Помоги проекту - поделись книгой:
Эта история повторялась тысячи раз. В XVI веке вокруг Триполи при сходных обстоятельствах образуются другие государства кочевников, которые пропадают столь же быстро, не успев ничем проявить себя. Но разве на деле они чем-то отличаются по своей природе от столь же случайно возвысившихся государств Альморавидов, Меринидов, наследников Филали*LH, которые изменили лицо марокканского мира? Аль-моравиды за несколько лет дошли от берегов Сенегала до сердца Испании, подступив к стенам Валенсии Сида. Какой блестящий пример выдающегося успеха кочевников!
Но параллельно с этими громкими и кровавыми событиями протекают бесшумные завоевания. В конце Средних веков объектом такого завоевания стала Анатолия34. Когда здесь проезжал Марко Поло, она была охвачена восстаниями крестьян против городов, где жили греческие «лендлорды». Мы уже говорили о грандиозных переменах, которыми сопровождались эти восстания, о том, что крестьяне переходили в ислам и смешивались с турецкими кочевниками, что жители городов в свою очередь обращались в ислам, — так этот мир постепенно заполнялся, успокаивался, входил в привычное русло35. Ведь кочевники тоже пускают корни… Не сумев усвоить методы ведения хозяйства в почти тропических условиях оазисов, они поддаются порой влиянию оседлых средиземноморских жителей, не в силах устоять перед их простыми, зачастую примитивными сельскохозяйственными приемами. Примеры этого встречаются в Марокко.
Итак, переходы из степей к Средиземному морю неоднократно совершались в течение столетий. На сегодняшний день в деле прикрепления кочевников к постоянному месту обитания достигнуты огромные успехи. На пути степных племен выросли непреодолимые препятствия. Тем не менее в 1912 году кочевники Сахары попробовали пойти по стопам Альморавидов под водительством Эль-Хиба, «синего султана», сына марабута Ма эль Айнина. Они с победой вошли в Марракеш, откуда были тотчас же выдворены французскими войсками в пустыню36. В 1920 и в 1921 годах, на этот раз на юге Алжира, французские власти благоразумно приняли в своих лагерях многочисленное племя
Можно привести и другие, не менее драматические примеры. В 1940–1945 годах в Северной Африке, лишившейся привычных транспортных средств, стали снова широко распространяться те способы грузоперевозок, которые использовались кочевниками, причем в больших масштабах, чем это было до войны, и на территориях, расположенных севернее. Грузовые автомобили стали ненужными из-за отсутствия бензина, и зерно стали перевозить, как когда-то, в огромных вьюках, свисающих с обеих сторон по бокам верблюда, в мешках, вытканных женщинами пустыни вручную из верблюжьей или козьей шерсти. Это явление, несомненно, способствовало новым вспышкам забытых в Северной Африке эпидемий, в первую очередь сыпного тифа…
Таким образом, взаимоотношения бедуинов и оседлых жителей не сводятся к вечному противостоянию. Кочевник часто получает возможность поселиться в столь желанном для него доме. Практикуемые в Средиземноморье способы обработки почвы быстро приводят к ее истощению; они наносят ей гораздо больший ущерб, чем пресловутое вытаптывание стадами овец и коз, принадлежащими кочевникам. Поэтому появление последних в определенной местности может быть вызвано необходимостью предоставить земле отдых. «Конечно, кочевники и оседлые жители являются непримиримыми противниками, — пишет один географ38, — но в тоже время они дополняют друг друга и, более того, иногда меняются местами. Своим упрямым желанием обрабатывать одно и то же поле — нелепым в засушливой местности — земледелец, рискнувший обосноваться поту сторону Телля, прокладывает дорогу пастухам; однако, установив свои порядки, обеспечивая безопасность, организовав регулярные и необременительные перевозки груза, кочевники начинают вести оседлый образ жизни, как это происходит сегодня в тунисской степи». Безусловно, усовершенствование приемов сельского хозяйства, распространение современной технологии, использующей севооборот и смену культур, заставляют проститься с кочевой жизнью. Колонизация плоскогорий Тиарета, их превращение в хлебные поля за несколько десятков лет привели почти к полному вытеснению верблюжьих стад, которые раньше там во множестве паслись.
Однако противостояние Средиземноморья и соседствующей с ним пустыни далеко не сводится к соперничеству между лугом и стадом. Здесь сталкиваются разные типы общества, разные типы ведения хозяйства, разные цивилизации и образы жизни. По мнению русских историков, каждому наступлению степи предшествует изменение общественной структуры населяющих ее народов, их переход от первобытной стадии к «феодализированным» формам жизни39. Хорошо известно также, какую роль в завоевательном движении ислама играли всплески религиозного мистицизма. И демографические всплески тоже. Кочевникам на руку все промахи, все слабости оседлых жителей, в первую очередь связанные с приемами их земледелия, но и другие. Не учитывая вольного или невольного содействия уже сложившихся цивилизаций, невозможно понять перипетии этой драмы.
Эмиль-Феликс Готье полагает, что Северную Африку в XVI веке заполонили небывало многочисленные массы кочевников40. В это время на полуострове разразилось несколько кризисов: экономический кризис, нарушивший пути сообщения в Сахаре, и военный кризис, связанный с вторжениями португальцев, испанцев и турок. Последние не без труда установили свои порядки в центре и на востоке Магриба, поскольку длительный период смут вызвал к жизни драматическую, революционную ситуацию. Беглецы из Андалусии, оттесненные до оазиса Туат, способствовали тому, что в религиозных центрах пустыни началась проповедь войны и ее подготовка. Во всяком случае, знаменательным историческим фактом является смещение центров пропаганды марабутов на юг, столь отчетливо проявившееся в период с XV по XVIII век41. При этом произошла неожиданная вещь: порядок в Марокко был восстановлен шерифами, пришедшими из Суса, то есть, вообще говоря, выходцами из пустыни. Смуты конца XVI века связаны в регентствах Алжира, Туниса и Триполи с волнениями аль-арабов, как называют их испанские источники, то есть арабов-кочевников, которые часто вступали в союз, направленный против турецких захватчиков, с городскими moros*LI. Этим объясняется локальное значение указанных восстаний, которые в последние десятилетия XVI века охватили южный берег Средиземного моря от подступов к Гибралтару до Египта. По-видимому, роль кочевников в Северной Африке возрастает, но не следует ли рассматривать этот факт в русле общего подъема конца столетия, которым характеризовалась не только жизнь кочевников, но и другие сферы? Впрочем, кочевники в конце концов не сумели одержать вверх над артиллерией и ружьями турок и над пушками марокканских шерифов. Они одерживают местные успехи, застают противника врасплох, разносят пожар смуты по огромным территориям. Но последнее слово никогда не остается за ними. Дело в том, что, если, говорить о военном искусстве, правила игры изменились. Кочевники, до тех пор из всех битв выходившие победителями, имевшие несравненную, бесподобную конницу, были вынуждены склониться перед порохом и пушками. Это относится как к казанским татарам на Волге или монголам Северного Китая, так и к кочевым племенам Африки и Ближнего Востока42.
Караваны золота и пряностей
Историю кочевых народов следует отличать от истории Великих караванных путей, дальних маршрутов, ведущих с одного конца пустыни на другой и соприкасающихся со Средиземноморским регионом на протяжении столетий с одной стороны на Дальнем Востоке, а с другой — в местности Блед-эс-Судан, граничащей с Черной Африкой. Разница здесь такая же, как между дальними и каботажными плаваниями. Снаряжать караваны — дело купцов, живущих в городах, то есть в активных экономических центрах, имеющих выход на мировой рынок; снаряжение каравана — это роскошь, это незаурядный поступок, это результат сложного взаимодействия.
XVI век получил караванную торговлю в наследство; ему досталось орудие, изобретенное другими; он сохранил его нетронутым и передал потомкам для использования в том же самом виде. Описания Гобино, Г. Швайнфурта43, Рене Кэйе, Брюньона44, Флаша45 повторяют описание, сделанное Тавернье; все их подробности настолько близки, что совпадают даже с рассказом безвестного англичанина, который следовал около 1586 года за пышным караваном паломников, направляющимся в Мекку46. Караван формировался в местечке Бирка, в трех милях от Каира, через двадцать дней после месяца Рамадан; для участия в нем собралось до 40 тысяч мулов и верблюдов и до 50 тысяч путешественников: купцов, озабоченных сохранностью своего товара и выступающих впереди и притом пользующихся возможностью продать по дороге свои шелка, кораллы, олово, пшеницу или рис, которые пользуются особым спросом в Мекке; и беззаботных паломников, предметом внимания которых являются только собственные персоны и которые образуют арьергард… У этого содружества бедных и богатых имеется свой полководец, «капитан» каравана, и проводники; последние несут ночью зажженные факелы для освещения пути. Дело в том, что предпочтительнее всего двигаться в течение двух рассветных часов, когда можно наслаждаться ночной прохладой. Для защиты от воинственных арабов, живущих на побережье Красного моря, предусмотрен эскорт: двести спаги и четыреста солдат плюс полевая артиллерия, шесть орудий, влекомых двенадцатью верблюдами и предназначенных для того, чтобы наводить ужас на бедуинов и сопровождать своим громом триумфальный въезд в Мекку, to make triumph*LJ, как говорит рассказчик…
17. Караванные пути Сахары в XV–XVI веках
Эта схема в основном заимствована из работы Vitorino Magalhães Godinho, Os descobrimientos e а economia mundial, 1963, которая особое внимание уделяет XV веку. Дороги, ведущие через Северную Африку, в Оран или Тунис, едва намечены. Подъем Алжира начался только во второй половине XVI века. Разумеется, пути ведущие из Магриба в Черную Африку, как и характер торговли, были подвержены изменениям. Важнейший путь в Абиссинию вел по Нилу.
Этот огромный, как мы видим, караван, участники которого преследуют отчасти торговые, отчасти благочестивые цели, движется с хорошей скоростью: трудный переход от Каира до Мекки он совершает за сорок дней. Представим себе, какое множество вьючных животных требуется собирать всякий раз (для снабжения турецкой армии требовалось использовать одновременно от 30 до 40 тысяч верблюдов), какое множество путешественников было вынуждено подчиняться строгой походной дисциплине, довольствоваться захваченными с собой средствами, поскольку по дороге они пополняли только запасы воды и топлива, необходимые для приготовления пищи и для содержания скота… Подобные дорогостоящие и грандиозные мероприятия можно было затевать только в расчете на то, что они окупятся: в Сахаре предметами караванной торговли были соль, рабы, ткани и золото; в Сирии — изысканные пряности, ароматические травы, благовония и шелк. Впрочем, доставка этих товаров была достаточно регулярной.
Вполне вероятно, что объем торговых перевозок в Сахаре в XV–XVI веках в целом вырос, несмотря на то, что португальцы уже совершили свои великие открытия. Закрепившиеся на берегах Гвинеи с начала 1460 годов португальцы, без сомнения, отвлекли на себя часть сахарской торговли; отсюда очевидный кризис в торговле золотом, к которому мы еще вернемся. Этому не противоречит тот факт, что в XVI веке драгоценный металл продолжал непрерывно доставляться по великим сахарским путям в Северную Африку и Египет47, а следовательно, существовал и движущийся на юг встречный поток людей и товаров. Было бы заманчиво объяснить перебоями в поставках золота попытку Салах Рейса, «короля» Алжира, продвинуться в 1556 году до Уарглы, а также рейд паши Джудера, который в 1591 году довел своих марокканцев и испанских ренегатов48 до Томбукту, — предприятие, несомненно, более существенное, потому что для него потребовалось пересечь всю Сахару. Не этим ли походом объясняется прибытие в Марракеш 30 мулов, груженных золотом, которых через три года, в 1594 году, видел там англичанин Мэдок49?
Все это частные наблюдения, составившиеся под впечатлением дошедших до нас документов. Они не позволяют также обрисовать с полной ясностью товарооборот, оживляющий верхнюю долину Нила, по которой пролегает естественный торговый маршрут из Абиссинии в Египет и обратно. По нему прибывают в Турцию страусовые перья, которыми янычары и спаги украшают свои плюмажи50. Это также один из путей доставки золота: тому есть доказательства, относящиеся к XVI веку. Судя по замечанию Тавернье, так было и XVII веке51. В эпоху Филиппа II, в то время как Европа переходит на потребление американского серебра, турецкий ислам живет еще, по всей видимости, за счет африканского золота. Нельзя сказать, чтобы золото поступало сюда в изобилии, поскольку импорт драгоценных металлов из христианского мира постоянно возрастает. Тем не менее любопытно, что в конце столетия Турция пользуется славой страны золота, в то время как сефевидская Персия считается страной серебра52.
На Ближнем Востоке было две основных зоны караванной торговли: по одной из них проходили пути, ведущие в Мекку из Сирии или из Каира; вторая включает в себя маршруты от Алеппо до реки Тигр53. Евфрат, по словам Тавернье, был закрыт для судоходства из-за наличия на нем мельниц, по крайней мере до 1638 года, когда турецкая армия использует эту реку в качестве пути сообщения54. Тигр был судоходным только вниз от Багдада55.
Два пучка дорог протянулись в сторону Индийского океана, один из них ведет в направлении Персидского залива, другой — Красного моря, он заканчивается в египетских портах Тор и Суэц или еще дальше, в Джидде, где собираются паломники и завершаются маршруты плавания, соединяющие Красное море с Индией и Индонезией56. Эти связи существуют на протяжении столетий, и их процветание, начавшееся в XII–XIII веках, продолжается и в XVI веке. Они объединяют морские и караванные перевозки и в зависимости от обстоятельств сопровождаются выпадением отдельных этапов и перевалочных пунктов, обострением конкуренции, но система в целом при этом никогда не страдает и остается действенной. Это не означает, что Средиземноморье и прилегающие к нему со стороны Индийского океана территории представляют собой «единое живое существо», если следовать формулировке Якоба Буркхардта, эффектной, но чересчур категоричной. Без сомнения, в географическом смысле места перехода были предопределены краткостью расстояний от побережий Сирии до Персидского залива и тем более от одного края Суэцкого перешейка до другого. Но такие естественные преимущества тоже не все решают, и пересечение пустыни остается затруднительным мероприятием, требующим приложения значительных усилий.
Таким образом осуществляется контакт двух хозяйственных систем, каждая из которых получает от этого огромную выгоду, хотя и продолжает оставаться самостоятельной и жить за собственный счет. До открытий Васко да Гамы, как и позднее, Индийский океан представляет собой обособленную вселенную, почти полностью обеспечивающую себя ресурсами: зерно доставляется из Диу, хлопчатобумажные ткани — из Камбайи, лошади — из Ормуза, рис и сахар — из Бенгалии, слоновая кость, рабы и золото — с берегов Восточной Африки. Здесь налицо масса возможностей согласовать производство и спрос. Извне в регион поступают только предметы роскоши: с берегов Тихого океана — шелк, фарфор, медь, олово, пряности; с Запада — ткани и, что более важно, серебряные деньги. Громоздкий механизм торгового обмена в Тихоокеанском регионе было бы не так легко сдвинуть с места, если бы не его постоянная потребность в притоке серебра. Средиземноморье знало острый, лихорадочный спрос на перец, пряности, шелк. Но этот спрос, возможно, остался бы неудовлетворенным, если бы не страстная привязанность жителей Индии и Китая к белому металлу… Возникнув в результате крайнего напряжения, левантийская торговля отнюдь не существует сама по себе, не развивается как естественный процесс. Она предполагает сплочение усилий, наличие промежуточных этапов, без которых ее течение было бы нарушено. Сильное потрясение способно вывести из строя всю систему. Представим себе, через сколько рук должен пройти мешок индийского перца или мешок индонезийской гвоздики, чтобы попасть в лавку купца в Алеппо, потом в Венеции, потом в Нюрнберге…
Оазисы
Кочующие стада и их погонщики, купеческие караваны, народы в постоянном движении — вот самые яркие черты засушливого края в представлении жителей Запада.
Но жизнь пустыни протекает не только в движении. Не станем забывать о городах, которые не трогаются с места, и об окружающих их благословенных землях, рукотворных шедеврах сельских цивилизаций, питающихся водой из рек, ручьев или подземных источников. Эти завоевания ближневосточных жителей, ставшие возможными благодаря тысячелетнему труду, начатому бог знает когда и где, давно уже упрочились как в Египте, так и в Месопотамии или в Иране, как в Туркестане, так и на берегах Инда, и распространились в Северной Африке и южном Средиземноморье, обогатившись при этом за счет новых приемов.
Оазисы в жизни людей играют роль миниатюрных плацдармов. Египет в XVI веке представляет собой раздвоенную ленту обрабатываемых земель плюс плохо освоенную человеком дельту Нила. Древняя Месопотамия времен своего рассвета — это всего 20–25 тысяч квадратных километров плодоносящих садов57 — почти точка на карте. Но эти оазисы, настоящие аграрные города, где параллельно улицам струятся оросительные каналы, притягивают к себе людей, как магнит. Об их жизни можно судить по современным садоводческим общинам на юге Алжира, отгороженным земляными валами, за которыми бдительное око властей еще более тиранически, чем на средиземноморских равнинах, следит за соблюдением изощренного водного законодательства. Тесная круговая порука в лесоводческих хозяйствах Ломбардии ничто по сравнению с жесткой регламентацией всех сторон жизни, устанавливаемой кодексом Хаммурапи. Даже в Валенсии, как и в других местах, где потребность в орошении диктует свои строгие законы, существует некая полусвобода. В оазисах обязательным является полное подчинение. Как и классическая равнина, оазис призывает к себе и перемалывает множество людей.
Неблагоприятный климат изнуряет человека, делает его жертвой местных болезней, в первую очередь болотной лихорадки. Когда Белон дю Ман был в Египте, его лицо так искусали комары, что, казалось, будто он болен корью58. Итак, здешняя жизнь требует постоянной подпитки людьми. Задолго до Америки сахарские оазисы ввели в обычай рабство негров. То же самое относится и к Египту, который поддерживал на протяжении всей своей истории непрерывные контакты с Суданом и Абиссинией; отсюда признаки негритянской крови в чертах многих феллахов, живущих на берегах Нила. Что касается Месопотамии, то, по всей видимости, она собирала свою дань с гор, окружающих ее с севера и востока. Не была ли она в Средние века полностью подчинена Персии, которая нашла здесь благодатную почву для насаждения всех цветов своей цивилизации и здесь же разместила свои столицы и свои главные святыни? Говорят, что турки погубили сады в Месопотамии своим нерадением. На самом деле, будучи оторванной от Ирана, Месопотамия лишилась источников пополнения своего населения. Ничто уже не мешало бедуинам приводить свои стада на границы этой вымирающей страны и проводить здесь свои первые опыты начинающего земледельца…
Вот хорошая возможность убедиться в том, сколь непостоянна судьба садов — независимо от того, растут ли они на равнине или в оазисе, — в той мере, в какой они нуждаются в уходе и защите от постоянно угрожающих им врагов: в случае с Месопотамией — от песков, от занесения каналов илом, от прорыва плотин и, наконец, от полудикарей, которые кочуют по соседним степям и способны все истреблять, как саранча. Еще в конце XIX века каждое селение Месопотамии имело свою сторожевую башню и своих караульных, которые оповещали о приближении кочевников59. Да и могли ли бедуины привыкнуть к жизни тропических оазисов с их преимущественно растительной пищей? Как и другие кочевники, они имели атлетическое сложение, худые ноги и широкую грудь, характерные для Brustrasse*LK немецких антропологов. Жители оазисов принадлежат к Bauchrasse*LL — это пузатые крестьяне наподобие Санчо Пансы, раздувшиеся от растительной пищи. Стоит также обратить внимание на ту роль, которую сыграли оседлые жители, пришедшие из Ирана, в истории Ферганы. Именно они, по всей видимости, освоили долину Сырдарьи, выкорчевали непроходимые леса, часто покрывавшие горные склоны, осушили болота, густо заросшие камышом; это дело их рук, к которому непричастны разнообразные кочевые и полукочевые народы, заполонившие окружающие территории60.
Нет никакого сомнения, что оазисы, большие или малые, не были властными центрами. Рано освоенные людьми, они стали питательными островками, на которых выросла восточная цивилизация, одним из порождений которой и стал ислам, появившийся на свет тысячелетия спустя после ее возникновения. Эти уголки с их деревьями, ключевой водой и цветниками стали прообразами «райских садов». Полезные растения и сельскохозяйственные орудия не обязательно появились впервые именно в оазисах, но именно там они прижились очень быстро… Это не означает, что оазисы, как полагает Альфред Хеттнер, лежат в основе всей жизни Востока. Вероятно, географы слишком часто отдают предпочтение только одному из двух противоположных и дополняющих друг друга начал, определяющих жизнь пустыни, и опираются на него в своих объяснениях. Как будто бы эти начала могут быть отделены друг от друга, как будто кочевники не пользуются плодами стабильности городской жизни, а горожане — преимуществами подвижности кочевников, как будто оба эти начала не принимают участия в истории, выходящей за рамки каждого из них, и не служат для объяснения великих и редкостных событий, связанных с возникновением ислама, этого детища пустыни.
Географическое пространство ислама
Ведь «ислам — это пустыня», как подтверждает эссеист Эссад Бей61, это простор пустыни, ее аскетическая суровость, внутренне присущий ей мистицизм, ее преданность неумолимому солнцу, унитарному принципу мифологии; это множество других ощущений человека, затерянного в пространстве. Средиземноморские цивилизации подобным же образом сформировались под влиянием морского простора. Море бороздят корабли и лодки, по пескам бредут караваны и вечно скитающиеся племена. Пустыня, как и море, — это движение, ислам — это движение. Базары и караван-сараи являются такими же приметами исламской цивилизации, говорил Видаль де Ла Блаш, как мечети и минареты62. Неоспоримой однородностью своего человеческого материала пустыня обязана этой мобильности. «Сравните манчжурского татарина, — писал барон де Тотт, — с татарином из Бессарабии. Напрасно вы будете искать различий, обусловленных расстоянием в полторы тысячи миль между ними, — климат их стран мало отличается, образ правления все тот же…»63
Не станем, однако, сводить сложное к слишком простому. Ислам — это реализация совокупности возможностей, обусловленных образом жизни в пустыне, возможностей, дополняющих друг друга и противоречащих друг другу, вытекающих из перечисленных нами географических особенностей. Назовем их еще раз: важнейшие караванные пути; прибрежная зона, так как жизнь ислама протекала в Сахеле, в этих полосах оседлости, обращенных к Средиземноморью и окаймляющих берега Персидского залива, Индийского океана или Красного моря, а также граничащих с суданскими территориями; оазисы и накапливающаяся в них сила, которую Хеттнер считает решающим фактором. Все это входит в понятие «ислама», длинной дороги, которая пробивается через застывшую толщу Старого Света, пересекая ее от Атлантического до Тихого океана. Размах движений не уступает масштабу Рима, собравшего некогда под своей эгидой все Средиземноморье.
Ислам, таким образом, — это исторический шанс, который начиная с VII века использовался для объединения Старого Света. Он взял под свой контроль пути сообщения между густонаселенными территориями Европы в широком смысле, Черной Африки и Дальнего Востока, и это позволило ему с большой выгодой для себя выполнять посреднические функции. Перед всем неугодным или неприемлемым для него путь был закрыт. В этом прочно сложившемся мире, которому недостает внутренней гибкости из-за отсутствия морских путей, ислам становится тем же, чем стала впоследствии торжествующая Европа, то есть господствующей цивилизацией, господствовавшим видом хозяйствования. Его величие имело и слабые стороны: хроническую нехватку людей; несовершенство технологий; внутренние распри, для которых религиозные разногласия были в такой же степени основанием, как и предлогом; врожденную неспособность первой волны ислама овладеть холодными пустынями или, по крайней мере, отгородиться от них на границах Туркестана или Ирана. Это уязвимое место территорий, находящихся по соседству с Джунгарскими воротами или позади них, которым с двух сторон угрожала монгольская и турецкая опасность.
И последняя слабость: ислам довольно скоро оказался в плену своих первых успехов, он упокоился, почувствовав себя повелителем мира, сталь довольствоваться уже приобретенным, не желая лучшего. Обогнув побережье Черной Африки со стороны Атлантического и Индийского океанов, арабские мореплаватели предположили, что круг замыкается где-то в океане, и на этом остановились64…
Эти обстоятельства в XV веке предопределили грандиозный успех турок — второй волны ислама, принесшей с собой другой исламский порядок, опирающийся на ценность земли, на значение всадника и солдата. Этот «северный» ислам благодаря захвату Балкан глубоко внедрился в Европу. Конечным пунктом первого ислама стала Испания. Главный штаб авантюры османов расположился в Европе, в морском городе, которому суждено было овладеть их сердцами и даже предать их. Стремление привязывать к месту, организовывать, планировать, которым одержим Стамбул, является европейской чертой65. Оно втягивает султанов в ненужные конфликты, отвлекая их от подлинных проблем. В 1529 году они прервали уже начатое строительство Суэцкого канала; в 1538-м не уделили должного внимания борьбе с португальцами и ввязались в братоубийственную войну с Персией, с которой их разделяла пустыня; в 1569-м не сумели завоевать низовья Волги и возобновить движение по Великому Шелковому пути, увязнув в бесполезных средиземноморских войнах, в то время как надо было выбираться из этого зачарованного мира: сколько возможностей было потеряно66!..
2. Европа и Средиземное море
От Черного моря до пролива Гибралтар севернее Средиземного моря располагаются земли Европы. В данном, как и в других подобных случаях, историк, желающий провести точные границы, встречает большие затруднения, чем географ. «Европа — понятие неопределенное», — писал Анри Озе. Существа, населяющие этот расколотый или раздробленный мир, его территории отягощены различным историческим наследием. Средиземное море немало способствовало этому расколу, в той мере, в какой его влиянием пронизан юг Европы. Море притягивает к себе континент и дробит его по своей прихоти.
Перемычки и меридиональные дороги
Массив европейских земель, отделяющий голубые средиземноморские воды от других средиземных морей, расположенных на севере — Балтийского, Северного моря и Ла-Манша, — этот массив становится все уже по мере продвижения на запад. Его перерезает ряд меридиональных дорог и естественных перемычек, по сей день играющих первостепенную посредническую роль: русский перешеек, польский перешеек, немецкий и французский перешейки.
На западе Европы Иберийский полуостров располагает подобными же поперечными путями сообщения, но они ориентированы с запада на восток, они тянутся от моря к океану: это дороги, ведущие из Барселоны в Наварру и в баскские провинции вдоль Эбро, а также пересекающий весь полуостров путь из Валенсии в Медину Дель Кампо и в Португалию; кроме того, сухопутные дороги из Аликанте и Малаги в Севилью67, которые короче морских и позволяют не заходить в Гибралтар. Но эти испанские дороги в данный момент нас не интересуют. Особенности их расположения заставляют возвращаться к вечному вопросу: является ли Испания полноправной частью Европы? Воспользуемся лучше линией водораздела, проводимой геологами от Бискайского залива до Кавказа. На наш взгляд, решение подлинной проблемы взаимоотношений Европы со Средиземным морем кроется в рассмотрении путей, лежащих на север от этой линии. Решение подлинной проблемы или, лучше сказать, целого ряда подлинных проблем.
Дело в том, что Европа, лежащая на север от средиземноморского пространства, вовсе не однородна, если она так сильно противится влиянию, исходящему от земель Средиземноморья. По сравнению с южными садами и виноградниками она представляется преимущественно страной густых лесов68, открытых равнин, лугов, широких судоходных рек; плодовые деревья и кустарники, залог средиземноморской жизни, для нее являются исключением. На широких европейских пространствах господствует колесный транспорт, так что Дантышек, путешествующий из Антверпена в Брюгге и Кале осенью 1522 года, записывает, естественно, следующее: ex Antverpia per currus ut hie fieri solet*LM 69. На юге, напротив, преобладают вечные караваны мулов. Будущая королева Испании Елизавета Валуа и ее свита, прибывшие в своих каретах и со своим багажом на испанскую границу в январе 1560 года, пересаживаются на мулов, вереница которых должна была доставить их в сердце полуострова70. То же самое было на полстолетия раньше, в 1502 году, во время первого визита в Испанию Филиппа /I/ Красивого.
Север — страна пива и вообще приготовленных из перебродившего зерна напитков. Об этом говориться уже в «Германии» Тацита. В XVI веке первые пивоваренные заводы были построены в Констанце71; доминиканцы ввели в употребление пиво в Лотарингии; вскоре, как свидетельствуют народные песни, оно проникло и в Англию, одновременно с хмелем — что само собой разумеется — и с Реформацией72. Венецианский секретарь, посланный зимой 1590–1591 годов в Данциг для закупки хлеба, Марко Отгобон, высказывает удивление по поводу прибытия с наступлением лета двух сотен голландских кораблей, плохо оснащенных и вооруженных, за грузом второсортного зерна, gli grani per birra*LN.
Для средиземноморского жителя в диковинку эти страны (и не только Польша), где вино является предметом роскоши и сгоит немыслимые деньги. Оказавшись в 1513 году в Нидерландах, Баярд держал там открытый стол, хотя и не имел большого состояния, но «в какой-то день он потратил на вино 20 экю»73. Если чужеземец, попавший в эти места, является выходцем из Средиземноморья, их обычаи кажутся ему грубыми, лишенными изысканности, а их жители — варварами. Часто добропорядочными «варварами», весьма набожными (как Германия накануне Лютера74 или Нормандия во времена Франциска I)75; честными (тот же Марко Отгобон говорит, что в Польше можно путешествовать Того in mano senza pericolo di essere offeso*LO). Еще одно преимущество этих мест в том, что жизнь здесь дешевле, чем в Италии. В Данциге, замечает наш венецианец, «я, можно сказать, пировал утром и вечером за два талера в неделю на человека»76.
Но не станем обобщать. Средиземноморье нельзя считать только областью преобладания вьючных животных, так же как и расположенные севернее европейские страны, — это не только страны пива и колесных повозок. Во Франции, да и в других местах значительная часть перевозок приходится на долю вьючных животных. Кареты зачастую встречаются только поблизости от городов, в узких границах пригородных дорожных сетей. Но подобными же особенностями отличаются и многие средиземноморские страны. Кроме того, и в Средиземноморье есть отсталые местности, где царят добрые нравы и низкие цены.
Повторим: европейская среда неоднородна. Цивилизованность проникает сюда разными путями и в разное время; очень раннее южное влияние несет на себе бесспорно средиземноморский отпечаток; позднее усиливается воздействие христианского Запада, идущее вдоль линии параллелей — как по морским путям (об этом свидетельствует распространение любекского права в Балтии), так и по суше (магдебургское право распространяется медленнее, но гораздо дальше и настойчивее).
Следовательно, на европейской сцене перед лицом средиземноморского мира предстают совершенно разные по своему происхождению, по уровню своего культурного и экономического развития страны, народы и цивилизации. Отличаясь друг от друга своим возрастом и характерным обличьем, они в разной степени испытывают на себе притягательную силу Средиземноморья.
В целом следует говорить, по меньшей мере, о четырех группах европейских стран, образующих континентальные перемычки по линии меридианов, о четырех исторических коридорах, каждый из которых имеет более или менее прочные связи с теплым морем, несущим богатство. Они связаны также между собой, что вносит дополнительную трудность в их изучение.
Русский перешеек: к Черному или Каспийскому морю
Нетрудно объявить и даже продемонстрировать, что в XVI веке не существовало русской перемычки, перешейка, который был бы связующим звеном и проводником мощных обменных процессов со Средиземноморьем. По пустынным пространствам южной России разъезжают только кочующие шайки крымских татар, которые легко переносятся на своих быстрых конях к границам Северного Кавказа или на берега Каспийского моря, под стены Москвы — они сожгли ее в 1571 году77 — или в долины Дуная, которые они подвергают безжалостному разрушению78. В конце XVIII века русская колонизация застает здесь все то же необъятное безлюдное пространство, по которому бродят немногочисленные воинственные кочевники в сопровождении верблюжьих и лошадиных стад79.
Набеги этих хищников столь же мало способствует заселению бескрайней степи (где нет ни одного города), как плавание корсаров — оживлению морских сообщений. Из-за них эти земли опасно посещать. Великий князь, подчинивший себе казанских и астраханских татар, не может справиться с южными татарами, опорой которых является Крым, со стороны суши защищенный горами, и турки, владеющие здесь несколькими крепостями (в том числе и Каффой). Турки вооружили татар ружьями и пушками, лишив русских единственного возможного для них преимущества80. В то же время татары благодаря своим набегам снабжают дома и поля турок работниками и слугами славянского происхождения. Огромное количество русских и иногда польских рабов прибывает с их помощью в Константинополь, где они продаются по невысокой цене81. Эти походы за живым товаром имеют такой размах, что Джованни Ботеро в 1591 году называет их в качестве одной из причин малонаселенности Руси82. Нехватка людей, объясняет, возможно, и то, что русские в XVI веке решаются подступить к берегам Черного моря: они довольствуются тем, что сами вторгаются в эти безлюдные степи зимой, когда скованные льдом реки не мешают продвижению войск. В начале XVII века русские беглые, казаки, искатели приключений типа гайдуков или ускоков, снаряжают легкие лодки и наносят удары по турецким коммуникациям на Черном море. Уже в 1602 году «польские» казаки курсировали на своей галере в устье Дуная83.
Если русские не проявляют особой активности на юге, то это связано с тем, что они не прилагают больших усилий на этом направлении. Их привлекают экономические успехи Балтики84, от которой они отделены первобытным северным краем, и европейские страны, расположенные неподалеку от них на западе: Польша и Германия. Наконец, их внимание приковано к Каспийскому морю и обращено в сторону Персии. Юго-запад, а не юг является сферой их жизненных интересов.
Русь — это еще не Европа85, но в эту эпоху она европеизируется. Пересекая Альпы, через Чехию и Польшу с Запада до Москвы добираются итальянские архитекторы и строители, проектирующие здесь церкви с куполами-луковицами. С Запада сюда приходит секрет изготовления пороха. Поляки постоянно жалуются на связанные с этим опасности86. Когда царь в 1558–1581 годах87 прибрал к рукам Нарву, открыв себе таким образом «окно» на Балтику, у польского короля появились новые поводы для беспокойства по поводу возможных действий Московита. Единственный способ обуздать его он видит в том, чтобы не выводить его «из состояния варварского невежесгва». Поэтому горожане Данцига, задержавшие английские корабли, направлявшиеся «в Нарву»88, поступили правильно, пишет король Сигизмунд королеве Елизавете 6 декабря 1559 года. Тяжба по этому поводу затянулась и не ограничилась одними англичанами. В июне 1570 года французский корабль из Дьеппа, «Эсперанс», шедший в Нарву, был захвачен данцигскими псевдо-корсарами89. В 1571 году герцог Альба предостерегал германский рейхстаг от продажи пушек и вооружений заклятым врагам немцев и, быть может, всех христиан90. Эти и некоторые другие факты показывают, что центр тяжести русской экономики постепенно смещается на север, но важность для нее сохраняет юг в широком смысле, в особенности юго-восток.
Москву посещают греческие, татарские, валашские, армянские, персидские и турецкие купцы91. Важнейший путь сообщения представляет собой Волга: к низовьям спускаются войска, артиллерия, зерно; вверх по течению идут соль и сушеная осетрина92. После занятия русскими Казани и Астрахани в 1551–1556 годах93 все течение реки оказалось под их контролем, и кратковременные помехи постоянному товарообмену создавали только набеги казаков и ногайских татар94. Когда турки с помощью татар попытались продвинуться к Астрахани (они рассчитывали проложить канал от Дона к Волге и таким образом организовать снабжение своей армии, воюющей в Персии, через Каспийское море)95, эта затея обернулась неудачей в 1569–1570 годах ввиду усиленного сопротивления русских. Этот южный выступ обеспечивает Московии связь с кочевниками на юго-востоке и с Персией, а также развитие ее старинного денежного хозяйства: дань серебром царь получает со своих южных провинций, в то время как из северных областей в казну поступают часто только меха и кожа96. Впрочем, меха являются важной статьей русской торговли на Балканах, в Константинополе и Персии97, после того как в 1570 году благодаря посольству Новосильцева произошло улучшение русско-турецких отношений98.
С точки зрения общей истории интереснее всего продолжавшиеся с 1556 по 1581 год попытки англичан установить связи уже не через Черное море (к чему покушаться на хорошо охраняемый внутренний водоем турок?), но через Каспийское. Эта была серьезная заявка на то, чтобы обогнуть Средиземное море не по водному пути, как это сделали португальцы в 1498 году, а по смешанному сухопутному и морскому маршруту99.
В самом деле, в середине столетия английские суда покидают Средиземное море, и при этом английские купцы лишаются тех преимуществ торгового обмена с Востоком, которые обеспечивали средиземноморские плавания. Стремление англичан принять участие в выгодной торговле с Индией, которая оставалась монополией стран Средиземноморья и Иберийского полуострова, еще более возросло. Лондонское товарищество Merchants Adventurers*LP направляет торговые и разведывательные суда в арктическую зону в надежде открыть новый путь и осуществить кругосветное плавание Магеллана вдоль северных берегов. Один из этих кораблей под командованием Ченслера в 1553 году случайно пристал к берегу в бухте Святого Николая, недалеко от Архангельска. Это событие не осталось без последствий, и вскоре богатства здешнего края: воск, китовый жир, меха, льняное полотно, пенька, моржовый клык, лес и треска потекли в Англию в обмен на серебро и сукна.
Вскоре после этого Moscovie Companie*LQ убедилась в том, что, пройдя через русские земли, можно осуществить первоначальный проект: по Каспийскому морю добраться до пряностей, перца, шелка… В 1561 году английский агент прибыл в Персию со своим товаром, и вскоре подобные путешествия стали регулярными. В течение нескольких лет всевозможные восточные диковинки свозились к верховьям Волги, чтобы поступить затем на суда из Лондона, стоящие в заливе Святого Николая. Но так продолжалось всего несколько лет. Окончательный крах этого проекта был вызван политическими причинами, а также тем, что с 1575 года для англичан снова открылся прямой путь по Средиземному морю. Далекие путешествия к Каспийскому морю и в Персию потеряли для них интерес. Но они тем не менее продолжались: русские не могли отказаться от торговли с Персией, своим главным восточным партнером100; затем, с потерей Нарвы в 1581 году, усилилась их заинтересованность в торговых связях через Архангельск, остававшийся последним «окном», обращенным к великим странам Севера101; сюда тотчас же устремились корабли голландцев102.
Вернемся к затее англичан. Конечно, ею не было охвачено большое количество товаров (хотя она принесла английским купцам неплохие прибыли и вызвала беспокойство у испанцев в Лондоне). Однако речь шла о проблемах средиземноморской жизни в целом, о трудности сообщения между Атлантикой и Внутренним морем и о расширении доступа северян в Средиземноморье. Фактически в течение нескольких лет делались попытки наладить англо-средиземноморскую торговлю через посредство России. Планы авторов этой идеи были гораздо значительнее: речь шла о том, чтобы зайти с тыла, с одной стороны, португальской, с другой — сирийской торговле. В 1582 году в Лондоне еще обсуждалось возможное англо-турецкое соглашение, которое позволило бы перевести маршрут торговли пряностями на Каспийское и Черное моря, поставив в ее центре Константинополь. Этот грандиозный проект на сей раз английской монополии был неосуществим по ряду причин. Любопытно, что, в свою очередь, отец Жозеф*LR около 1630 года помышляет об использовании русского коридора103. Тут уже речь идет, разумеется, не о союзе с турками, а, наоборот, о том, чтобы подорвать их позиции и коммерческие привилегии. Этот проект, как и предыдущий, проливает свет на значение ведущего в Левант русского перешейка и на особый интерес, который представляет исследование континентальных пространств для истории моря. Вспомним о той роли, которую играют те же русские торговые пути в Средние века104 в некоторых занятных итальянских проектах, предшествовавших английскому эксперементу105, а также в более поздних проектах106: при благоприятных обстоятельствах их осуществление смешало бы все карты средиземноморской торговли.
Эти торговые маршруты задают ритм русской экономики и сближают ее со всем мировым хозяйством. Это показано в одном современном исследовании о движении цен в русском государстве XVI века107. Их подъемы и спады связаны с общими колебаниями цен в Европе. Зная о существовании такой связи, можно предположить (оставаясь в пределах благоразумия), что некоторую ответственность за обширный спад XVII века несет внутренняя неустроенность России, в это время раздираемой смутами и преследуемой, по меньшей мере, с 1617 года внешними неудачами108. Невзирая на все эти перемены и на помехи, создаваемые волжской торговле нападениями казачьих шаек на отдельные старицы (караваны*LS), Великий торговый путь не снижает своей активности благодаря перевозкам на речных судах, на вьючных животных, а зимой на санях109.
От Балкан к Данцигу: польский перешеек
От Балкан к Данцигу: польский перешеек110
Коридор, который мы называем польским, не ориентирован или в XVI веке уже не ориентируется на Черное море, он тяготеет к Балканскому полуострову; несколько отклоняясь к западу, он ведет из балтийских стран на Дунай и в некоторых случаях в Стамбул (а возможно, и далее). Следует ли полагать, что Черное море, из генуэзского сделавшись турецким, потеряло свою привлекательность для Польши? И да, и нет. Если активные до этого связи и прервались после взятия турками Каффы (1475 год), Килии (1484 год) и Белграда (1484 год)111, то следует принять во внимание и наступивший кризис левантийской торговли. Доля вины лежит и на татарах, из-за которых южные дороги сделались небезопасными. При этом торговля на дальних маршрутах, которые вели с XIII века от Черного моря, в особенности из Каффы, в Польшу и снабжали ее товарами с Востока, главным образом перцем и пряностями, стала иссякать.
Однако прежние связи сохранились: в середине XVII века Тавернье еще упоминает о повозках, перевозящих грузы от Варшавы до Каффы за 50 дней пути112. Впрочем, не следует переоценивать значения этих старых дорог, как и новых, которые открывают для Польши прямой доступ через Молдавию на Балканы, к турецким и левантийским товарам. Если на польской территории странным образом сформировалась зона свободной торговли, как ее называют, то есть область, на которой расположено минимальное число таможен и пунктов сбора дорожной пошлины, то нельзя забывать и об обширности ее пространства, своими размерами «в два раза превышающего Францию», как сказано в отчете епископа Валансского Карлу IX и Екатерине Медичи о польских делах (1572 год)113. Стоимость сухопутных перевозок здесь чрезвычайно высока. Проделав путь от Кракова до Вильно, ласт (2 т) зерна удваивается в цене114. Таким образом, приходится перевозить все что возможно по воде, использовать постоянные товарные потоки (например, перевозки соли) или возить малогабаритные и дорогостоящие изделия. Все это создает определенные препятствия.
Ситуация в Польше напоминает московскую: здесь преобладает влияние агрессивной экономики Балтийских стран и рыночный спрос расположенных еще дальше Нидерландов, которые покупают пшеницу, рожь и продукты лесного хозяйства. Амстердам издалека диктует цены и влияет на состояние экономики115. В этих условиях роль Данцига возрастает и одновременно остается ограниченной. Это самый процветающий и благополучный город «по эту сторону Датского пролива». Покупать выгоднее всего именно там, замечает в 1591 году один венецианец116, а не в маленьких местечках по соседству с Кенигсбергом или Эльбингом, «поскольку люди, с которыми здесь приходится иметь дело, более надежны, более богаты и не так невежественны, как в других местах». В Данциге также относительно легко решается проблема денежных переводов, осуществить которые можно на ярмарке Святого Доминика, устраиваемой в самом городе, или на ярмарках Святого Варфоломея в Гнезно и Святого Михаила в Познани. Подобные услуги оказывают и банковские конторы Нюрнберга, поручительство которых действует в Вене, Рославле, Кракове и в самом Данциге.
Однако ограниченность роли Данцига проявляется в том, что он выступает в качестве посредника в постоянно превышающем его возможности процессе, имея дело, с одной стороны, с отсталой экономикой Польши и соседних регионов, которую город эксплуатирует во имя священного принципа freie Handel und Kommercien*LT, и, с другой стороны, с Амстердамом, который диктует ему свою волю. Роль Данцига заключается в закупках зерна (а также других товаров, но в первую очередь зерна) на зимних ярмарках, устраиваемых в Торуни (Торн) и в Люблине. Помещики продают здесь собранный урожай (намолоченное зимой зерно поступает на продажу после оттепели, в апреле — мае). Данциг складирует его, проверяет потребительские качества и торопится поскорее продать, поскольку речь идет в лучшем случае о хлебе прошлого урожая, который невозможно долго держать в амбарах. Sono bisognosi di danaro*LU, прибавляет Оттобон, им нужны деньги для новых закупок, для повторных вложений, а также для переводов в звонкой монете в Нюрнберг, обычно под 3 проц. Не в этом ли причина скромности барышей, получаемых данцигскими торговцами, о чем говорит наш венецианец, проживший среди них семь месяцев? Более того, не находятся ли они под двойным прессом притязаний одновременно и продавцов зерна, и его покупателей, голландцев, англичан, французов, португальцев, испанцев и, чуть позже, средиземноморских народов? Иными словами, не зависят ли они от милости поставщиков необходимой наличности, без которой невозможно работать на допотопных рынках Польши и соседних с ней стран? Марко Оттобон говорит об этом, называя два главных фактора данцигской хлеботорговли, определяющих ее конъюнктуру: это прошлогодний урожай, поскольку продается только старое зерно, и португальский спрос (я бы назвал его спросом со стороны стран Иберийского полуострова), который оказывает влияние на рынок благодаря относительной краткосрочности перевозок и возможности выручить наличные деньги, а также благодаря своему большому объему, который не идет ни в какое сравнение с поставками в средиземноморские страны, если не считать кризисных лет в конце столетия117. Наконец, если Данциг в целом довольствуется своей посреднической ролью и пренебрегает развитием собственного флота, это может быть вызвано тем, что достающаяся ему небольшая прибыль собирается с огромного количества проходящего через его руки зерна, почти 80 тысяч тонн в год, начиная с 1562118. Как бы то ни было, для Польши этот город приобретает важнейшее значение; Данциг — это «ее глаз», орган зрения, с помощью которого она может сравнивать себя с миром, разумеется не всегда в свою пользу.
Центр тяжести польской жизни постепенно смещается на север. В 1569 году Польша и Литва заключают унию, до тех пор будучи связанными только благодаря наличию общего государя. В 1590 году столица была перенесена из Кракова в Варшаву119. Стремительное возвышение этого города, в XV веке представлявшего собой только скромную герцогскую резиденцию, свидетельствует о кардинальных экономических, а следовательно, и политических переменах. На исходе столетия Польша ведет борьбу против Швеции и России «на испанский манер», заранее обрекая себя на неудачу, как был обречен на неудачу Филипп И, в конце своего царствования пытавшийся справиться одновременно с Францией и Англией.
Политические и экономические факторы действуют в одном направлении, судя по статистике польской торговли, изученной в работах Р. Рыбарского120. Торговый баланс складывается в пользу поляков, позволяя знати, шляхте, накапливать капиталы благодаря продаже пшеницы, ржи, крупного рогатого скота (быков, откормленных зимой, которых называют дворянскими быками) и всего что возможно, даже дешевого пива, изготовляемого для крестьянского потребления. Все благоприятствует тому, чтобы польские двери оказались открытыми — и они открываются — перед торговцами предметами роскоши, чужеземцами, посещающими польские города и ярмарки, странствующими торговцами из Шотландии, «шкотами»121, которые сопровождают переезды двора и пользуются покровительством вельмож, подобно тому как в колониальной Бразилии своим клиентам еще недавно покровительствовали «маскаты», крупные земельные магнаты, столь же «щедрые и ясновельможные»122, как в Польше.
Но наше внимание привлекают две торговые зоны на юге, одна из которых ведет активный товарообмен с близлежащими регионами, а другая простирается на большее расстояние и плохо поддается контролю.
В первом случае речь идет прежде всего о регулярных поставках из Молдавии и Венгрии вина, которое в Польше практически не производится. Каждый год привоз молодого вина служит поводом для ликования. Во избежание надувательства со стороны хозяев питейных заведений каждый погребок в Кракове должен был иметь на своей вывеске клок соломы или зеленую ветку в зависимости от того, продавалось ли здесь молдавское или венгерское вино123. Во Львов вино привозили из Валахии, где его производили жившие на юге венгерские поселенцы124.
В рамках ближней торговли осуществляются также поставки копытных животных, в основном из Молдавии; это преимущественно крупный рогатый скот, поскольку несметные стада овец, пасущиеся на равнине, регулярно становятся объектом непомерных аппетитов Константинополя. Молдавские быки становятся своего рода ходячей монетой в краю, который получает в обмен на них из трансильванских городов или из Польши низкосортные местные ткани и необходимые в сельском хозяйстве железные орудия: отрезы и лемихи для плуга, серпы, косы, гвозди, а также веревку, шпагат, ремни и конскую упряжь125. Этот обмен производится на пограничных ярмарках, прежде всего в Снятыне, Сипенити и Линтести126. Но белые молдавские быки вывозятся также в Германию, Венецию, как утверждает один историк, в Данциг, откуда начиная с XV века они попадают в Англию. В 1588 году английский посол в Константинополе заключил договор, по которому английское сукно должно было обмениваться на «белый скот», доставляемый через Данциг в Англию127.
Молдавские животные на северных дорогах присоединяются к скотине из Подолии, Галиции, Волыни, Литвы и из самой Польши, из областей, имеющих слаборазвитые торговые связи и производящих хлеб только для собственного потребления, так что единственной статьей экспорта остается скот. Не нуждаясь в перевозочных средствах, длинные гурты скота движутся по направлению к западным городам — из Познани в Лейпциг и Франкфурт-на-Майне. По сведениям Р. Рыбарского128, из Польши ежегодно вывозится от 40 до 60 тысяч голов крупного рогатого скота. Документы, отражающие положение дел на польско-турецкой границе, оперируют, возможно, несколько преувеличенными цифрами в сотни тысяч голов, тем не менее они свидетельствуют о быстром развитии животноводства, напоминающем колониальную Америку и происходящем в сходных условиях: слабо освоенные человеком пространства, огромные болота, лесные чащи, нескончаемые дали и бесконечные вереницы полудиких стад.
На юге, миновав Краков, Львов и Галац, в обход Венгрии с ее частыми войнами, длинный торговый путь достигает Балкан, а затем и Константинополя. В одну сторону по нему движутся меха, кожа, немного янтаря, дешевые польские и дорогие заморские ткани, железо и, возможно, низкосортные монеты129… В обмен на них армянские и еврейские (особенно с 1550 года) купцы, а также турецкие и греческие купцы (константинопольский грек Андреа Каркаканделла130 в 1534 году получил по ходатайству султана право свободной торговли по всей Польше) предлагают лошадей, но чаще пряности и шелковые изделия. Накануне дня Святого Фомы 1538 года в Кракове проходили судебные прения по иску польского купца Станислава Земяния, вернувшегося из Турции, который привез 40 больших кусков камлота petias czambeloti integras*LV, оцениваемых в 10 флоринов каждый; 34 малых куска по 4 флорина; 102 фунта цветов муската; 24 фунта мускатного ореха131. Если мы правильно понимаем его разногласия с заимодавцем, то последний ссудил ему при отъезде из Кракова деньги и товар. К 1530–1531 годам относятся сведения о том, что армянские купцы из Каменца привозят на ярмарку в Люблине шафран и рис из Турции132. В 1548 году Люблин получил привилегию на проведение испытаний различных res aromaticae*LW, привозимых из Греции и Турции133. Развитие ярмарок этого городка свидетельствует о его необыкновенном везении. В нем было удобно останавливаться по пути в Данциг, двигаясь с юга, из Львова к Варшаве, поскольку Люблин не имел прав «перевалочного пункта», прав складирования товаров, в отличие от Львова, который обладал подобной привилегией и защищал ее. Ввоз груза в Люблин и его вывоз зависели только от воли торговцев. Во Львове товары обязательно задерживались и выставлялись на продажу.
В этом городе, где собираются еврейские, левантийские и итальянские купцы, концентрируется также и южная торговля. В 1571 году агент фирмы Юро — торговцев из Валансьенна, переехавших в Антверпен, — направляется из Данцига во Львов, а оттуда в Константинополь134. В 1575 году некий итальянец, находящийся на службе у своих соотечественников, обосновавшихся в Кракове, покупает во Львове вина, мальвазию и мускатель: эти дорогие напитки, как и сладкое греческое вино, пользующееся спросом в городе, происходят, по всей видимости, с берегов восточного Средиземноморья135. Наконец, через Львов довольно регулярно проходит так называемый «польский караван», направляющийся в Константинополь, компания извозчиков и торговцев, которая останавливается в городских ханах*LX при поддержке властей или без оной, но иногда делающая привал в чистом поле, у костра. Однако мы не очень хорошо представляем себе, что доставляют на Босфор эти грубые повозки, запряженные волами136 или лошадьми.
По этим труднопроходимым дорогам путешествует Томмазо Альберти, купец из Болоньи, который оставил нам чересчур короткий отчет о своих странствиях. Он прибыл в Константинополь по морю и покинул его 26 ноября 1612 года, направившись затем через Адрианополь в Добруджу. За компанию со своими турецкими возчиками он заезжает в соседнюю деревню на праздник байрам. Безбрежные румынские равнины оставляют у путника впечатление «сходства с сухопутным морем». Здесь можно заблудиться, если правильную дорогу не указывает колея проехавших ранее повозок. В Яссы путешественники прибывают с первым снегом. Через шесть дней итальянец приезжает во Львов, продает здесь свой товар, покупает другой и весной пускается в обратную дорогу к Константинополю, имея 60 повозок, запряженных 6 лошадьми каждая. 23 марта 1623 года при трудном переходе через Балканы одна из повозок опрокидывается. «Там было тридцать мешков испанских реалов по 500 реалов в мешке, соболя и другие товары». Все это было спасено, и 1 июня обоз добрался до Константинополя, откуда наш торговец выехал 21-го числа. Он направился снова во Львов, куда прибыл 27 июля, потом продолжил свой путь на Краков и, проехав через Прагу, Нюрнберг и Милан, достиг 25 октября Болоньи137.
Несмотря на эти живописные подробности и очевидный дефицит польского торгового баланса на южном направлении, эти контакты не идут ни в какое сравнение с многочисленными обменными процессами, которые с разных сторон связывают Польшу с соседней Германией, Франкфуртом-на-Одере, Нюрнбергом, где покупают меха, или с Силезией, в которой идут постоянные тарифные войны, вызванные иногда неоправданными амбициями вроцлавских купцов138. Южные контакты не идут также ни в какое сравнение с теми направленными по диагонали торговыми потоками, которые идут через Вроцлав (Бреслау), Лейпциг, Нюрнберг, Аугсбург и южную Германию в Италию, достигают Венеции и возвращаются обратно. В июне 1564 года венецианская Синьория договаривается с агентом польского короля о крупной поставке оружия, в том числе ста нагрудников, пятисот пищалей, тридцати алебард139… Из Италии140 беспрерывно приезжают художники, купцы, ремесленники, трое из них основывают в Кракове в 1533 году кирпичный завод141. Отсюда поступают также высококачественные или мнимовысококачественные ткани. В Венеции и Неаполе производятся142 шелка с редким утком, которым придают плотность, пропитывая их клеевым раствором: они известны под названием robba per Polonia*LY. Около 1565 года143 во всей Польше насчитывается от 15 до 20 botteghe d’Italiani*LZ, в том числе принадлежащих семье Содерини, богатейших торговцев. Но постепенно к концу столетия число продавцов и товаров, прибывающих из Италии, все возрастает — этот процесс подобен тому, который мы сможем наблюдать в южной Германии, как будто бы на исходе века нашествие итальянских товаров и торговцев в Центральную, а также в Восточную Европу должно было уравновесить поток северян в Средиземноморье. Итальянские купцы задерживаются в Польше повсеместно и подолгу: в Кракове, во Львове, в Варшаве, Люблине, Сандомире. Наибольшее влияние они оказывают в период с конца XVI до середины XVII века144. Счетная книга одного из таких торговцев за 1645 год145 иллюстрирует его деятельность на польских ярмарках, особенно в Люблине. Здесь указываются денежные суммы, количество, цены и объем перевозимых товаров, а также впечатляющий список продаваемых в Люблине материй всевозможного происхождения: verdegaio a onde*MA кисея из Лондона, verde piano*MB бархат из Флоренции, caravaccia nera*MC из Неаполя, raso azuro piano*MD из Венеции, ткань rosa secchia*ME и raso nero*MF из Лукки… Не так-то легко определить, какие ткани скрываются за этими названиями, и их происхождение, указанное в списке, не обязательно соответствует действительности. Но все это, как и сами записки Томмазо Альберти, свидетельствует о присутствии итальянцев уже значительно позже XVI века. Подобное же замечание можно сделать по поводу соседней Трансильвании, где итальянские купцы, ремесленники, архитекторы, каменщики, каменотесы и военные развивают бурную деятельность146.
Предшествующая схема помогает осмыслить судьбу Польши в целом. В XVI веке ей недостает не столько жизненных сил, о наличии которых говорят многие признаки, но подвижного и развитого денежного хозяйства. Если польское государство по своей сути довольно хрупко и функции короля заключаются «скорее в представительстве, чем во власти»147, причина этого кроется в социальном и политическом устройстве «Республики» и в невозможности накопления больших денежных запасов, а следовательно, и создания современной армии. Защита границ, подвергающихся угрозе со стороны турок и татар, доверена казакам, bandoleros agregados de todas naciones, сборищу головорезов всех национальностей, как говорится в одном испанском тексте148, «людям воинственным, непоседливым и беспокойным, добавлено здесь же, свирепым, способным выносить тяжелейшие трудности и в то же время самым отъявленным негодяям в мире». Во всяком случае это были люди, свободные в своих действиях, не имеющие ничего общего с современной регулярной армией. В январе 1595 года выплата жалованья солдатам, размещенным на границе с Московией, вызывает жаркие дебаты на Сейме, собравшемся тогда в Варшаве. Гем временем солдаты живут грабежом, хладнокровно опустошая приграничные территории от края и до края149, что случается, как нам известно, и в самых благополучных странах Запада.
Экономическими причинами объясняются и вовлеченность польской политики, как мы уже отмечали, в дела северных стран, куда ведут торговые пути; и раздоры с московитами — как по поводу Нарвы и Балтики, так и из-за приграничных территорий, которые четко не поделены между двумя великими державами. Следствием этого является мирный характер польской политики на юге. Турки и поляки определенно не торопятся приступить к противоборству. Участники Священной лиги 1572 года понапрасну теряют время, пытаясь натравить Польшу на султана. Турки, в свою очередь, в 1573 году содействуют избранию герцога Анжуйского польским королем. В 1590 году, накануне войны турок с Империй, англичане выступают в качестве посредников при заключении мирового соглашения между турками и поляками. Последние также демонстрируют свое благосклонность. В январе 1591 года в ответ на жалобы турецкого султана, вызванные грабежами со стороны польских казаков, король, с согласия сеймовой аристократии, соглашается заплатить или, лучше сказать, преподнести туркам cento timpani de zibellini*MG на кругленькую сумму в 30 тысяч флоринов. Правда, для возмещения этих расходов было немедленно решено установить подушный налог в один флорин на 1591 год со всех евреев королевства150.
Таким образом, не объясняется ли этими мирными сношениями на юге сам по себе любопытный факт распространенности в Польше турецкой моды в одежде и роскошных шатров, образцы которых по сей день выставляются в музеях? Можем ли мы после этого недооценивать торговые связи, установившиеся на южном направлении?
Германский перешеек: общая схема
Под германским перешейком мы понимаем всю Центральную Европу в широком смысле, от Франции на западе до Венгрии и Польши на востоке, от Черного моря и Балтики до Адриатики и Тирренского моря на юге. В целом это ряд высокоразвитых стран, связанных между собой процессами обмена и сетями дорог, как показано на карге Ф. фон Рауэрса151, которая позволяет получить о них некоторое представление152.
Рамки этого пространства ограничиваются двумя линиями: одна из них идет от Генуи (точнее, от Марселя) до Лондона, а другая, от Венеции до Данцига; эти очертания, по всей видимости, произвольны, но речь идет лишь об общем эскизе. На юге и на севере границы этого массивного блока Средней Европы определяются побережьем Северного, Балтийского и Средиземного морей. Или, верней сказать, эти обширные морские пространства служат его продолжением. Нет сомнения, что границы Средней Европы справедливо выносят за пределы северных морей, раздвигая их до Швеции (где любопытным образом отразились тенденции венецианской торговли в конце XVI — начале XVII века)153, до Норвегии и особенно до Англии, которая, невзирая на свои амбициозные проекты в Атлантике, остается тесно привязанной к Европе. Одним из главных направлений английской торговли является экспорт сукна, осуществляемый в зависимости от обстоятельств через Эмден154, Гамбург155, Бремен или Антверпен156 (и в некоторых случаях через Руан). Торговля сукном является лишь характернейшим примером того, насколько Англия неотделима от соседнего с ней материка, той его самостоятельной части, которую мы выделяем в данный момент для рассмотрения. Это, бесспорно, зона большой торговой активности, которую можно назвать шедевром экономики, основанной на сухопутных перевозках и напоминающей бурное развитие связей между Севером и Югом в XII–XIII веках благодаря их контактам на ярмарках в Шампани.
18. Дороги немецкого перешейка
Эта карта, составленная Э. фон Рауэрсом и воспроизведенная здесь в мелком масштабе, показывает тем не менее, насколько плотной была дорожная сеть Германии и великих трансальпийских переходов в XVI веке. Такой же запутанный клубок дорог вел на запад, во Францию, хотя в данном случае обозначены только основные его направления. Большие черные точки указывают на города, где располагались перевозчики и транспортные фирмы. Они отчетливо группируются вокруг альпийских дорог и подчеркивают важность основных из этих путей. На карте хорошо видна связь между Прагой и Линцем, о которой не говорится в нашем тексте, но которая подробно проиллюстрирована в статье JosefJanacek, «Die Handelsbeziehungen zwischen Prag und Linz im 16. Jahrh.», in Historisches Jahrbuch der Stadt Linz, 1960.
Общие очертания этого пространства довольно своеобразные: на юге оно сводится к территории Северной Италии, а за пределами Альп, расширяясь, включает в себя большие континентальные пространства. Письмо, отправленное польским королем 25 июля 1522 года в Антверпен, где его с нетерпением ожидает Дантышек, польский посол при КарлеѴ, прибывает только 12 сентября, пропутешествовав почти 50 дней157. Другой пример: путь от Венеции до Данцига, правда, зимний, занимает у Марко Оттобона (1590 год) 39 дней, включая остановки158. Конечно, между цепочкой равнин Пьемонта, Ломбардии и Венето, расположенных недалеко от моря, и обширными территориями севернее Альп нет ничего общего. На юге дороги сближаются на севере они расходятся веером. Таким образом, Лльпы разрезают Среднюю Европу «длинной жирной четрой»159, и обе ее части в разные столетия сильно отличаются своим рельефом и своим значением.
Итак, германский перешеек — это прежде всего Италия, особенно Северная, затем Альпы и огромные равнины и плоскогорья Центральной Европы, заключенные между Маасом и Рейном с одной стороны и Одером и Вислой — с другой. Италия не нуждается в специальном представлении. В этой книге у нас более чем достаточно поводов, чтобы возвращаться к ее городам и весям. Но Альпам, этим удивительным горам, где все процессы протекают как бы естественным путем, следует уделить несколько строк. Альпийская стена создает помехи для Средней Европы, поэтому в ней часто пробиваются бреши. Движение в Альпах затруднено, но оно восстанавливается само по себе. Здешние деревни и общины существуют как бы для того, чтобы помогать пересечению гор, содействовать распространению благотворных обменов далеко на юг и на север.
19. Альпийский барьер
Эта схематическая карта иллюстрирует ограниченность пространства Северной Италии по сравнению с территориями, находящимися но ту сторону Альп. Указанная часть Италии заблокирована с запада, с севера и с востока (Динарийские Альпы). Это кольцо прорывают великие альпийские дороги (идущие через перевалы Мон-Сепи, Симплон, Сен-Готард, Бреннер, Тарвизио и некоторые другие). Основные реки показаны на плане лишь в той части, где они широко используются для судоходства.
Альпы
Именно Альпы демонстрируют пространственную геометрию, в которой соединяются разные типы общества, экономики разных этажей: у верхних пределов культурного ареала находятся отдельные хижины и деревни; в горных долинах — небольшие городки; вдоль русла прорезающих горную толщу рек — маленькие местечки, иногда встречается лавка «ломбардца» и несколько ремесленных мастерских. Наконец, на окраинах гор, по соседству с равнинами, судоходными реками, озерами и ручьями, там, где движение бьет ключом, расположены города предгорий: Женева, Базель или Цюрих, Зальцбург, Филлах или Клагенфург, Суза, Верчелли, Асти, Комо, Бергамо, Брешия или Верона, зачастую ярмарочные центры (Цурцах, Халль, Линц, Больцано), во многих случаях резиденции крупных транспортных фирм (Койре*MH, Кьявенна, Плюр). Все это города-«посредники» между Севером и Югом, где горцы могут найти предметы, необходимые для повседневной жизни, «ходовые ткани для платья, металл для изготовления орудий и, самое главное, соль, которая играет такую роль в разведении скота»160.
Таким образом, существует чисто альпийский кругооборот товаров, людей, животных, стад скота. С этим повседневным движением сливается другое, которое использует этих же людей и эти же средства для переходов с одной стороны горного хребта на другую. Такие переходы были бы невозможны без помощи целых деревень, занятых извозом и доставкой товаров и очень дорожащих своим выгодным соседством с торговыми путями. Примолано, растянувшийся в долине Бренты, в Вичентинских Альпах, в 1598 году представляет собой городок, едва насчитывающий 50 дворов, «почти все жители которого живут за счет доходов, получаемых от доставки товаров на двуколках»161. Можно назвать множество подобных поселков. Как правило, деревни, расположенные вдоль намечающейся или уже обустроенной дороги, сотрудничают между собой, делят тяготы по ее содержанию, распределяют места остановок, обеспечивают перевозку и безопасность путешественников и товаров и, иногда за дополнительную плату, сопровождают их и днем, и ночью… Примером может служить Септимерская дорога162, и не одна она…
В этих условиях все выглядит настолько отлаженным, что дорожное движение осуществляется как бы само собой. Оно не прерывается и зимой, когда может использоваться санный транспорт163. 16 декабря 1537 года один грузоперевозчик из Верчелли принимает в Женеве 132 тюка с товаром, 42 из которых он обязуется доставить к 4 января в Иврею «при условии хорошей погоды». Марко Дандоло, отправляющейся послом во Францию от венецианской Синьории, преодолел перевал на носилках в декабре 1540 года164. Правда, он сохранил об этом малоприятные воспоминания, как и Джироламо Липпомано, который проезжал там же в апреле 1577 года: «лошади и мулы проваливались в снег по брюхо и с трудом выбирались из него», но, добавляет он, «огромные толпы проезжающих пересекают эти места каждый день, направляясь в Италию, во Францию, в Англию, а многие и в Испанию». Деревушка Нова-лезо, в которой не производятся ни хлеб, ни вино, поставляет проводников marroni, которым всегда хватает работы. Вспомним и о несчастной Савойе, стране, не похожей на другие, высокогорья которой «солнце освещает только три месяца в году, а урожай на ее полях бывает не выше, чем сам-друг», и так до Ланслбурга, откуда можно спуститься на санях, и даже до Сен-Жан-де-Морьенна165.
Какой же вывод подсказывают эти и другие более или менее общеизвестные образы, а также сведения, относящиеся к средневековой эпохе и недавно заботливо собранные в досье Алоизом Шульте166? Это вывод о том, что каждый из 21 альпийского перевала может быть доступным для использования. Для этого нужны только соответствующие обстоятельства. Нам известно о множестве подобных попыток, успешных, неудачных и удавшихся частично: перед нашим любопытным взором открываются многочисленные архивы, позволяющие заняться сравнительно-историческим исследованием. Особая заслуга в этом деле принадлежит, естественно, городам и городским купцам. В XIII веке именно миланские торговцы предприняли революционное в ту пору строительство дороги через Сен-Готард; в дальнейшем они использовали для поездок в верхнюю долину Рейна также перевалы Шплюген, Малойю и Септимер, которые приобрели известность в политической истории в XVII веке, во время оккупации Вальтелины.
Эти чересчур близко расположенные друг к другу дороги конкурировали между собой и заменяли друг друга в зависимости от политической или торговой конъюнктуры и даже в связи с превратностями судьбы, которые испытывали на себе пути сообщения, удаленные от Альп. Когда в 1464 году167 Леон получил от короля разрешение на прямую закупку перца и пряностей, это положило конец преимуществам Эгморта и дороги вдоль Роны и принесло выгоду перевалам Мон-Женевр, Мон-Сени, Малый и Большой Сен-Бернар. Крупные и мелкие ссоры, возникавшие по подобным поводам, следовало бы рассматривать через увеличительное стекло. В 1603 году, когда Венеция заключила политический союз с граубюнденцами, была построена дорога от Морбеньо до Кьявенны, которая взяла на себя, к выгоде Бергамо, часть грузооборота миланской провинции. Эта подробность дает повод еще раз убедиться в пристальным внимании, оказываемом Венецией альпийским маршрутам168.
Очевидно, что такие перемены не происходят за один день и что невозможно не считаться с географическими препятствиями и географическими преимуществами, практически неизменными: отсюда необходимость доступа к речным и озерным путям, проходящим по Изеру, озеру Бурже, Женевскому и Констанцскому озерам, по рекам Роне, Рейну, Инну, а с южной стороны — по итальянским озерам, которые имеют определенное значение, по таким рекам, как Адидже, на которой сплаву леса и лодочным перевозкам не мешают даже цепи, натягиваемые местными властями по всему течению. Постоянно действующие преимущества вступают, однако, в конкуренцию друг с другом. Статистика грузоперевозок из Антверпена в Италию в 1534–1545 годах169 говорит о явном приоритете перевала Сен-Готард, удобством которого является его центральное положение: через него проходит путь как в Геную, так и в Венецию. Другой важнейший проход ведет через Бреннер на востоке; этот перевал (1374 м) расположен ниже всех других альпийских перевалов и позволяет воспользоваться двумя различными водными артериями (Инн и Адидже), а также ведет к Венеции; кроме того, через него проходит дорога, доступная для больших немецких повозок — по эту сторону Альп их называют треттони, — которые приезжают после сбора винограда за новым вином из Венето и даже из Истрии. Крупномасштабные закупки вина повторялись каждый год, за исключением 1597-го170, когда Венеция наложила на них запрет, но это довольно редкий случай. Обычно она не мешает свободной торговле, для себя предпочитая оставлять вина, происходящие из более теплых краев, из области Марке или с островов… Благодаря виноторговле с начала XVI века и еще более по его завершении дорога через Бреннер является одной из самых оживленных в Альпах, хотя и не обладает абсолютным первенством. В 1530 году Зальцбургский архиепископ171 преобразовал дорогу через Тауэрн, которая до тех пор была непроезжей и доступной лишь для вьючных животных, в удобный для экипажей путь; провинциальный Тирольский ландтаг, не без основания обеспокоенный судьбой Бреннера, выступает против названного конкурента и пытается склонить римского короля Фердинанда к решительному противодействию, но эти усилия остаются тщетными. Этого примера достаточно, чтобы убедиться в переменчивом жребии альпийских путей сообщения. Человек их строит и ухаживает за ними, а в случае необходимости заменяет одни из них другими.
Третий персонаж, многоликая Германия
По ту сторону Альп раскинулась Европа, покрытая зеленеющими лесами, широкими судоходными реками, дорогами, оживляемыми стуком колес экипажей, а зимой скованная холодом. В 1491 году выпало столько снега, что нюрнбергские купцы могли добираться на санях от своего дома до Женевы172.
Поделиться книгой: