и внутренность которого она хорошо изучила. В свое время Рагуза проявляла интерес к сербским серебряным рудникам, снабжая продовольствием добывающий центр и расположенные рядом с ним города и ярмарки — Ускюб, Прилеп, Призрен, Печ221… В XVI веке сухопутная торговля Рагузы переживала на востоке несомненное обновление222. Рагузские купцы через Боснию и Сербию добираются до Видина; они отвоевывают определенные позиции в придунайских странах; в Ускюпе они основывают замкнутую колонию, которая служит пунктом отправления торговых обозов в Константинополь223; они проникают в Болгарию, доступ в которую издавна был для них затруднен из-за соперничества с генуэзскими торговцами, прибывающими с Черного моря; в Белграде они продают английское сукно турецким офицерам, возвращающимся с венгерской войны; в Адрианополе принимают проезжающих христианских послов; разумеется, они есть и в Константинополе. Поразительное могущество Рагузы в XVI веке связано с этими торговыми колониями, основанными в глубине Балканского полуострова; с сотнями лавок, в которых рагузские купцы выставляют на продажу в кредит или за наличные английскую каризею, венецианское или флорентийское сукно; с путешествиями коммерсантов, закупающих шерсть и кожу и на месте ведущих торги с пастухами; в архивах Рагузы сохранились образчики их длинных и узких записных книг. Жизнь Рагузы нельзя себе представить без ее ужасных дорог, по которым можно добраться до Сараево на севере или, минуя черногорские и албанские вершины, до Ускюпа, важного перевалочного пункта на востоке. В Рагузе соединяются два потока, один из которых движется по балканским дорогам, а другой использует безбрежные морские пути и ведет рагузанцев в XVI веке во все без исключения средиземноморские страны, иногда даже в Индию, часто в Англию и даже, по крайней мере в одном случае, в Перу…

На пути к банку

Торговый обмен, осуществлявшийся с помощью дорог, положил начало медленному процессу разделения труда, из которого выросли города, лишь наполовину оторвавшиеся от деревни и с трудом освобождающиеся от ее цепких объятий. Эти непрестанные усилия оказали свое влияние на внутреннюю жизнь самих городов, координируя разнообразные виды деятельности и преобразуя их изнутри всевозможными способами, в которых можно усматривать общую закономерность только условно.

Отправной точкой этого процесса при всем его многообразии была, очевидно, торговая деятельность вездесущих купцов, имевшая первостепенное организующее значение. В этом можно убедиться на примере Венеции, Севильи, Генуи, Милана, Марселя… В последнем случае это неопровержимая истина, поскольку Марсель располагал лишь несколькими текстильными мануфактурами224 и мыловарнями. То же можно сказать и о Венеции, которая поставляет на Восток свои собственные сукна и шелка, но также шерстяные и бархатные ткани из Флоренции, сукно из Фландрии и каризею из Англии, бумазею из Милана и из Германии, где она черпает также полотно, скобяные изделия, медь… Что до Генуи, то еще в Средние века существовала поговорка: Genuensis ergo mercator*US. Итак, мы можем с полным основанием ввести в нашу классификацию термин «торговый капитализм», понимая под этим одну из форм экономической жизни XVI века, гибкую, чрезвычайно эффективную и вполне современную. Не все участвуют в этом бурном движении, но многие вещи оказываются втянутыми в его мощный водоворот. Потребности крупной торговли, имеющей дело с далекими странами, накопленные в ней капиталы задают тон процессу. Неудовлетворенный торговый спрос способствует оживлению промышленности Генуи, Флоренции, Венеции и Милана, особенно в такой новой и революционной отрасли, как производство хлопковых и шелковых тканей. Классическое положение Поля Манту применимо и к XVI веку: торговля ведет за собой, подталкивает производство. В Средиземноморье оно справедливо более, чем где-либо, поскольку его жизнь заполнена обменом, перевозкой, перепродажей товаров…

Эта коммерческая активность способствует всеобщему оживлению, в том числе появлению ростков промышленной деятельности, которые она уносит в своем потоке, как ветер далеко разносит семена… Но они не всегда находят для себя благоприятную почву. В 1490 году флорентиец Пьетро Дель Бантелла положил в Рагузе начало l’arte di fabricare i panni alti di lana*UT 225; в 1525 году секреты изготовления шелка принес сюда на этот раз местный житель Николо Луккари226. Однако ни то, ни другое производство не получило большого развития, и ремесленники Рагузы довольствовались производством некоторого количества сукна для внутреннего потребления, а также занимались окраской некоторой части транзитных сукон. Подобные же попытки внедрить производство шерстяных и шелковых тканей делались в Марселе около 1660 года, и, как говорит Ботеро, изготовлению шелка227 не мешало отсутствие воды надлежащего качества.

Говоря очень обобщенно, всплески торговой и промышленной активности следуют друг за другом228, поскольку развитие торговли, стимулирующее производство, предполагает (наряду с прочими довольно многочисленными условиями) наличие известного экономического опыта. Монпелье229, промышленный центр южной Франции, имел*UU за собой определенное прошлое, накопленные богатства, капиталы, требовавшие вложения, обзавелся выгодными внешними связями. Обстоятельства, таким образом, давно уже подвели к тому, что Кольбер задумал сделать в XVII веке, а именно поставить на широкую ногу производство сукна, следуя по стопам французской торговли в Леванте. Промышленность в Венеции получила развитие в XIII веке; но, поскольку одновременно набирала обороты поощряемая Синьорией торговля, шедшая в гору гораздо более быстрыми темпами, средневековые промыслы оказались на заднем плане, оттесненные широкомасштабной внешней торговлей. Заметный рост венецианского производства наблюдается довольно поздно, в XV и особенно в XVI веках, благодаря медленному переходу от конторки к мастерской, переходу, который был не просто знамением, а самостоятельным требованием времени. Венеция начала превращаться в промышленный порт. Лишь успехи Франции и Северной Европы в следующем столетии помешали, быть может, окончательному завершению этого преобразования230.

Если развитое производство может выступать в качестве приметы второго этапа городской активности, то банк, вероятно, является признаком третьего. Когда города делают свои первые шаги, все виды экономической деятельности уже существуют в зачатке, в том числе и товарное обращение золота. Но обособление этого вида коммерции происходит позже других; полное и самостоятельное развитие он получает в последнюю очередь. На протяжении длительного времени существует нерасчлененное целое: торговля, производство, финансы переплетены друг с другом и сосредоточены в одних руках. Флорентийская семья Гвиччардини Кореи, у которой брал деньги в долг Галилей, занималась торговлей сицилийским зерном, продажей сукна и перца; семейство Каппони, оставившее нам свои гроссбухи, связано с перевозкой вина, со страхованием судов, а также с выдачей и учетом векселей; у Медичи, которые в основном были банкирами, в XV веке имелись шелкоткацкие мастерские.

Это многообразие и смешение различных видов деятельности были старинным правилом, позволяющим разделить и снизить их риски. Денежная торговля, т. е. кредитование частных лиц (более или менее завуалированное, поскольку Церковь запрещала давать в долг под проценты), открытое финансирование городов и государей, инвестиции (1е accomandite, как говорили во Флоренции), страхование морских перевозок — все эти чисто финансовые операции лишь с большим трудом отмежевывались от остальных. Полное завершение данный процесс получил только в Амстердаме к концу XVII века.

При всем том в XVI веке финансовая деятельность уже достигла высокого развития и породила растущее число специализирующихся почти исключительно на ней банкиров, которых в Испании называли hombres de negocios*UV. В понимании французского XVIII века это были скорее «финансисты», находившиеся на службе у государства. К тому же указанное явление отчетливо наблюдается только в некоторых старых торговых городах, находящихся в расцвете сил. В Венеции, где банки и банкиры появились в XIV, а то и в XIII веке; во Флоренции, где крупные торговые фирмы взяли под свой контроль Европу и Средиземноморье от Англии до Черного моря также в XIII веке; и особенно в Генуе, которая хотя и не была, вопреки утверждению Мишле231, «банком еще до того, как стать городом», но чей Casa di San Giorgio*UW был самым совершенным кредитным учреждением, известным в Средние века. Подробное исследование232 показывает, что в XV веке это был уже современный опередивший свою эпоху финансовый центр, где повседневно практиковались нанесение на векселя передаточных записей и подписание соглашений о выплате процентов, т. е., выражаясь языком современных банкиров, своего рода «ввод кавалерии»*UX. Роль посредника между Севильей и Новым Светом, сразу взятая на себя Генуей, ее окончательный союз с Испанией в 1528 году довершили остальное: она стала первой денежной столицей мира на волне инфляции и процветания, характерных для второй половины XVI века — века Генуи, города, где торговля стала восприниматься как ремесло разночинцев. Nobili Vecchi*UY не брезгуют крупными спекуляциями на перепродаже квасцов, или шерсти, или испанских солеварен. Но торговлю они предоставляют Nobili Nuovi*UZ, а сами довольствуются операциями с золотом и серебром, доходами от ренты и кредитов испанскому королю…

Однако в видимом противоречии с этой простой схемой в Европе в это время появляются многочисленные финансовые центры в самых молодых городах. Но что стоит за этими скороспелыми новообразованиями?

Все те же итальянские банки, для которых стало уже традиционным давать новые побеги. И уже на шампанских ярмарках монеты взвешивают менялы из Сиены, Лукки, Флоренции и Генуи; они же приносят благосостояние в Женеву в XV веке; за ними следуют выходцы из Антверпена, Лиона и Медины дель Кампо. В 1585 году они еще участвуют в создании денежной ярмарки во Франкфурте-на-Майне. В глазах непосвященных их профессии присуще нечто таинственное, даже дьявольское. Около 1550 года один француз выказывает свое удивление по поводу «этих чужеземных купцов или банкиров» (речь идет об итальянцах), которые приезжают с пустыми руками, «налегке, кроме собственной персоны располагая небольшим кредитом, пером, чернилами и бумагой, а также умением обменивать, переводить и пускать названные суммы в оборот из одной страны в другую в зависимости от поступающих к ним известий о тех местах, где деньги будут стоить дороже»233.

Короче говоря, рассеянная по всей Европе горстка осведомленных лиц, ведущих активную переписку, управляет сетью наличного и вексельного обмена и благодаря этому контролирует ход торговых спекуляций. Таким образом, не будем особенно обольщаться на счет «финансового прогресса». Между его центрами наблюдается много градаций и различий; одни из них преимущественно торговые, другие — промышленные, третьи — отчасти денежные. В 1580 году, когда Португалия присоединяется к Испании, испанские дельцы удивляются технической отсталости лиссабонской биржи, исключительно торговой. В Марсель еще в начале XVII века инвестиции посупают из Лиона, Монпелье и Генуи. Рагуза с ее развитой торговлей в финансовом отношении зависит от итальянских городов: в XVII веке все ее богатство вложено в ренты, получаемые в Неаполе, Риме или Венеции. Еще более красноречив пример Венеции. Длинный отчет Cinque Savii*VA, относящийся к январю 1647 года234, показывает, что весь контроль за движением «капиталов», как сказали бы мы, сосредоточен в руках флорентийцев, владеющих домами в городе, и генуэзцев, от которых поступает серебро, — благодаря этому пришельцы управляют денежными переводами. «Переводя» оплату на Венецию, генуэзцы и флорентийцы получают доходы «от обмена» (в особенности на так называемых Безансонских ярмарках, которые реально проводились в Пьяченце) солидных кушей венецианских заимодавцев. Таким образом звонкая монета уходила из города. Пьемонтец Джованни Ботеро представляет себе такое положение вещей, когда в 1589 году проводит сравнение между Генуей и Венецией, склоняясь в пользу последней. В Генуе состояния денежных воротил растут не по дням а по часам, но это наносит ущерб другим полезным занятиям горожан. Замедляется промышленное развитие Генуи (текстильное производство, кораблестроение); жизнь простых генуэзцев, входящих в цехи, становится в целом все более скудной. Венеция отстает от своей великой соперницы и культивирует почти все ремесла в своем лоне. Поэтому ее жители не столь бедны, как в Генуе, и не так велика разница имуществ235.

Городской цикл и спады

Если развитие городской жизни происходит поэтапно, то и в своем упадке она тоже проходит через определенные фазы. Зарождение, рост, закат городов связаны с ритмом перемен экономической жизни. Приходя в упадок, города постепенно расстаются с атрибутами своего могущества. Можно ли считать случайным, что первые признаки недуга, охватившие Геную (появление грузовых судов из Рагузы), затронули транспортные средства, составляющие главные богатства больших городов, в то время как наибольшую жизнеспособность демонстрирует находящаяся на другом конце цепочки банковская деятельность, которая и получила развитие в последнюю очередь? Придя к нижней точке своего падения в XVIII веке Генуя и Венеция остаются все же городами золотых потоков. Не была ли драма Барселоны, разыгравшаяся, по меньшей мере, в XVI столетии, предопределена ее прошлым, не стала ли она, несмотря на бытующие мнения, платой за чересчур быстрое обогащение, не опирающееся на прочный банковский фундамент? Как отмечал еще Капмани236, в начале XVI века город погубило отсутствие денег, обмена, giro*VB.

Развивая, насколько возможно, эту мысль, нельзя ли сказать, что вступление какого-то города в фазу промышленного развития часто свидетельствует о трудностях, переживаемых его средствами сообщения? Нельзя ли предположить, что объем производства в некотором смысле компенсирует эти недостатки коммуникации? Весьма симптоматично, во всяком случае, наблюдаемое нами процветание промышленности в городах, удаленных от моря и вследствие этого испытывающих затруднения в качестве транспортных узлов; таких как Лукка, родина шелкоделия, Милан, Комо или даже Флоренция. То же самое можно отнести к городам, транспортные или торговые связи которых находились в XVI веке под угрозой, будь то Флоренция или Венеция. Станем ли мы, наконец, утверждать, что и оживление банковской деятельности проистекает из затруднений в торговле и промышленности? То есть что один вид деятельности развивается за счет других, а вовсе не обязательно в согласии с ними. Все эти рассуждения не претендуют на то, чтобы дать универсальное объяснение, они представляют собой скорее беглый обзор совокупности проблем, связанных с динамикой городского развития.

Попытка создания примерной типологии

Общая типология городов, представление о которой мы стремились дать выше, остается незавершенной в силу вынужденных причин. Жизнь городов была подвержена самым разнообразным влияниям. Каждый из них принимал участие в жизни особого экономического комплекса. На местном уровне это подразумевает наличие связей с деревней и с соседними городами, независимо от того, кто из них выступал в господствующей, а кто — в подчиненной роли. В глобальном плане это предполагает наличие связей со всем Средиземноморьем в целом или даже со Средиземноморьем в расширенном понимании. Свое воздействие оказывает, наконец, и политическая обстановка. В XVI веке ее изменения приводят к утрате городами прежней независимости, подрывают основы их традиционной экономики, создают в городах и навязывают им новые структуры.

Один историк237, который завершает работу над книгой по типологии городов Кастилии в XVI веке, различает следующие их типы: города чиновников, такие как Гранада и Мадрид — последний рос столь быстро, что снабжение его избыточного населения часто осуществлялось с перебоями, так что, по свидетельству, взятому из переписки 1615 года, «хлеба не было целыми днями и можно было видеть людей, которые искали его на улице с деньгами в руках и просили продать per l’amor di Dio*VC»238; торговые города, такие как Толедо, Бургос и Севилья; промышленные города (в том смысле, что в них появляется современная промышленность в капиталистических формах Verlagssystem*VD, которые характерны не только для Германии) наподобие Кордовы и Сеговии;

центры ремесленных производств, такие как Куэнка; аграрные города, опирающиеся на находящиеся в их орбите окрестные села и зависимые от них, типа Саламанки или Херес-де-ла-Фронтера; города церковников, такие как Гвадалахара; овцеводческий город Сория… Добавим к этому несколько военных городов, в XVI веке так же мало отличимых от других, как на море было трудно отделить торговые суда от военных. Эта классификация показывает, насколько пестрым был облик городов. Остается провести разделение между городами по их значимости независимо от типа и рассмотреть отношения, складывавшиеся между обычными городами и метрополиями (внутри структуры, характерной для Европы).

Впрочем, как только мы заносим рассматриваемый город в подходящую рубрику, он тут же намеревается с ней расстаться. Не имея расположения к финансовой деятельности (хотя у нее есть свои банки), Севилья является в равной степени городом чиновников, рантье и ремесленников; индустрия роскоши громко заявляет здесь о своих правах и кормит пролетариев, которые теснятся по несколько семей в бедных домах, как в пригороде Триана, где делают мыло и щелочь239. Саламанка — сельский город, но она известна еще и благодаря своим ученым занятиям. Падуя, блестящий университетский центр, тоже является аграрной метрополией. Когда-то (до 1405 года) в эпоху противостояния Венеции управлявшие Падуей синьоры Каррара, «чтобы взвинтить цены у своей соперницы», ввели налоги на вывоз кур, каплунов, гусей, яиц, голубей, овощей и фруктов… В силу присущего городам и общеизвестного консерватизма эти поборы, направленные против Венеции, были отменены только в 1460 году240, когда Падуя давно уже находилась в подчинении у республики Святого Марка.

Однако Падуя оставалась наполовину деревенской, и Баярд со своими спутниками в 1509 году застает ее за сельскими трудами. «Каждый день собирают много сена, — рассказывает Преданный служитель, — ив этом квартале нагружают такие большие возы, что они с трудом могут пройти в ворота»241. Подобное же зрелище можно наблюдать в Брешии, где ведущие в Бролетго ворога Сан Стефано представляют собой такой узкий проход, что «quando vi si trova qualche carro di feno о paglia о legne, per li non ponno transitar gli uomini»*VE242. Те же картины, вероятно, можно было видеть в Лучере, подобном же маленьком городке в Апулии, который был ярмарочным центром. К великому огорчению жителей, здесь имелись назначенные маркизом дель Вико капитаны, которые дают массу поводов для жалоб. Они убивают, крадут и играют, и вот одна из их последних пакостей: они «выпустили на территорию города, не дожидаясь разрешенного срока и к ущербу для прочих cittadini*VF, множество свиней… не говоря уже о вреде, который названные свиньи нанесли зерновым, источникам и пастбищам»243. Таким образом, стада свиней пасутся внутри городских стен. Эти картинки деревенской жизни, которые плохо вяжутся с правилами обороны укреплений и с достоинством управителей, показывают, насколько мало города XVI века стремились отделиться от своих сельских окрестностей. Но как бы они существовали в противном случае?

4. Города как свидетели своего времени

Теперь нам следует задать вопрос о представлении, в котором участвуют все эти столь разные города, обладающие собственными оригинальными рецептами сочетания различных видов деятельности. Нам нужно прислушаться к свидетельствам, которые они повторяют, будучи участниками одинаковых или очень похожих процессов, характеризовавших Средиземноморье во второй половине XVI века. Показания городов, которые известны нам лучше всего, согласны между собой: их население растет; и поскольку они набирают силы, то, несмотря на превратности повседневной жизни, которых, разумеется, всегда было в достатке, они неплохо себя чувствуют в долгосрочной перспективе; как бы то ни было, эти города успешно преодолевают трудности и кризисные ситуации, но все они ощущают натиск на свои вольности со стороны территориальных государств, опережающих их в своем росте и старающихся подчинить себе, поглотить или даже, в случае неудачи, привести в расстройство. Эти события возвещают наступление новой политической и экономической эпохи. Средиземноморье в этом смысле опережает свое время.

Демографический рост

Демографический рост244

33. Население городов Кастилии

Мы используем в лучшем случае лишь тысячную долю тех данных об изменениях численности городского населения в XVI веке, которые могли бы быть доступны историкам. Тем не менее в целом мы можем судить о них с достаточной уверенностью. Чтобы читатель мог составить себе более точное представление об этих сдвигах, мы приводим график изменений численности населения в кастильских городах245. Истолковать этот график несложно: все его прямые (исключения только подтверждают правило) ясно свидетельствуют о непрерывном росте вплоть до последних лет XVI века. Примерно та же картина вырисовывается на основании данных, полученных из Италии246, а также европейской и азиатской Турции247. Без особого риска мы можем распространить эти выводы на все Средиземноморье, как мусульманское, так и христианское. И для Европы, и для Средиземноморья характерен такой демографический рост, который послужил основой для всех или почти всех свершений «долгого XVI века». Этот повсеместный прирост затронул в равной степени все города, как малые, так и средние, как крупные, так и незначительные, как ремесленные, так и промышленные, как чиновнические, так и торговые… Между ними нет различий, которые наблюдались в период упадка XVII века248, когда стабильность и рост были уделом избранных, таких городов, как Париж, Лондон, Мадрид и даже Стамбул, а в других местах происходил отток населения. Зато в XVI веке подобных исключений не было, и повсюду заметно оживление городской экономики: в Вероне и в Венеции, в Павии и в Милане затеваются новые стройки, финансируемые как казной, так и частными лицами; в Куэнке и Сеговии ремесленное производство идет в гору; активизируется судостроение на верфях Мандраккьо в Неаполе и на прибрежных отмелях Сорренто и Амальфи. В это всеобщее поступательное движение вовлечены все городские центры, которые в это время находятся на подъеме. При этом во взаимоотношениях городов, в их иерархической структуре и подразделении на ранги нет никаких изменений. Данные этой мало подверженной изменениям урбанистической географии представлены на карте, иллюстрирующей жизненный уровень в городах королевства Гранада в 1591 году249, хотя она основана на сведениях фискальных регистров и поэтому не может считаться полной… Крупные города удерживают свои позиции благодаря более высоким ценам и оплате труда, многолюдству покупателей в лавках, а вовлеченные в их орбиту города-спутники стараются равняться на них, служат им и сами пользуются ими. В функционировании этих планетных систем, столь характерных для Европы250 и для Средиземноморья, не видно никаких сбоев.

Тем не менее на этом небосклоне иногда блестят молнии и гремит гром, что, впрочем, также вполне предсказуемо.

Прежде всего, демографический рост может иметь противоречивые последствия: когда-то он может идти на пользу, а когда-то служить помехой — устанавливать равновесие или нарушать его. Всевозможные старые болячки дают о себе знать и даже обостряются: у XVI столетия не хватает ни сил, ни духу, чтобы побороть их. К тому же не только города хотят управлять миром. Их безраздельному господству в первый период расцвета Европы и Средиземноморья, с XI и XIV век, на пороге Нового времени приходит конец. На арену выходит крупное государство, переживавшее до этого стадию постепенного развития. И наконец, сельское население по-прежнему составляет подавляющее большинство. В XVI веке оно тоже растет, хотя, быть может, более медленными темпами, чем города, куда происходит его отток. Взрывной характер роста городского населения не вызывает сомнения, несмотря на то, что он трудно поддается цифровому выражению251. Численность городских жителей достигает своего пика, хотя этот рост, возможно, не совсем оправдан. Когда в XVII веке начинается снижение численности населения, как это было в Венеции252, данные по которой нам доступны, в городах это явление сильнее выражено, чем в расположенной по соседству с ними сельской местности. Принес ли с собой изменения XVII век? М. Моо253 полагает, что численность населения сельской Франции росла быстрее, чем городской. Приведенное беглое сопоставление позволяет лучше понять судьбу городов в XVI веке, положение которых было ключевым и в то же время неустойчивым.

Старые и новые беды: неурожаи и продовольственные проблемы

XVI век нес городским мирам не одни только радости. Голод и эпидемии преследовали их с удвоенной силой. Из-за малых скоростей и непомерной стоимости перевозок, а также из-за частых неурожаев всякий крупный населенный пункт находился под угрозой голода, который мог разразиться в любое время. Любая перегрузка могла послужить этому толчком. Когда в 1561 году Тридентский собор собрался в третий и последний раз, немедленно встал вопрос о снабжении продовольствием соборных отцов и их свиты, вызвавший справедливую обеспокоенность Рима254 (хотя здесь же проходил торговый путь через Бреннер по реке Адидже, по которому баварский хлеб доставлялся иной раз до самой Вероны). Неурожайные годы были обыденным явлением как в Средиземноморье, так и за его пределами. В 1521 году голод в Кастилии наступает одновременно с началом войны против Франции и внутренним восстанием Comuneros*VG. В этом году, который в Португалии был назван годом Великого Недорода, нехватка хлеба выбивает из колеи и дворян и простой народ. В 1525 году ужасная засуха опустошает Андалусию. В 1528 году свирепствовавший в Тоскане голод вынуждал принимать крайне жестокие меры: Флоренция закрыла свои ворота перед бедствующими крестьянами из окрестных деревень. 1540 год угрожал повторением драмы: флорентийцы намеревались снова закрыть городские ворота и оставить деревню на произвол судьбы, но жители были спасены благодаря кораблям с зерном, прибывшим в Ливорно из Леванта; впрочем, это было равносильно чуду255. В 1575 году в Румынии, обычно богатой хлебом, начался массовый падеж скота, прилетевшие в марте птицы были застигнуты врасплох снегопадом, сугробы были величиной почти в человеческий рост и такие плотные, что комки снега можно было держать в руке. Людей убивали за кусок хлеба256. В 1583 году бедствие затронуло всю Италию, а в особенности Папскую область, жители которой гибли от голода257.

Но обычно от недостатка продовольствия страдали не целые местности, а отдельные города. Особенностью катастрофического 1528 года в Тоскане было как раз то, что голод поразил всю флорентийскую округу, и горожане, как мы уже говорили, были вынуждены закрыть город для окрестных жителей, которые пытались в нем спастись. Во время голода в Перудже в 1529 году хлеба нельзя было сыскать на расстоянии 50 миль от города. Но катастрофы такого масштаба случались редко. Крестьяне получают почти все необходимое для выживания со своих наделов. Зато на пространстве, ограниченном городскими стенами, голод в XVI веке был частым гостем. Во Флоренции, местоположение которой достаточно благоприятно, на 111 неурожайных лет, с 1575 по 1791 год, приходится только 16 лет изобилия258. Моменты острейшей нехватки продовольствия испытали даже такие портовые центры перевозок зерна, как Мессина и Генуя259. Венеция еще в начале XVII века была вынуждена ежегодно тратить огромные суммы на снабжение города продуктами питания260.

Итак, в силу своих потребностей и наличия средств крупными покупателями зерна являлись города. О зерновой политике Венеции или Генуи можно было бы написать целую книгу. Последняя старалась получить доступ ко всем возможным источникам продовольствия, и в XVI веке ее помыслы были обращены в сторону Франции, Сицилии и Северной Африки; Венеция закупала зерно в Леванте, а с 1390 года вела дела с турками, что не мешало ей обращаться к другим поставщикам, в Апулию или на Сицилию. Кроме того, она вводила постоянные ограничения, в частности в 1408, 1539, 1607 и 1628 годах261 был запрещен всякий вывоз хлеба за пределы Венецианского «залива»…

В XVI веке не было ни одного сколько-нибудь значительного города, в котором не имелось бы того, что в Венеции называли удивительно современным именем Хлебной конторы (впрочем, ее бумаги за интересующие нас годы не сохранились). Это было замечательное учреждение262. Контора контролировала не только ввоз зерна и муки, но и их продажу на внутреннем рынке города. Мука подлежала продаже только в двух общественных местах: одно из них находилось около собора Святого Марка, а другое — на Ривоальто263. Дож ежедневно должен был быть осведомлен о количестве запасов на складах. Если выяснялось, что в городе осталось зерна на 8 месяцев или на год, об этом немедленно ставилась в известность Коллегия и принимались меры по закупке хлеба, с одной стороны, конторой, а с другой — через купцов, которые туг же получали для этого денежные авансы. Булочники также находились под контролем: они должны были выставлять на продажу белый хлеб, «выпеченный из хорошего зерна»; вес порций изменился в зависимости от избытка или недостатка снабжения, но цена оставалась всегда одной и той же, этому правилу следовали тогда почти все города Европы.

Нельзя сказать, что во всяком городе была точно такая же хлебная контора, ведь Венеция неповторима; но повсюду существовали свои учреждения, отвечавшие за снабжение зерном и мукой, имевшие разное название и разную организацию. Во Флоренции l’Abbondanza*VH была преобразована при Медичи (которые взяли внешние закупки зерна в свои руки), но она использовалась, по меньшей мере, для решения второстепенных задач, и после bando*VI 1556 года, который считают обычно датой окончания ее деятельности264. В Комо этой цели служили Consiglio Generale*VJ коммуны, Ufficio d’Annona*VK и Diputati di provvisione*VL 265. Если за выработку зерновой политики не отвечал самостоятельный орган, ею занимались доверенные лица в правительстве или в администрации города. В Рагузе, положение которой было неблагоприятным с точки зрения снабжения продовольствием, за ним следили сами ректоры Республики. В Неаполе этой политикой руководил лично вице-король 266.

Меры, которые принимаются перед лицом надвигающегося города, повсюду одни и те же. Действие первое: под звуки труб оглашается запрет на вывоз хлеба из города, число караулов удваивается, производятся обыски и учитывается все наличное зерно. Если опасность возрастает, разыгрывается действие второе: стараются уменьшить число лишних ртов; закрывают городские ворота, как было принято в Венеции; изгоняются чужеземцы, если они не ввезли в город достаточное количество хлеба, чтобы прокормить свою свиту и домашних267. Из Марселя в 1562 году268 были высланы реформаты: таким образом, враждебный гугенотам город оказался в двойном выигрыше. Во время голода 1591 года в Неаполе Университет несет убытки: он закрывается, а студенты разъезжаются по домам269. Кроме того, обычно вводятся ограничения на отпуск хлеба, как было в Марселе в августе 1583 года270.

Но прежде всего, разумеется, городские власти начинают лихорадочный поиск поставщиков зерна за любую цену; сначала они прибегают к обычным источникам. Марсель, как правило, рассчитывает на помощь своих окрестных сел и на милость французского короля или возлагает надежды на «дражайших и возлюбленных друзей» — консулов Арля и даже на лионских купцов. Для того чтобы отправиться еще дальше и прибегнуть к услугам бургундской житницы, а затем доставить зерно в Марсель, необходимо, чтобы суда могли пройти «мосты….не подвергаясь опасности», несмотря на разлившиеся реки Сону и Рону271.

В августе 1557 года инквизиторы Барселоны умоляют Филиппа II разрешить выслать им немного хлеба из Руссильона, по крайней мере для их личного пользования272. На следующий год273 инквизиторы Валенсии просят завезти кастильский хлеб, эту же просьбу они повторяют в 1559 году. Тогда же Верона, в ожидании надвигающегося неурожая, запрашивает у Светлейшей*VM разрешение на покупку хлеба в Баварии274. Рагуза обращается в Герцеговинский санджак*VN, Венеция хочет получить согласие султана на загрузку зерна в Леванте…

Всякий раз это предполагает переговоры, экспедиции, большие расходы, не говоря уже о посулах и подачках для купцов275.

Если все эти усилия не увенчались успехом, на крайний случай остается море, где можно подстеречь корабли, груженные зерном, завладеть ими, а затем, позднее, заплатить хозяевам груза, да еще при этом попытаться оспорить их права… В Марселе однажды были арестованы две генуэзских барки, имевшие неосторожность зайти в порт; 8 ноября 1562 года марсельский фрегат получает приказ останавливать все суда, груженные хлебом, которые появятся у берегов города276. Уже в октябре 1557 года власти Мессины насильно разгружают корабли с зерном из Леванта и Апулии277. Мальтийские рыцари, не очень стесненные в продовольственном отношении, довольствуются регулярным патрулированием берегов Сицилии: они ведут себя точно так же, как корсары из Триполи. Правда, они платят, но блокируют корабли, как настоящие пираты. Однако всех, пожалуй, превзошла в этом смысле Венеция. Как только возникает малейшая угроза ее снабжению, ни один корабль, груженный хлебом, не может чувствовать себя в безопасности в Адриатическом море; одна или две галеры немедленно занимают позиции у Старой Рагузы и под носом у рагузанцев захватывают навы с зерном, загруженные ректорами в Волосе, в Салониках и даже в соседних портах Албании. Иногда венецианцы выслеживают грузовые корабли с зерном у берегов Апулии и заставляют их разгружаться в Корфу, Спалато или прямо в Венеции… Правда, венецианцам не удалось закрепиться на апулийском берегу, где они дважды захватывали плацдарм; они лишились этой жизненно важной житницы, этой богатейшей кладовой растительного масла и вина. Но что с того! Всякий раз, когда это необходимо, Венеция получает доступ к ее запасам добром или силой. Разумеется, Неаполь, за которым стоит Испания, непременно высказывает свой справедливый и бессильный протест: суда, захваченные Венецией, бывают, как правило, зафрахтованы неаполитанцами у нее же. Венецианское самоуправство грозит волнениями городу, переполненному беднотой278.

Все это было чрезвычайно обременительно, но ни один город не мог избежать подобных тяжелых расходов. В Венеции огромные потери списывались со счетов хлебной палаты, которая должны была, с одной стороны, поощрять крупными выплатами купцов, а с другой — продавать приобретенные таким образом хлеб и муку ниже себестоимости. Еще труднее приходилось властям Неаполя, которых страх вынуждал быть не просто щедрыми, но и расточительными. Во Флоренции ценовую разницу погашал великий герцог. Корсиканский Аяччо брал в долг у генуэзцев279. Марсель, не склонный к чрезмерному опорожнению своего кошелька, также делает заимствования, но с оглядкой, и накануне нового урожая запрещает ввоз зерна, чтобы таким образом израсходовать старые запасы, если они есть. Так поступают и многие другие города.

Все эти политические ухищрения иногда оказывались бессильными. Отсюда страдания и разлад. Страдания для наиболее обездоленных, иногда для всех горожан. Разлад поражал городские учреждения и затрагивал иной раз самые основы городской жизни. Могли ли эти замкнутые в себе мирки, эти устаревшие способы ведения хозяйства соответствовать требованиям новой эпохи?

Старые и новые беды: эпидемии

Мы вполне способы составить не совсем совершенную, но красноречивую общую карту распространения эпидемии чумы, которая часто бывала в Средиземноморье непрошеным гостем. Рядом с названием каждого города можно поставить дату постигшего его несчастья. Ни один город не избежал этой участи и не остался бы без такой пометки на карте. Таким образом можно было бы обозначить роль чумы как настоящей «структурной составляющей» столетия. Чаще всего от ее нашествия страдали восточные города. В Константинополе, у грозных ворот Азии, чума была постоянным бичом. Это был главный очаг эпидемий, откуда они распространялись на Запад.

Волны морового поветрия вкупе с голодом приводили к постоянному количественному обновлению городского населения. В 1575–1577 годах в Венеции свирепствовала такая ужасная эпидемия чумы, что она унесла с собой 50 тыс. человек, четверть или треть населения всего города280; с 1575 по 1578 год погибло 40 тыс. жителей Мессины. В 1580 году, по окончании эпидемии, на территории всей Италии бушует смертельная эпизоотия, болезнь del montone о del castrone*VO 281, которая рикошетом задевает и людей. Преувеличенные цифры, приводимые современниками, часто свидетельствуют о страхе, который внушали эпидемии. Банделло говорит о 230 тыс. жертв в Милане в эпоху Лодовико Сфорца282! По словам другого наблюдателя, в 1525 году болезнь унесла 9/10 населения Неаполя и Рима283; в 1550 году — снова половину жителей Милана284; в 1581 году в Марселе спаслось от чумы не более 5 тыс. человек285, а в Риме от нее погибли 60 тыс. человек286… Эти цифры неточны, но они безошибочно указывают на то, что в эту эпоху, когда уровень санитарно-гигиенических и медицинских знаний мало способствовал защите от заражения, любой город мог неожиданно лишиться четверти, а то и трети своего населения287. Все это вполне согласуется с известными картинами улиц, устланных мертвыми телами; ежедневно катящихся по этим улицам катафалков, заваленных трупами, столь многочисленными, что их не успевают хоронить… Подобные бедствия приводили к полному упадку и преображению города. Когда чума в 1577 году выпустила Венецию из своих цепких объятий, это был уже другой город, и им управляли другие люди. Произошла полная смена 288. Было ли то совпадением или нет, но un frate di San Domenico*VP, проповедовавший в Неаполе в марте 1584 года, утверждал, что «с некоторого времени поведение Венеции стало предосудительным, ибо молодежь отобрала бразды правления у стариков» (poiche i giovanni havevano tolto il governo а vecchi…)289.

Рано или поздно раны затягивались. Если Венеция после 1576 года290 не смогла полностью восстановиться, причина этого заключается в неблагоприятной обстановке, складывающейся к началу XVIII века. В самом деле, чума и другие эпидемии обостряются только в эпоху материальных и продовольственных затруднений. Голод и болезни идут рука об руку, эта старая истина была давно известна на Западе. И каждый город с незапамятных времен пытался защититься от болезней, прибегая к дезинфекции с помощью ароматических трав, сжигая принадлежащие зараженным вещи, устанавливая для людей и товаров карантин (первый пример в этом отношении подала Венеция), привлекая к этому делу врачей и используя санитарные свидетельства, cartas de salud в Испании, fedi di sanitä в Италии. Богачи, как правило, находили спасение в поспешном бегстве. При первых признаках морового поветрия они скрывались в соседних городах или чаще в своих роскошных загородных домах. «Я не встречал города, вокруг которого было бы столько же ферм и загородных вилл», — пишет Томас Платтер291, приехавший в Марсель в 1587 году. «Причина заключается в том, что во время чумы (приключающейся довольно часто вследствие большого числа приезжих из всех стран), жители укрываются за городом». Под жителями здесь подразумеваются богатые, потому что бедные остаются в зараженном городе, который оказывается как бы в осаде и под подозрением и щедро снабжается извне во избежание больших волнений. Вот где, как замечает Ренэ Берель292, корни старого конфликта, порождающего упорную классовую ненависть. В июне 1478 года293 Венецию поразила эпидемия; в городе, как обычно, тотчас же начались грабежи; дом одного из членов семьи Ка Баластрео был полностью опустошен, как и склад семьи Ка Фоскари и Контора торговых консулов на «Ривоальто». Все из-за того, «hoc tempore pestis communiter omnes habentes facultatem exeunt civitatem, relictis domibus suis, aut clausis aut cum una serva, vel famulo»*VQ… По свидетельству Capucin Charitable*VR, в 1656 году в Генуе наблюдалась точно такая же картина, совпадающая до мельчайших подробностей294.

Однако крупные эпидемии начала XVII века: в Милане и Вероне 1630 года; во Флоренции 1630–1631 годов; в Венеции 1631 года; в Генуе в 1656 года и даже в Лондоне 1664 года выглядят гораздо более тяжелыми, чем катастрофы предшествовавшего столетия. Испытания, выпавшие на долю городов во второй половине XVI века, представляются несколько менее драматичными. Сразу приходят на ум объяснения этому: повышение влажности и похолодание, установление непосредственных связей между Италией и Востоком. Но почему тогда и на Востоке усугубляется ущерб, наносимый чумой?

Города в XVI веке страдают не только от чумы. Они подвергаются нашествию венерических болезней, «потовой горячки», гриппа, дизентерии и тифа. Эти недуги не щадили действующие армии, своего рода передвижные города, еще более уязвимые для болезней. Во время войны в Венгрии (1593–1607 годов) некое подобие тифа, так называемая ungarische Krankheit*VS 295 истребляет немецких солдат, в то время как туркам и венграм она не страшна; болезнь распространяется по Европе вплоть до Англии. Городская среда идеально подходит для передачи заразных заболеваний: можно проследить, как в 1588 году грипп, охвативший Венецию, где он уложил в постель все население, включая полный состав Большого Совета — чего не бывало во время чумы, — перекинулся на Милан, во Францию, в Каталонию, а затем — одним скачком в Америку296…

Частые эпидемии внесли свой вклад в нестабильность городской жизни, характеризовавшейся «социальным истреблением» бедняков, которое прекратилось в лучшем случае в XVIII.

Неизбежность иммиграции

Другая особенность городов заключалась в том, что необходимый уровень численности наемных рабочих мог в них поддерживаться, а тем более увеличиваться за счет притока рабочей силы со стороны. Преимуществом и обязанностью города, наряду с поглощением потока вечных иммигрантов с гор, берущихся за любую работу, было привлечение для своих нужд множества оборванцев и авантюристов со всех сторон. Рагуза черпала рабочую силу в соседних горах. В регистрах Diversa de Foris*VT можно обнаружить бесчисленные копии договоров с подмастерьями, нанимавшимися для работы на дому на один, два, три года, на семь лет и в 1550 году получавших в среднем ежегодное жалование в три золотых дуката, часто выплачивавшееся по истечении срока контракта. Такой famulus*VU обязуется служить своему хозяину in раrtibus Turcicorum*VV; тот в свою очередь обещает обеспечить его едой и одеждой, а также обучить своему ремеслу297 или выплатить вознаграждение золотом по истечении пяти, восьми или десяти лет с момента заключения контракта298… Хотя в текстах об этом не говорится, сколько же было среди них, наряду с местными жителями, крестьянских детей с принадлежащих Рагузе территорий и даже морлахов, находившихся в зависимости от турок?

В Марселе наиболее распространенным типом переселенцев был корсиканец, особенно Capocorsino*VW. В Севилье армию наемных рабочих (если не считать желающих отправиться «в Индию», прибывающих отовсюду) постоянно пополняли мориски. Они прибывали из Андалусии и рассеивались по большому городу, так что в конце столетия власти стали опасаться волнений уже не в горах, а в самой Севилье, особенно в связи с высадкой англичан299. В Алжире вновь прибывшими были христиане, пополнявшие ряды корсаров и пленных; это беженцы из Андалусии или Арагона (перебравшиеся сюда в конце XV — начале XVI века), ремесленники и лавочники, имя которых сохранилось в названии современного квартала Тагаренов300; и кроме того, многочисленные берберы с соседних гор Кабилии, которые в свое время уже составили основную часть населения. В описании Аэдо это жалкие бедняки, возделывающие сады для богачей и мечтающие получить место солдата в ополчении: только в этом случае они смогут утолить свой голод… Несмотря на предупредительные меры, принимаемые государством, и цеховую подозрительность, во всей Османской империи не было города, куда не устремлялся бы нескончаемый поток иммигрантов из обнищавших или перенаселенных деревень. «Эта нелегальное и доведенная до крайности рабочая сила представляет собой источник дополнительных доходов для богачей, которые задешево приобретают работников для своих домов, садов и конюшен…» Эти несчастные составляют конкуренцию даже рабскому труду301. В Лиссабоне, куда стекается множество людей, хуже всего положение черных рабов. В 1633 году при общей численности населения около 100 тыс. их насчитывалось более 15 тыс.; на праздник Nuestra Senora de las Nieves, Богоматери Снежной, все они выходили на улицы города в набедренных повязках и цветастых одеждах. «Они очень стройны и имеют более красивое тело, чем белые, замечает один капуцин302, — так что голый негр выглядит лучше, чем одетый белый…»

В Венецию иммигранты прибывали из соседних городов (немного затянутый рассказ Корнелио Франджипане, писателя середины XVI века303, посвящен тому, как горько чувствовать себя здесь чужаком, прозябать в безвестности) и с ближних полей и гор (Тициан был родом из Кадоре). Если жители Фриули — Furlani — пригодны для дома и для тяжелой работы, а также для сельского труда за городом, то беспутный люд, который тоже попадался, целиком или почти целиком стягивается сюда из Романьи или из Марке, как говорится в одном донесении в мае 1587 года304: Tutti li homeni di mala qualita, о la maggior parte di loro ehe capita in questa cittä sono Romagnoli e Marchiani. Эти нежеланные и, как правило, нелегальные пришельцы проникали в город ночью, преодолевая обычные препятствия с помощью какого-нибудь barcaruol*VX, который не мог преградить путь в свою лодку людям, часто вооруженным колесной*VY аркебузой, и волей-неволей должен был везти их в Джудекку, Мурано или на какой-то другой остров. Пресекая эти посещения, можно было бы сократить преступность, но для этого требовалось организовать постоянную слежку и держать соглядатаев на месте.

Венеция собирала свою дань и на подвластных ей территориях, и в соседних регионах: они поставляли скорых на расправу албанцев, известных своей лютой ревностью; греков, достойных купцов «греческой нации»305, или бедолаг, которые выставляют на продажу своих жен и дочерей, чтобы преодолеть первые трудности, сопряженные с переездом, а затем привыкают к этой легкой жизни306; морлахов из динарийских Альп: Славонская набережная была не только пунктом отправления… В конце столетия Венеция, как никогда раньше, проникается восточным колоритом благодаря притоку сюда персов, армян307 и турок, которые во второй половине XVI века находили себе пристанище во флигеле дворца Маркантонио Барбаро308, пока в XVII веке не было учреждено fontico dei Turchi*VZ. В Венеции останавливались также на более или менее длительное время еврейские семьи португальскою происхождения, которые отправлялись из Северной Европы (из Фландрии или из Гамбурга) на Восток309. К тому же Венеция давала приют изгнанникам, а впоследствии и их потомкам. Так, в 1574 году здесь еще жили наследники великого Скандербега: «Их род продолжает свое существование… в пристойных условиях»310.

Эти необходимые для города иммигранты не обязательно являются представителями тяжелого или неквалифицированного труда. Часто они приносили с собой новые технические приемы, не менее важные для развития города, чем их собственные персоны. Евреи, которые становились беженцами по религиозным соображениям, а не из бедности, сыграли исключительную роль в распространении этих технических новшеств. Занимаясь после изгнания из Испании торговлей вразнос в Салониках и в Константинополе, они постепенно довели ее обороты до такого уровня, что смогли успешно конкурировать с рагузанцами, армянами и венецианцами. Они внедрили в двух великих метрополиях Востока книгопечатание, промышленное производство шерстяных и шелковых тканей311 и даже, если поверить некоторым слухам, секрет изготовления лафетов для полевых пушек312 — это были ценные дары! Несколько евреев, изгнанных из Анконы по приказу Павла IV, достигли относительного благосостояния в турецком порту Валона313.

Были и другие иммигранты высокого ранга, например, странствующие художники, которых привлекали растущие города, затевающие новое строительство. Или купцы, особенно итальянские купцы и банкиры, которые вдохнули жизнь и даже создали Лиссабон, Севилью, Медину дель Кампо, Лион и Антверпен… Для строительства городского мира требуется самый разный человеческий материал, в том числе и богачи. Город привлекает их, так же как и неимущих, хотя и по другим причинам. При обсуждении сложнейшей проблемы inurbamento*WA 314, вызывающей у историков столько споров, нужно учитывать, что в близлежащий город переселялись не только бедные соntadini*WB, но и феодалы, богатые земельные собственники. Масса материала для сравнения содержится в замечательных работах бразильского историка и социолога Жилберту Фрейри. Первые города Бразилии в конце концов стали притягивать к себе фазендерос и их резиденции. Началось всеобщее переселение в город. То же самое в Средиземноморье: казалось, что город поглощает и аристократов, и их замки. Банделло рассказывает нам об одном сиенском синьоре, у которого был замок в Маремме и дворец в Сиене с полупустым первым этажом и парадными комнатами, где шелк начинает свое триумфальное шествие.

Эти дворцы — великие свидетели той главы истории, которая предшествовала новому исходу богачей из городов, их возвращению в поля, сады и виноградники, этого стремления «буржуа» к природе, столь заметного в Венеции315, Рагузе316, Флоренции317, Севилье318 и довольно распространенного в XVI веке. Это иммиграция сезонная: сеньор, который построил в городе дворец, отныне является горожанином, даже если он часто навещает свой загородный дом. Последний является лишь предметом роскоши и зачастую данью моде. «Флорентийцы, — пишет в 1530 году венецианкий посол Фоскари, — ездят по всему свету; заработав 20 тыс. дукатов, они тратят половину из них на строительство palazzo*WC за пределами города. Следуя этой моде, каждый подражает своему соседу… и они настроили столько загородных роскошных дворцов, что из них можно было бы составить вторую Флоренцию»319. Говоря о Севилье, novelas*WD XVI и XVII веков часто упоминают загородные виллы и устраиваемые на них пышные праздники. На них похожи и quintas*WE вокруг Лиссабона, с парками и ручьями320. Разумеется, эти увлечения и капризы моды могут уступать место более веским мотивам и решениям, имеющим далеко идущие последствия. Применительно к Венеции XVII и еще больше XVIII веков нужно говорить о возрождении интереса богатых горожан к земельной собственности. Прекраснейшие дворцы Венеции во времена Гольдони пребывают в запустении, и вся ее роскошь сосредоточивается в виллах по берегам Бренты. Летом в городе остаются только бедняки, а богачи отправляются в свои владения. Всякий раз когда речь заходит о богачах, не стоит сводить все к моде и капризам. Виллы, загородные дома, где собственник живет бок о бок со своими батраками, бастиды, как их называют в Провансе, были приметами социального наступления городского капитала на землю. Жертвой этого могучего движения становились плодородные крестьянские поля. Мы находим бесспорное подтверждение этому в Рагузе, канцелярские реестры которой сохранили для нас массу договоров с мелкими землевладельцами, а также в Лангедоке, Провансе. В этом можно убедиться воочию с помощью прилагаемой к диссертации Робера Ливе карты провансальской коммуны, расположенной на берегу реки Дюране. Территория деревни Ронье*WF уже в XV веке и тем более позднее была усеяна бастидами, окруженными земельными участками внушительных размеров; в XVI веке они принадлежали forains*WG, т. е. их хозяева не жили постоянно в Бронье. В большинстве своем это экцы, т. е. богатые жители Экса321.

Таким образом, во взаимоотношениях между городом и деревней были свои приливы и отливы. В XVI и XVII веках еще продолжается приток сельского населения в города, причем в этот процесс вовлечены и богатые. Милан в это время становится городом господ и меняет свой облик. В этот же период собственники чифтликов в Турции покидают свои села и своих крепостных и переселяются в соседние города*’. Множество испанских сеньоров в конце XVI века также оставляют свои деревенские владения, чтобы обосноваться в кастильских городах, особенно в Мадриде323. Изменению климата царствования Филиппа III по сравнению с эпохой Филиппа II, наряду со многими другими причинами, способствовало это переселение испанской знати в города, где до тех пор она была только гостьей. Не в этом ли заключено объяснение так называемой реакции, наступившей во времена преемника Мудрого Монарха?

Городские политические кризисы

Все эти трудности, с которыми города сталкивались в своей повседневной жизни, не имели ничего общего с драматическими перипетиями политических конфликтов, в которые время от времени погружал их безжалостный век. Не станем, однако, чрезмерно преувеличивать значение этих волнующих страниц истории. Прежде всего, мы не должны испытывать по отношению к ним те же чувства, судить о них с позиции палача или жертвы, с той же пристрастностью, с какой пизанцы судят о Флоренции; нам следует разобраться в сущности событий, которые, как нам кажется, потрясают города до основания. Ведь государство устанавливает свои порядки, но города продолжают жить той же размеренной жизнью, которую они вели до кризиса, и сохраняют свое значение.

В летописи политической истории занесено бесчисленное множество городских катастроф. Они ломали не только привычный уклад жизни, местные предрассудки и институты власти; под угрозой находились экономические основания, созидательные способности и само благосостояние городских общин. Но на гибель было обречено то, что оказывалось нежизнеспособным; противоречия часто разрешались мирным путем, без драматических сцен, и в недрах смуты вызревали совершенно новые, хотя подчас горькие плоды.

Первые признаки грядущих бурь появляются уже в начале XV века, во всяком случае в Италии, которая и в этом отношении обогнала другие страны. Потребовалось всего несколько лет, чтобы Верона подчинилась венецианцам в апреле 1404 года324; в 1405 году Пиза стала добычей флорентийцев325; в ноябре 1406 года венецианцам покорилась также Падуя326, а затем, в 1426 году Брешия и в 1427 году Бергамо, расположенные на границе миланских владений и ставшие с этих пор надежными форпостами венецианской Терра Фермы на западе327.

Прошли годы; внутренние раздоры, неутихающие распри и сопряженные с ними экономические неурядицы подорвали могущество даже Генуи. За 40 лет с 1413 по 1453 год она пережила 14 переворотов328. Лакомой добычей завладел сначала французский король в 1458 году; затем семейство Сфорца в 1464 году; правда, Генуя избавляется от новых хозяев, затем призывает их повторно: сперва Сфорца, потом французского короля. Однако она утрачивает свои колониальные владения на Черном море. Наконец, Генуя лишается Ливорно у себя под носом. Невзирая на все эти напасти329, чудом ей удалось выстоять. При Франциске I она перешла было под опеку Франции, но Андреа Дориа порвал с ней и заключил союз с испанцами в 1528 году; в конце концов утвердилось олигархическое государственное устройство330. Но до тех пор генуэзцы твердо стояли на страже своих владений и даже зарились на чужие. В 1523 году генуэзское ополчение заняло Савону; в 1525–1526 годах331 захватчики учинили в ней расправу, разрушили волнорез, засыпали гавань, а затем, после попытки восстания горожан, которые готовы были переметнуться даже к туркам332, в 1528 году снесли городские башни и собирались построить цитадель333. Но к этому времени уже случилось несколько гораздо более серьезных катастроф. Непоправимым бедствием было падение Константинополя в 1453 году, символичное во многих отношениях; в 1472 году Барселона сдалась войскам Иоанна*WH II Арагонского; в 1480 году французский король без пролития крови стал законным государем Прованса и Марселя; в 1490 году пала Гранада. Эти трудные годы предвещали упадок городов-государств, которые были слишком слабыми, чтобы уцелеть в борьбе против могущественных держав. Судьбы мира находились отныне в руках этих последних. В начале века одни города поглощали другие и расширяли свои территории: Венеция упрочила свои владения на суше, так называемую Терра Ферму, Милан подчинил себе окрестные земли, Флоренция овладела почти всей Тосканой. Но теперь сила была на стороне турок, арагонцев, французского короля и государей соединенных Арагона и Кастилии.

Наблюдались, конечно, вспышки городского сопротивления, хотя и кратковременные: Пиза, завоеванная в 1406 году Флоренцией, освободилась в 1494-м, а в 1509 году снова подчинилась своей сопернице; после этого начался массовый отъезд ее жителей в Сардинию, Сицилию и в другие места334. Кое-где вспыхивают новые очаги борьбы: в 1521 году в Вилаларе перед властью склоняются гордые и могущественные города Кастилии… В 1540 году наступает очередь Перуджи, которая вынуждена уступить главе Церкви в ходе бесславной Guerra del Sale*WI, преследовавшей фискальные цели335… В это же время, около 1573 года, города Неаполитанского королевства лишаются своих последних вольностей просто в силу катастрофического роста их долгов336. Город Аквила в Абруцци был обескровлен, во всяком случае после того, как Филиберт Шалонский в 1529 году разорил его прекрасные castelli*WJ и заставы на 40 миль вокруг337. В начале XVII века Алонсо де Контрерас338, комендант испанского гарнизона, состоявшего из горстки солдат, грубо притесняет здешних старейшин. Эти отголоски споров за первенство были, если угодно, последними искрами того пожара, который полыхал на протяжении двухсот лет.