Часть 1. Роль среды

Можно обозревать Германию с юга на север, по линии меридианов или с запада на восток, по направлению параллелей. Последовательность нашего рассмотрения может быть той или иной, но и сама страна предстает в разном обличье.

Если идти вдоль меридианов, то, отправляясь из Италии, нужно остановиться на Верхней Германии, которая, на наш взгляд, простирается до Кельна, Франкфурта и Нюрнберга. Проникнутая итальянским духом и пропитанная южным альпийским вином, она на протяжении столетий связана с городами полустрова во главе с Венецией, Генуей, Миланом, Флоренцией, а также с Римом и Неаполем, Аквилой, где закупают шафран, и всеми прочими городами, которые встречаются по дороге. На юго-востоке средоточием этой Германии является Fontego dei Todeschi*MI 173, Германия в миниатюре, взятая под контроль и одновременно наделенная привилегиями, огромное здание на Canal Grande*MJ напротив моста и площади Риальто, подвергнутое пышной перестройке после пожара в 1505 году. У германских купцов здесь имеются собственные апартаменты174, они складируют здесь товары. Бывает, что Fontego*MK доверху заполнено бумазеей (эта ткань, имеющая хлопчатый уток и льняную основу, произвела текстильную революцию). Здесь скапливаются также медь, олово, серебро, скобяные товары. На север проходят транзитом пряности, перец, москательные товары, хлопок, Südfrüchte (южные фрукты)175. Венецию наводнил также немецкий проезжий люд: путешественники, знатные и не очень, паломники, собирающиеся отплыть на Святую Землю, приказчики типа Якоба Фуггера, художники наподобие Альбрехта Дюрера, студенты и их слуги, приезжающие в Падуанский университет с пищалью за плечами, как некий Бернар Мюллер из Диллингена, которого венецианская стража сочла благоразумным задержать176. Попадаются и солдаты, хотя после Като-Камбрезийского мира (1559 год) как для швейцарских наемников, так и для вюртембергских ландскнехтов славные дни остались в прошлом, по эту сторону Альп. Встречается и народ попроще: пекари, лакеи, сукновалы, половые и прислуга в трактирах и в гостиницах, которые соперничают в борьбе за место с выходцами из Флоренции и Феррары177. В Венеции, естественно, есть немецкие постоялые дворы — «Белый лев», «Черный орел»178, — то же самое и в других итальянских городах: «Сокол» в Ферраре, «Три кораля» в Милане (1583 год)179. Итак, Южная Германия сформировалась и созрела в тени Северной Италии и зачастую под влиянием ее потребностей. На долю немцев в этом разделении труда пришлись второстепенные функции, вспомогательные работы в XIV веке, изготовление дешевых тканей, обработка железа, меди, выделка кож… Без постоянной немецкой подпитки ни генуэзская, ни венецианская торговля, ни деятельность Милана были бы немыслимы. «Венецианцы и немцы, — пишет в 1509 году Джироламо Приули, — мы составляем одно целое благодаря нашей старинной торговле»180. Однако ему следовало бы сказать «итальянцы и немцы».

Это совместная жизнь привела к очень быстрому распространению итальянской цивилизации на Севере, признаки которого еще сегодня заметны даже на фасадах домов181. Эта экспансия сопровождалась явной эксплуатацией со стороны Юга. Но кризисы в Италии иногда оборачивались выгодой для Верхней Германии. Бежавшие из Италии протестанты внедрили в Нюрнберге производство шелковой парчи и бархата182. Крах флорентийских банков в XIV веке отчасти был на руку немецким купцам. Германская цивилизация также получила распространение на Юге, охватив вскоре верховья реки Адидже вплоть до южных границ епархиального центра Тренто. Прибывший туда в 1492 году в качестве епископа венецианец не мог ошибиться: три накрытых стола были quadre more germanico*ML; трапеза началась с салата, мясо и рыба подавались одновременно, вместе с сыром и пшеничным хлебом по баварскому обычаю183.

Если мы захотим теперь пройти по Германии в широтном направлении, начнем с Рейна. По мере продвижения на восток Германия предстает как все более и более молодая страна с постоянно снижающейся плотностью застройки. В XV и в первые десятилетия XVI века быстрый подъем горнодобывающей отрасли привел к созданию новых городов, мгновенно возникших на пустом месте и начавших приходить в упадок с началом конкуренции, которую составил для них белый американский металл в 30-е, а точнее, в 50-е годы XVI века, хотя причиной этого упадка могло быть и само по себе свертывание производства в середине XVI века. В период нового подъема, до конца столетия и позднее, Германия и вообще Центральная Европа переживают всесторонний промышленный рост, одним из наиболее заметных проявлений которого является производство льняного полотна в Чехии, Саксонии и Селезни. Поэтому неверно говорить, что после смерти Лютера (1546 год) в Германии, (а тем более в соседних регионах) начинается спад184. Длительное время соблюдавшийся Аугсбургский мир (1555 год) имел явно благоприятные последствия. Безошибочными признаками этого являются благоденствие и блеск городов, расположенных даже далеко на востоке. В 1574 году Пьер Лескалопье восхищается немецкими городами в Трансильвании. По прибытии в первый из них, Брашов, «который саксонцы называют Кронештадтом», ему кажется, будто он «оказался в Мантуе, так красив этот город, с домами, снаружи расписанными маслом»185.

Два выбранных нами маршрута показали нам две Германии. Третья утвердилось по соседству с Нидерландами, на берегах Северного моря, в Эмдене, Бремене, Гамбурге. Эти города находятся в выгодной близости как к оживленным путям сообщения Атлантики, доходящим до них, так и к Нидерландам (к Антверпену и, во вторую очередь, Амстердаму); они пользуются лихорадочным напряжением, царящим в экономике последних, и даже возникающими там раздорами. Успешно начавшуюся карьеру самого деятельного из этих городов, Гамбурга, не прерывает даже Тридцатилетняя война186. Гамбургские купцы наживаются на Нидерландском восстании; они сохраняют нейтралитет, и, как выражается один из корреспондентов президента Виглиуса*MM, «угождая и нашим и вашим, они получают большие барыши»187. Впрочем, в недрах этой Германии, которая граничит с Нидерландами и имеет выход к водным путям Северного моря, зреют новые настроения, которые охватят всю страну до самых отдаленных ее уголков. На берегах Балтики свои позиции сохраняет старый, во многих отношениях колониальный порядок.

Последовательно изложенные нами тезисы довольно неплохо вписываются в картину, нарисованную в свое время (в 1908 году) историком Иоханнесом Мюллером188. Согласно ему, общий для всей Германии центр, находившийся некогда в Кельне на Рейне, переместился на восток к Нюрнбергу, который находится в сердце страны, между Восточной и Западной Германией, и на полпути с Юга, проникнутого итальянским духом, на Север, куда ветры с Атлантики заносят новые веяния. Таким образом, в центре находится Нюрнберг, а не Аугсбург, город Фуггеров. Отчасти это сказано ради красного словца. Жан-Фран-суа Бержье в своей недавней книге также поддается подобному соблазну: «Южная Германия на заре Нового времени становится подлинным центром тяжести западного мира, в большей степени, чем Северная Италия, Нидерланды, чем Лион или даже Марсель во Франции, чем имперская Вена»189. Это явное преувеличение. Но, в конце концов, не следует рассматривать в качестве предвестников современной эпохи только шумные успехи и новшества, связанные с торговым капитализмом Лиссабона, Севильи и Антверпена, удачно расположенных на берегу моря. Экономический подъем XVI века затронул Европу до самых ее континентальных глубин.

Из Генуи в Антверпен, из Венеции в Гамбург: новые условия товарного обращения

Итак, влияние Средиземноморья распространяется по суше и укрепляется на Севере с удивительным размахом, учитывая скромные возможности тогдашних средств сообщения. Нельзя сказать, чтобы вся территория Северных Альп от Лиона до Вены стала ареной обновления, лихорадочной активности, но она наполнена кипучим движением, более бурным, чем во Франции, особенно если мы включим в рассматриваемую зону Лион как альпийский город и долину Роны. Этой зоне, несомненно, присущи многие современные черты. Многочисленные компании сформировались и пустили корни одновременно в городах Италии, Нидерландов и Иберийского полуострова. Крупные семейные фирмы, отчасти варящиеся в собственном соку, настоящие монстры (Фуггеры, Хохштеттеры, Вельзеры, Аффайтати), уступили место предприятиям умеренных размеров, более многочисленным, а главное, более активным, чем принято считать в общей истории: это фирмы делла Файлле в Нидерландах, о которой рассказывает вышедшая недавно книга190, Торриджани, Бартоломео Виатис (и его компаньон Фюрст) в Нюрнберге и Вроцлаве, Песталоцци, Бартоломео Кастелло в Вене, Монтелупи в Кракове191, если ограничиться только перечислением некоторых итальянских фирм, работавших на исходе столетия за рубежом. К этим именам можно прибавить десятки других192.

Новая черта: эти фирмы занимаются коммиссионной торговлей, опираясь на партнеров, которые представляют их и выполняют их поручения. Это позволяет снизать расходы. «Огромное увеличение числа торговых посредников, — пишет один историк193, — это важная и новая особенность развития коммерции в XVI веке». Приметы такого развития наблюдаются по всей Средней Европе. Одновременно появляются фирмы, специализирующиеся на таких перевозках и ничем другим не занимающиеся. Нам известны крупные транспортные фирмы Антверпена и Гамбурга: Ледереры194, Кляйнхаусы195, Аннони196 и многие другие, часто выходцы из А\ьп. В Лионе197 и в Венеции происходят подобные же изменения. Об этом говорит один недатированный венецианский документ XVII века: «Купцы, которые отправляют товар из Венеции в Ломбардию198 и в Германию, передают его транспортировщикам (conduttori); последние обязуются за сходную цену доставить товары в указанное место неповрежденными и в срок, оговоренный сторонами». Эти conduttori*MN, в свою очередь, пользуются услугами spazzadori*MO, сопровождающих груз, перевозимый на лодках, повозках или вьючными животными, от одного постоялого двора к другому, хозяева которых обеспечивают их лошадьми и подводами199. Последняя подробность: эти conduttori и, несомненно, spazzadori не венецианцы, а «чужеземцы», уроженцы Альп и наверняка северных стран. Как бы то ни было, здесь налицо разделение труда, специализация, рационализация. В XVI веке возникает также почта, причем не только благодаря заслугам великого и знаменитого семейства Таксис, которое получило монополию на доставку писем во владениях Габсбургов200. За этим последовало оживление торговой жизни, открылись возможности для участия в ней начинающих предпринимателей, не располагающих большой наличностью201. На этом же среднеевропейском пространстве зарождается текстильная промышленность капиталистического типа, сыгравшая решающую роль в экономике202 и связанная с удаленными рынками, в частности уже упомянутое производство льняного полотна в Саксонии203, Силезии и Чехии204. Благодаря Нидерландским войнам в Германии и в швейцарских кантонах начался подъем промышленности, производящей шелковые ткани и предметы роскоши средней стоимости205.

Товары, перевозимые на далекие расстояния, должны окупать себя и покрывать путевые издержки за счет достаточно высокой цены; к ним относятся медь, серебро, скобяные изделия, пряности, левантийский хлопок (Венеция по-прежнему оставалась крупным перевалочным пунктом в его поставках на север), шелк, Südfrüchte*MP и, наконец ткани, всегда сохранявшие за собой первое место. В одну сторону шла английская каризея, «один из важнейших столпов торговли во всех частях света», как о ней говорится в венецианском документе 1513 года206, полотно, саржа (из Хондсхоте, затем из Лейдена), букле (из Лилля) «смесовые» ткани (бумазея, бурат*MQ, бомбазин), холсты из германских или швейцарских городов. В другую сторону, из Италии, двигались бархат, тафта, высокосортное сукно, шелковая парча с золотой или серебряной нитью и прочие дорогостоящие материи. Антверпенская фирма делла Файлле открывает филиалы в Венеции или в Вероне, где прядут закупленный на месте шелк-сырец, получая продукт необыкновенного качества207. Объемы сделок фирмы не свидетельствуют о снижении товарооборота, совсем напротив.

Масштабные перемещения товаров предполагают соответствующее движение денег. Они текут с севера на юг и с юга на север208. Поэтому знаменательное событие 1585 года присвоение Франкфурту-на-Майне, который до этого был известен своими ярмарками товаров, звания денежной ярмарки и города, — состоялось очень своевременно. За этим событием последуют другие: основание в 1609 году Амстердамского банка (которое имело мировой резонанс), в 1619-м Гамбургского банка и в 1621-м Нюрнбергского банка209. Все эти факты относятся не к начальному этапу формирования товарного и денежного обращения, а к окончательному закреплению его маршрутов, его средств и его промежуточных этапов.

Торговый баланс и эмиграция

Можем ли мы, отвлекшись от всех этих скорее предполагаемых нами, чем зафиксированных обстоятельств, от политических и прочих факторов, подвести какие-то итоги? На наш взгляд, они сводятся к двум тезисам: первое — баланс торгового обмена был положителен для Юга; второе — приблизительно с 1558 года210 во всей Германии наблюдается нашествие множества итальянских купцов; инерцию его напора не останавливают даже ужасы Тридцатилетней войны в Германии.

Отставание Севера было более чем естественно. Взоры его горожан, его торговцев и ремесленников были прикованы к южным городам, чьими прилежными учениками они являлись. Деловые люди с Юга годами использовали местное невежество и отсталость. Миланский или венецианский купец в Нюрнберге и других местах был тем же, чем нюрнбергский купец в Центральной Европе, поделенной им на участки. Стоимость ввозимой с Севера продукции не уравновешивает стоимости более многочисленных и, главное, более высокооплачиваемых в пересчете на единицу товара изделий Юга. У нас есть весомые доказательства этого дисбаланса и связанных с ним платежей в звонкой монете: в Венеции и Флоренции всегда имелись в обращении векселя на предъявителя (для оплаты на Севере), что было хорошо известно генуэзцам, которые с помощью этих векселей часто имели возможность выплатить на Севере суммы, предусмотренные их asientos*MR с королем Испании. Вот доказательство того, что торговый баланс складывался, несомненно, в пользу Италии, по крайней мере в пользу двух этих важнейших городов; еще более весомым доказательством являются многочисленные жалобы немецких городов в XVII веке. Около 1620 года (то есть по прошествии событий) аугсбургские купцы подвергаются упрекам в том что «они вывезли множество наличности в Италию»211. Позднее такой же упрек был сделан франкфуртским купцам212. Есть другие примеры213. Когда голландцы стали торговать с Венецией, их баланс, по свидетельству Совета Пяти, еще в 1607 году был дефицитным214.

Таким образом, Германия и европейский Север в целом, в некотором смысле способствуют процветанию Италии, оказывают ей поддержку, наделяют привилегиями и позволяют свободно участвовать в своих делах. В первые десятилетия XVII века такого рода деятельность была еще достаточно интенсивной. Аугсбург достиг пика своего подлинного процветания в 1618 году215, успехи Нюрнбергского банка множились вплоть до 1628 года216. Венеция при этом продолжает играть роль места клиринговых расчетов по выплатам — как вкратце отмечает итальянский купец (из Кремоны): «auf Frankfurt gezogen und…den Venedig remitiert», выписано на Франкфурт и переведено в Венецию217…

Подобное проникновение итальянских купцов на немецкие торговые площадки является характернейшим признаком. Начиная с 1558 года218 это были купцы из Венеции. До этого монополией на закупку к северу от Альп товаров, предназначенных для Венеции, за исключением лошадей, оружия и продовольствия219, обладали купцы из Немецкого подворья. Во второй половине XVI века это положение устаревает, и венецианские купцы все чаще и чаще заменяют немецких. В большинстве случаев это не столько венецианцы из Венеции, сколько венецианцы с Терра Фермы, только недавно приступившие к занятиям торговлей. Таков был Бартоломео Виатис из Бергамо, в возрасте 12 лет приехавший в Нюрнберг в 1550 году и пробившийся там на первое месго наряду с Кохом220. Он ведет обширную торговлю полотном, левантийскими товарами, страусовыми перьями, замшей; в Немецком подворье ему принадлежат многочисленные покои; во время миссии Марко Оттобона в Данциге он оказывает поддержку венецианской Синьории, пользуясь своим огромным авторитетом и отставив в сторону свои собственные интересы. Когда в 1644 году он умирает, обремененный глубокой старостью и многочисленным семейством, его состояние оценивается более чем в миллион флоринов. Не всем итальянцам так улыбалось счастье, но они заключали сделки на очень крупные суммы как в Кельне (несмотря на многие банкротства), так и в Нюрнберге, Праге221, Аугсбурге, Франкфурте и Лейпциге, двух городах, находящихся на подъеме.

По всей вероятности, эти купцы-эмигранты помогают своим городам приспособиться к той Германии, которая в XVI веке постепенно находит «новые точки опоры» и сосредоточивает движение между Севером и Югом вокруг новой линии от Франкфурта до Лейпцига, а также в какой-то степени по оси Гамбург — Венеция. Борьбе итальянцев с местными и особенно с нидерландскими купцами-кальвинистами, против которых Лейпциг взбунтовался в мае 1593 года222, — этой борьбе суждено было продолжаться очень долго. При создании ярмарки расчетов в 1585 году во Франкфурте из 82 фирм, предложивших городу такое преобразование, 22 были итальянскими223. Это характерная черта как заканчивавшегося, так и начавшегося затем века. В одном голландском донесении Генеральным Штатам 1626 года отмечено, что венецианцы снабжают не только своих соседей, «но и всю Германию всевозможными левантийскими товарами гораздо дешевле, чем голландцы»224. Присутствие итальянских купцов в Кельне, Франкфурте, Нюрнберге, Лейпциге, особенно заметное после 1580 года, продолжается и после 1600 года. Еще в 1633 году в Нюрнберге, который шведы взяли штурмом, венецианцы высоко вывешивают штандарт Святого Марка для защиты своих складов. Это доказывает, по меньшей мере, что они все еще находятся там225. В 1604 году венецианцам, сохранившим почти полную монополию на снабжение хлопком немецких бумазейных фабрик, требуется в пять раз больше перевозочных средств для доставки товаров в Германию, чем для поездок в обратном направлении.

Таким образом, Италия и вместе с ней Средиземноморье еще долго сохраняют влияние на этом обширном пространстве и остаются прочно связанными с Антверпеном, финансовым центром, который продолжает играть эту роль, несмотря на войну, терзающую Нидерланды (или благодаря ей). В 1603 году в ходе миссии Б. К. Скарамелли226 восстанавливаются контакты с Англией. Вскоре, в 1610 году227, дружеские отношения завязываются между Венецией и Амстердамом. В 1616 году проконсулы и сенаторы Гамбурга просят у Венеции направить консула в их город228. В 1599 году Себастьян Кох, консул Гамбурга в Генуе, предлагает данцигским старейшинам представлять и их интересы229. Короче говоря, если описательный обзор может иногда вводить в заблуждение, все же вполне вероятно, что благодаря посреднической торговле двери для движения в обоих направлениях оставались широко распахнутыми и гораздо позднее, чем начало XVII века.

Французский перешеек от Руана до Марселя

Очертания французского перешейка можно обрисовать с помощью дорог, которые ведут из Марселя230 в Лион231, затем через Бургундию232 в Париж и далее в Руан. Но при ближайшем рассмотрении эта схема оказывается недостаточной.

Из Лиона в Марсель можно добраться двумя способами: по реке Роне, с которой в Бокере соединяется большая дорога, ведущая в Испанию через Монпеллье и Нарбонну; по большой караванной дороге, идущей по левому берегу, и еще по одной дороге, отклоняющейся к востоку и, согласно Карпантра, доходящей до Экса; наконец, по дороге, которая углубляется в Альпы, проходит через ущелье Круаз-От и через Систерон также достигает Экс-ан-Прованса.

Из Лиона в Париж ведут три маршрута: один из них проходит через Роан и идет вдоль Луары, по крайней мере, до Бриара233 и далее до Орлеана; два его ответвления разделяются в Шалоне, одно из них направлено на Дижон и Труа, а второе — на Оксерр и Санс.

К этой сети дорог на востоке и на севере добавляются еще пути сообщения Средней Европы. Две дороги ведут из Лиона в Италию через Гренобль или Шамбери; они соединяются у Мон-Сени и за Сузским переходом, открывающим доступ в Италию как торговцам, так и солдатам. Суза — один из самых оживленных транспортных узлов в Альпах, пункт назначения и отправки вьючных караванов, или, как тогда говорили «больших экипажей». Еще одна или две дороги ведут через Юрские горы на Рейн, и две дороги — в Антверпен, одна через Лотарингию, другая через Шампань.

Очень важно, что дорожная сеть французского перешейка отклоняется к востоку, в область самых оживленных сообщений, и мы можем продемонстрировать это по меньшей мере, на двух примерах. Первый пример: по расчетам, выходит, что между 1525 и 1535 годами, когда успехи Марселя были довольно скромными, Лион получал значительную часть перца и пряностей еще через Мон-Сени. Второй пример: важность связей с Антверпеном234 убедительно показана на карте, иллюстрирующей перераспределение товаров, принадлежащих французским купцам, в Антверпене; эти товары прибывают в порт Эско*MS по суше или по морю или они складируются там, очевидно, происходя не только из Франции, но и из других мест. Связь во всяком случае налицо.

Французские маршруты отклоняются также к юго-западу, в сторону Испании. Я уже упоминал дорогу через Бокер. Оживленная дорога устремляется через Лион к Байонне, она пересекает Центральный массив в Лиможе и скрещивается с большим трактом, ведущим из Парижа в Испанию. Этот великий путь начинается в столице на улице Сен-Жак, но во второй половине XVI века он представляет собой не просто старинный маршрут паломников к святому Иакову Компостельскому, но одну из главных осей Франции. Это положение хорошо иллюстрирует книга Фрэнка Спунера235: весь атлантический Запад, безусловно, затянут в сети испанского серебра, важным, но не единственным каналом поступления которого является Байонна благодаря своей роли пограничного пункта. Другим был Ренн благодаря плаваниям бретонских лодок, доставлявших хлеб в Лиссабон и Севилью… С этим изобилующем серебряной монетой Западом невозможно сравнивать бедную Бургундию, остающуюся наедине со своими медяками2:і(і.

20. Лион и торговля пряностями, по некоторым данным за 1525–1534 годы

По статье R. Gascon, «Le siede du commerce des epices а Lyon, fin XVе, fin XVIе siede», in Annales E.S.C., juillet-aout, I960. В общем потоке торговых связей Лиона отмечено преобладание путей, ведущих из Марселя и из городка Кьери, расположенного в Альпах.

Указанный путь испанского серебра с давних пор приносил Лиону прибыль. Как и Женева, детище итальянского капитализма — а не только гениальное творение Людовика XI, — Лион, город ярмарок и множества ремесел, накапливает полновесную звонкую монету, которая питает активы итальянских купцов во Франции. Это широко и надолго распахнутая дверь для утечки наличности… Но такая утечка стала лишь завершением многообразной активности города. Одним из великих событий в истории Франции было перемещение финансового центра страны из Лиона в Париж237. Этот факт столь же значителен и столь же труднообъясним, как и переход первенства от Антверпена к Амстердаму. Короче говоря, обсуждая проблемы французского перешейка, мы рано или поздно переходим к обсуждению проблем всего пространства Франции, хотя сперва в этом можно было усомниться.

Очертив такую схему, мы можем вернуться к Ронскому коридору, который касается Средиземноморья в первую очередь. По течению реки осуществляется интенсивное движение. Жители Оранжа, построенного в отдалении от Роны, в 1562 году вынашивают планы прорытия канала до Камаре238, чтобы приобщиться к речным перевозкам. Предметом этих перевозок является хлеб, в первую очередь из Бургундии, который путешествует в бочках (как и в другой винодельческой области, Тоскане) и направляется в Арль. Благодаря этим перевозкам Прованс издавна был важным поставщиком зерна на Средиземноморье. Для французского короля прованский хлеб часто становился средством воздействия на генуэзцев. Но после 1559 года широкомасштабный экспорт иссякает, за редким исключением, таким как сплав груженных хлебом барж от Авиньона до Рима. Стало ли потребление хлеба из Прованса и с берегов Роны ограничиваться с этих пор местными нуждами? Примечательно, что на речных судах наряду с бочками с зерном перевозились brocz*MT каменного угля (происходящие, без сомнения, из Алесского бассейна), благодаря чему Марсель в XVI веке, возможно, обладал уникальной для Средиземноморья привилегией отапливать свои дома углем239.

Параллельно речным маршрутам вниз по течению идут и сухопутные: по ним перевозят книги, большей частью напечатанные в лионских типографиях и целыми кипами вывозимые в Италию и Испанию, а также сукна всевозможных производителей — английские240, фламандские, сукно из Парижа и Руана… Мы становимся свидетелями того, что в XVI веке по этим старинным каналам обмена устремляются мощные потоки ремесленной продукции из Северной и Западной Франции, все сметающие на своем пути, вытесняющие как каталонские, так и итальянские изделия. Тучи коробейников и странствующих торговцев заполняют города и ярмарки Юга. Можно целыми страницами перечислять наименования тканей, прибывших с Севера в Пезенас и Монтаньян в Лангедоке: «Сукна из Парижа и Руана, красные, черные, желтые, фиолетовые или серо-пепельные… Полотно из Оверни, из Берри, из Бургундии и в особенности из Бретани «для дешевой одежды, для подкладки к плащам, или подбивки сукон или тюфяков в больницах…241

21. Марсель и французский внутренний рынок в 1543 году

Указанные величины подсчитаны очень приблизительно.

Вверх но течению перевозки осуществляются речным и вьючным транспортом. Речной флот Роны доставляет в северные области соль в больших количествах. Начиная со времен Людовика XI финансовые воротилы Монпелье проявляли интерес к этой доходной торговле, которую позднее не смогли прервать даже Религиозные войны242. По воде могла поставляться также невыделанная шерсть из Лангедока или Прованса или медянка (зеленая краска) из Монпелье. По наземным путям, находившимся в не очень исправном состоянии и зачастую покрытым рытвинами, движется все, что Марсель отправляет во внутренние области Франции: пряности, перец, лекарственные травы, шерсть и кожу из Берберии, сардинский сыр, рыбу в бочонках, иногда ящики с финиками и с апельсинами с Йерских островов243, турецкие ковры, левантинский шелк и рис, пьемонтскую сталь, квасцы из Чивитавеккьи, вино из Мальвазии*MU 244. Этот перечень взят нами из случайно сохранившегося марсельского списка 1543 года245. В него входят также те города, с помощью которых на карте можно обрисовать экономическую зону Марселя, поскольку они являются непосредственными участниками его торговли. Осью этой зоны является Рона до Лиона. Отдельные поставки изредка осуществляются в Тулузу. Очень мало товаров доходит до Парижа. В целом, функции марсельской торговли внутри страны перенимает ряд городов-посредников. На некотором удалении от моря — в Арле, Бокере, Пезенасе — она иссякает, а затем ее следы полностью сглаживаются, поглощаемые торговой махиной Лиона. Такова, без сомнения, участь и всех остальных средиземноморских городов: в то время ни один из них не был в состоянии сопровождать свои товары, направляемые внутрь материка, вплоть до места их назначения.

Указанный перечень 1543 года не оставляет сомнения в скромности масштабов марсельской торговли. Тем не менее в эту эпоху город является бесспорным хозяином прованских берегов: к его услугам все близлежащие порты, одни из которых привозят зерно из Арля, а другие накануне рыболовного сезона доставляют потребные для него бочки из Фрежюса… В это время Марсель притягивает к себе мореходов с мыса Корсо. Однако взлет марсельской торговли приходится на эпоху после капитуляций 1569 года или, точнее, войны 1570–1573 годов, которая связала Венеции руки, тяжелейшим образом осложнив ее сношения с Левантом. Этот кризис пошел на пользу Марселю, увеличив востребованность его торгового флота в то самое время, как непомерно расширились торговые потоки, идущие по Ронскому коридору, — очевидно, благодаря переходу части торговых перевозок из Германии на маршруты, ведущие через Лион и Марсель246. Около 1580 года волны Средиземного моря на всем его протяжении бороздили барки и галионы фокейского*MV города.

Очевидно, что Марсель возвысился не только благодаря подпитке со стороны континентального перешейка247. Его возвышению способствовала также морская торговля. Марсельские «барки» состоят на службе у Генуи, Ливорно, Венеции, их можно встретить в портах Испании и Африки. Как и судовладельцы из Рагузы, марсельцы живут за счет моря и международной торговли. Ведь XVI век не может сравниться с эпохой Кольбера: Марсель еще не опирается на мощную поддержку французской промышленности, а Францию с ее рынком уже нельзя сбрасывать со счетов. Нельзя сбрасывать со счетов и важнейшую дорогу, которая пересекает всю Францию из конца в конец, и поэтому Марсель является одним из портов, через которые в Средиземноморский регион ввозятся английское сукно и фламандская саржа. Гражданские смуты после 1563 года не остановили этих торговых потоков. Кризисные явления и продолжительные перебои наблюдаются только после 1589 года, и это могло бы послужить лишним поводом к пересмотру всех наших представлений о внутреннем кризисе во Франции248.

Но великий континентальный тракт — это не только торговый путь. Это ось французской экономики, по которой, наряду с доставкой соли на север и вывозом оттуда сукон в обратном направлении, с середины XV века активно распространяется французский язык, проникая на юг и на берега Внутреннего моря через посредство языкового и культурного влияния Лангедока249. По этому же пути в XVI веке устремляются пестрые толпы итальянцев — торговцев, художников, мастеровых, ремесленников, искателей счастья; тысячи итальянцев, гениев и забияк, удобно располагающихся за столом французского постоялого двора, изобилием которого восторгается даже Джироламо Липпомано, посол хлебосольной Венеции: в Париже, говорит он, «содержатели харчевен предложат вам обед за любую цену — за один тестон, за два, за один экю, за четыре, за десять и даже за 20 экю с человека, если вы пожелаете!»250.

Эти итальянцы вписали знаменательные страницы во французскую историю: мы обязаны им осушением нижней долины Роны, бурным ростом Лионского банка и Лионской биржи, а в целом успехами Ренессанса и искусства Контрреформации, этих могучих достижений средиземноморской цивилизации.

Судьба французского перешейка знала немало перемен. В XII–XIII веках он притягивает к себе жизненные силы Запада благодаря ведущему положению ярмарок в Шампани. Затем наступил период длительного забвения. Но с окончанием Столетней войны251, начиная с 50-х, а точнее с 80-х годов XV века, французский коридор снова оживает. С присоединением Прованса и Марселя королевская Франция приобретает себе роскошный фасад на Средиземном море, и на его берегах утверждается все возрастающее французское влияние.

Это влияние, поначалу сводившееся к авторитету великой державы, знаменует собой новое наступление французской культуры, которое в эпоху Ренессанса и барокко еще слабо ощутимо, но дает о себе знать благодаря множеству мелких признаков, предвещающих вскоре ничем не сдерживаемый рост. Вспомним восторг, который охватывает испанских придворных дам, когда «королева мира», малышка Елизавета Валуа, молодая супруга Филиппа И, распаковывает свои туалеты. Французская мода делает успехи даже в Венеции, до XVII века бывшей законодательницей мужской и женской элегантности в одежде и в быту2э2. Маркиза Дюгаст в Неаполе пускается в расходы, чтобы завоевать сердце навестившего ее в 1559 году Великого Приора*MW. «Госпожа маркиза, — пишет Брантом, присутствовавший при этой сцене, — приветствовала его на французский манер, затем началась беседа. Она просила своих дочерей вести себя с ним (с Великим Приором), как принято во Франции, т. е. свободно говорить, смеяться и шутить, сохраняя при этом скромность и достоинство, как вы делаете это при французском дворе»253. Французская песня начинает свое триумфальное шествие на юг достаточно рано, чтобы не пересечься с итальянской оперой, распространившейся в конце столетия. Все это мелкие и на первый взгляд поверхностные приметы. Но разве не существенно, что Италию XVI века обживают французы, по крайней мере такие французы, как те, что предстают в нашем воображении: жестикулирующие, трясущие головой в сложном поклоне, носящиеся по городу как сумасшедшие, заставляющие своих лакеев бегать с высунутым языком и служащие в обществе образцом изящества254?

Европа и Средиземное море

Европейские перешейки обозначают, таким образом, основные направления средиземноморского влияния; каждое из этих направлений объединяет вокруг себя более или менее самостоятельный массив континентальной территории, ибо к Средиземному морю обращена не одна Европа, а несколько, отдельные сектора Европы, зачастую слабо связанные между собой поперечными путями сообщения невысокой проходимости.

Но дороги, идущие в направлении север — юг, несмотря на все их значение, не в состоянии перемолоть ту массу стран и народов, в гуще которой они пролегают. Этому препятствуют расстояния, а иногда формы рельефа. Валы, воздвигшиеся между Средиземноморьем и Северной Европой, сыграли свою отрицательную роль. К тому же влияние Юга не распространяется на Север широкими полосами и волнами (хотя подобные образы и могут приходить нам на ум). Глубже всего проникают узкие меридиональные лучи, направленные вдоль больших торговых дорог и достигающие вместе с ними самых удаленных земель. И именно там приходится искать иной раз объяснения событий истории моря.

Но эти длинные выступы, часто уходящие далеко в глубь совершенно чужеродной среды — например, в Россию, — представляют собой лишь опорную конструкцию более или менее средиземноморской Европы. Многочисленные ответвления этих жизненно важных артерий поддерживают влияние моря и расширяют его воздействие лишь на небольшом расстоянии от берегов. Только там все проникнуто средиземноморским духом. Очертания этой привилегированной зоны подвижны: чтобы сузить или раздвинуть ее границы, достаточно присмотреться к культурным, религиозным, экономическим особенностям края. Эту мысль мы можем пояснить примером из экономической истории. Мы говорили только недавно о Марселе и вообще обо всех торговых портах на морском побережье, торговую эстафету от которых принимают другие городские центры, расположенные на известном удалении от них. Линия, соединяющая такие внутренние перевалочные пункты, прошла бы в Западной и Средней Европе через Лион, Женеву, Базель, Ульм, Аугсбург, Вену, Краков и Львов. Но не является ли этот список одновременно перечнем городов, в которых странным образом смешались Север и Юг, взоры и жизненные установки которых прикованы к областям северного Средиземноморья и к безбрежному Mare Internum*MX? Нельзя не согласиться с тем, что эта срединная ось представляет собой важный стержень Европейского континента в целом, глубокий рубец на его теле. Можно ли еще отрицать, что Европа, в конечном счете проявившая враждебность по отношению к Средиземноморью, начинается только к северу от этих городов-гибридов: это Европа, открытая перед Реформацией, и Европа новых255 и агрессивных в своей экспансии стран, выход которых на сцену по-своему знаменовал начало того, что мы называем Новым временем?

Все сказанное не следует превращать в жесткую схему. Европа — это еще и моря на севере, и огромный Атлантический океан. А после Великих Географических Открытий это еще и Атлантический океан в наступлении, соединенный благодаря Магеллану с Тихим океаном и благодаря Васко да Гаме с Индийским.

3. Атлантический океан

Разговор об Атлантике в конце главы, посвященной границам Средиземноморья, может выглядеть парадоксальным, будто бы речь шла всего лишь о придатке Внутреннего моря. Но в XVI веке океан не обладал еще полной самостоятельностью. Люди начали постепенно осваивать и обустраивать его только с помощью подручного материала, заимствованного из Европы, как Робинзон Крузо построил свой дом из обломков своего корабля.

Разные образы Атлантики

В XVI веке Атлантический океан представляет собой совокупность отдельных областей, сосуществующих в большем или меньшем согласии и отчасти самостоятельных. Гольфстрим с его дорогами, подверженными штормам, намечает, как правило, осевую линию, а Ньюфаундленд — первую остановку на поперечном направлении океана, используемом французами и англичанами256. Для испанцев Атлантику образует овал, проходящий через Севилью, Канарские, Антильские и Азорские острова, которые являются проводниками и посредниками здешней жизни257. Атлантика португальцев258 представляет собой огромный треугольник центральной и южной части океана, одна сторона которого идет от Лиссабона до Бразилии, вторая сторона — к мысу Доброй Надежды, а третья прочерчивается гой линией, по которой следуют парусники, возвращающиеся из Индии, от острова Святой Елены вдоль Африканского побережья.

Каждый из этих разных океанов, связанный с историей отдельных народов, легко находит своих исследователей. Но другая Атлантика, соединяющая все эти образы в единое целое, прозябает в забвении и обретает свое истинное значение только в рамках общей истории океана, которая пока не написана. Тем не менее благодаря походам средневековых и даже античных мореплавателей от Геркулесовых столбов до Касситерид*MY это самое древнее из атлантических морей, изобилующее свирепыми штормами, тесная дорога, ведущая с юга на север вдоль берегов Португалии, Испании, Франции, Ирландии и Англии и соперничающая с сухопутными маршрутами европейских перешейков. Именно это море породило все прочие ипостаси Атлантики XV и XVI веков, которые пробились через его скорлупу.

Это действительно угрюмое и негостеприимное море: Бискайский залив, встречающий путешественников бесконечными волнениями и бурями, столь же заслуженно пользуется дурной славой, как и Лионский залив в Средиземном море. Отправляясь из Испании на юге, невозможно быть уверенным, что попадешь в Ла-Манш на северо-востоке, хотя вход в пролив довольно широк. Младший брат Карла V Фердинанд в 1518 году сам того не желая оказался у диких берегов Ирландии вместе с флотом, с которым он отплыл из Ларедо259. И если двигаться с севера, как Филипп II в августе 1559 года, никто не гарантирует, что кратчайшая дорога приведет тебя в глубоководные порты кантабрийского побережья*MZ 260. Посол Дантышек, длительное время представлявший Польшу при Карле V, испытал на себе прелести плавания из Англии на Иберийский полуостров в декабре 1522 года. По его мнению, ненастье, которое может застигнуть тебя в Средиземном море или на Балтике, не идет ни в какое сравнение с жесточайшими бурями «Испанского моря». «Даже если бы за такое плавание посулили власть над миром, я не стал бы подвергать себя подобной опасности!» — восклицает он261.

Столь дорогой ценой соседства с непостоянной Атлантикой и Бискайским заливом было действительно оплачено «мировое господство». Трудности плавания в этих суровых водах хорошо подготовили европейцев к завоеванию всего света.

Средиземноморские уроки океана

Каким образом каждая из частей океана соприкасается с жизнью Средиземного моря и как ощущается воздействие последнего на их безбрежных просторах?

Еще недавно традиционная история представляла Атлантический океан в целом в качестве врага номер один Внутреннего моря, исходя из того, что более крупный водоем господствовал над своим младшим собратом. Но это явное упрощение. С таким же и даже с еще большим успехом можно утверждать, что Средиземное море длительное время удерживало своего огромного соседа у себя в подчинении и его упадок начинается с того дня, когда это превосходство было утрачено. Повторим еще раз: историю делают люди, хозяева или первооткрыватели географических пространств, а не сами эти пространства.

В XVI веке у Внутреннего моря сохранялся ряд очевидных преимуществ перед Атлантическим океаном. Этому способствовало само процветание Атлантики; во всяком случае Средиземноморью оно было на пользу. Оно получало свою долю богатств из далеких краев, свою выгоду от новооткрытых торговых путей, по которым поступали бочки с треской из Ньюфаундленда, сахар с островов (Мадейры, Сан Томе), красильное дерево и сахар из Бразилии, золото и серебро из Испанской Америки, пряности, жемчуг и шелк, доставлявшиеся вокруг мыса Доброй Надежды из стран Индийского океана. На протяжении всего XVI века Средиземноморье ничем не напоминает заброшенный и оскудевший мир, который якобы сразу потерпел крах в результате путешествий Колумба и Васко да Гамы. Совсем напротив, это оно в качестве зодчего Атлантики переносит и воспроизводит свои образы в иберийском Новом Свете. Один историк, говоря о первом издании этой книги, высказал сожаление, что в ней не уделено большего внимания ослику, символу повседневной жизни Средиземноморья262. Вид мексиканского крестьянина, едущего верхом на осле, по его мнению, неизбежно вызывает ассоциации с людьми и пейзажами Средиземноморья. Но такие ассоциации и без того возникают во множестве! Хлебные поля, появляющиеся где только можно, виноградники, очень быстро насажденные в Перу и Чили, погонщики мулов с их караванами, церкви, Плаза майор (главная площадь) испанских городов, стада, привезенные с Иберийского полуострова и быстро размножающиеся в условиях дикой природы, поразительный расцвет колониального барокко… У всех этих новых явлений — средиземноморские корни263.

22. Венецианский галион

Барельеф с гробницы Алессандро Контарини (1555 г.) в соборе Сан-Антонио в Падуе.

Эти обмены и эти связи осуществлялись в XVI веке с помощью судов, управляемых средиземноморскими или атлантическими моряками, и сама по себе принадлежность этих кораблей представляет собой важную проблему. Но ее решение не сводится к простому учету наличных интересов. Было бы преувеличением думать, что всякий раз, как корабль или купец из Атлантики прибывает в Средиземное море, последнее остается внакладе. Например, подъем Неаполя, ставшего после XVI века центром закупки товаров с Севера и вывоза продукции Средиземноморья, был связан с плаваниями атлантических судов; равным образом впечатляющий размах сукнодельной промышленности Венеции на исходе XVI века объясняется отчасти тем, что голландские навы доставляли испанскую шерсть непосредственно в этот город264. Короче говоря, не так-то просто подсчитать все прибыли и убытки обеих сторон.

Судьба Атлантики в XVI веке

Для наших целей полезнее всего сделать краткий экскурс в историю океана, имея в виду главным образом ее связь со Средиземным морем.

С начала столетия до 1580 года иберийцы, т. е. средиземноморские мореплаватели, сформировали великий океанический коридор, идущий в поперечном направлении от Севильи до Антильских островов — «Севильскую Атлантику», как выразился Пьер Шоню. Они создали бескрайний океан португальцев, начинающийся с Лиссабона. За исключением нескольких французских корсаров, практически никто не посягает на эти хорошо охраняемые пространства. Ничто не мешает их росту и преумножению. По ту сторону Панамского перешейка продолжением севильской Атлантики служит морской путь в Перу до порта Арика, ближайшего к рудникам Потоси. В 1564 году Манильский галион пересекает Тихий океан от Акапулько до Филиппин и действенным образом приобщается к китайской экономике265. Вступив в игру, португальские мореплаватели сразу добрались до Индии, а затем стали ходить в Индонезию и Японию266. Кроме того, они организовали широкомасштабную работорговлю между Африкой и Америкой, а также нелегальный вывоз серебра из Потоси по внутренним дорогам Бразилии и через Буэнос-Айрес на маленьких суденышках по Рио-де-ла-Плата267.

Это была огромная и сложная система извлечения доходов из мирового хозяйства. Нельзя сказать, чтобы она не знала помех и сбоев, но в целом основанная на них иберийская экономика оставалась на подъеме до 1580 года и даже после этой даты… Доказательства: растущий ввоз в Севилью серебра и различных возвратных товаров из «Индий», кож, красильного дерева, кошенили — эта последняя, наряду с некоторыми другими, была «царицей рынка», за стоимостью которой коммерсанты внимательно следили, оспаривая друг у друга прибыль от продажи. Другое доказательство: широкий выбор вариантов морского страхования в консульстве Бургоса, причем уровень страховой премии применительно к плаваниям в Атлантике долгое время оставался ниже, чем для Средиземного моря268. При этом Лиссабон сохранял свое место в торговле пряностями гораздо позже 1600 года. Наконец, когда дела пошли под гору после первых серьезных вылазок протестантских корсаров, оба гиганта, Португалия и Испания, объединились. В 1580 году никто не мог и помыслить, что это был союз двух колоссов на глиняных ногах.

Эту безоблачную картину омрачают некоторые факты, притом немаловажные: ближняя Атлантика, лежащая вдоль оси север — юг, была потеряна довольно рано. Средиземноморские моряки овладели этой дорогой еще за несколько столетий до того. В 1297 году генуэзские галеи впервые дошли непосредственно до Брюгге, а спустя два десятка лет за ними последовали венецианские galere da mercato*NA (между 1310 и 1320 годом, а точнее, в 1317 году) и многие другие суда269. Этот процесс (не будучи причиной или следствием) совпадает с завершением периода процветания ярмарок в Шампани; в это время в Нидерланды и Англию нахлынули толпы итальянских торговцев; они располагаются там, как в завоеванных странах. Торжество мореплавания сразу ставит Италию в более выгодное положение: опираясь на свои колонии в Леванте и на свои торговые конторы на севере, она вырывается из объятий окружающего ее отсталого мира, превосходя всех богатством и развитием. Другое последствие, непредвиденное: оживление на Атлантическом побережье Европы, по крайней мере на некоторых его участках — в Андалусии, Португалии, на деле готовит Великие географические открытия270.

Когда в середине XV века намечается медленный и мощный подъем, он снова идет на пользу итальянской экономике, одновременно морской и континентальной. Венеция и Генуя в это время господствуют на английском и фламандском рынках. Разрушение этой экономической системы происходит только в XVI веке. В самом деле, около 1550 года271 господство на путях сообщения между Северным морем, Португалией и Андалусией переходит к кораблям северных стран. 20 лет спустя, во время испано-английского кризиса 1558–1569 годов272, иберийцы вынуждены забыть о походах на Север или близки к этому. Следуя за ними по пятам, парусники с Севера тотчас же устремляются к Гибралтару и доводят до конца овладение Средиземным морем, начатое еще до 1550 года. Но дело идет не так уж быстро. В 1629 году один испанский старик (ему 87 лет) говорит в своих воспоминаниях о временах, когда Англия могла содержать не более 15 военных кораблей273.

В целом эти перемены принесли Внутреннему морю прямые или косвенные убытки, но последствия их не были катастрофическими для средиземноморских стран. Испания и Португалия сосредоточили свои силы в первую очередь на обслуживании великих атлантических маршрутов. Показателен пример Бискайи: она поставляет самые лучшие корабли для Carrera de Indias*NB, ее галионы отправляются в Индию, но ее zabras, которые до 1569 года возили шерсть и серебро из Испании в Антверпен, напротив, все реже появляются на северных маршрутах. Однако, несмотря на эти изменения, жизненно важная связь между Севильей и Севером сохраняется. Для северян, которые поставляют хлеб, рыбу, лес, железо, медь, олово, порох, сукно, полотно, скобяные изделия, суда новой постройки, плавания в Испанию окупаются благодаря обратному вывозу соли, вина, серебра… Иберийский полуостров без труда оплачивает подобные услуги.

Итак, потери Средиземноморья компенсировались в рамках системы мирового хозяйства, широко открытой для итальянских купцов. Последние находятся в Лиссабоне и Севилье с самого начала. Генуэзцы дали толчок развитию Севильи и инициировали медленное и неуклонное движение капиталов, которое лежало в основе любой деятельности от одного края Атлантики до другого274. Вмешательство генуэзцев и менее масштабное, но столь же важное влияние флорентийцев благосклонно воспринимались испанской экономикой. Итальянские дельцы из Венеции и Милана, действуя согласованно, удерживают за собой основные торговые пути в Нидерланды. И тех и других можно встретить в Антверпене, в Нюрнберге и даже на другом конце света, в Ормузе, в Гоа… Короче говоря, Средиземноморье не выходит из игры, оно участвует во всех играх. Оно даже руководит через посредство генуэзцев финансами Испанской империи и управляет свыше, через так называемые Безансонские ярмарки275, всем движением капиталов в Европе.

Но этой универсальной системе не суждена была легкая жизнь. Когда голландские корабли Корнелиуса Хаутмана обогнули мыс Доброй Надежды в 1596 году, на пути в Индию, а в 1598-м по дороге обратно, это еще не означало катастрофы для Средиземноморья. Жизненные центры системы оказались задетыми лишь тогда, когда стали рушиться, с большим или меньшим запозданием, ее вековые устои. При наступлении подобных сдвигов затронутыми в первую очередь оказываются обычно более развитые участки экономики. Процесс перераспределения, однако, протекает довольно медленно. Наиболее показательными являются, возможно, 1620–1630 годы, когда в недра испанских финансов проникают португальские марраны, формально обращенные novos christäos*NC и зачастую ставленники северного капитализма. Они приобретают право решающего голоса наравне с генуэзскими «hombres de negocios» («деловыми людьми»). 8 августа 1628 года у городка Матансас, близ Гаваны, armada у flota*ND Новой Испании были окружены и захвачены голландскими судами Пита Хейна276.

Эти события, на наш взгляд, снижают общепризнанное значение удара, нанесенного намного раньше, в 1588 году, Непобедимой Армаде. На это есть несколько весомых причин: во-первых, после поражения 1588 года, которое было вызвано не только превосходством противника, но и неблагоприятной погодой и отсутствием опытных лоцманов, знакомых с песчаными мелями Северного моря, Испания смогла снарядить еще две экспедиции против островитян в 1597277 и 1601278 годах, а также организовать партизанскую войну в Ирландии, истощившую финансы королевы Елизаветы279. Во-вторых, Испания потерпела неудачу в эпоху общего подъема, гак что полученные раны могли легко затянуться. В-третьих, масштабы английского пиратства снизились сами собой; конечно, оно наносило большой урон (хотя разграбление Кадиса в 1596 году было ударом не столько по богатству, сколько по престижу Испании), но постепенно испанские берега и осірова вооружаются, — а английские корсары являлись предпринимателями, доходы которых постоянно уменьшались, как показывает один английский историк280. Граф Кэмберленд, увязший в долгах после 15 лет походов и столкновений с испанцами, отказывается от продолжения этих обременительных занятий и возвращается в свое имение: «Теперь я должен думать не о перехвате каракк, а о посевах зерна, не о снаряжении кораблей, а о разведении овец…» В-четвертых, если Англия и способствовала краху Испании, она не так уж скоро смогла им воспользоваться. Существенная подробность: мир с Католическим королем Англия подписала в 1604 году, через 6 лег после Франции и за 5 лет до Соединенных Провинций.

Это впечатление подтверждается знакомством с испанскими документами конца XVI века. Борьба с Англией часто продолжалась на просторах океана. Англичане, владеющие Ла-Маншем, покидают пролив задолго до того, как эскадры кастильского Аделантадо*NE подготовятся к их встрече в Кадисе или в Лиссабоне; беспрепятственно доходят они до Канарских или до Азорских островов и даже до пролива Гибралтар, охраняемого испанскими галерами, галионами и войсками. После ухода английских судов, в самом конце благоприятного для плавания сезона, испанские корабли поднимаются от Гибралтара до Эль-Ферроля*NF. Но их карающие удары часто приходятся в пустоту. Разумеется, бывают и столкновения. Иногда они совершенно безобидны. Так, в ноябре 1602 года, щесіъ испанских галионов отплывают из Лиссабона «в море у Ла-Коруньи»; они встречаются с несколькими кораблями противника, которые лучше вооружены и готовы к более смелым маневрам, сближаются с ними, обстреливают их из пушек, а затем «поднимают паруса и пускаются в притворное бегство» quasi scherzando*NG, как говорится в одном венецианском донесении281. Это дорогостоящая, но не очень опасная война, однако в ней есть смысл. Английские и голландские суда вынуждены проходить через Гибралтарский пролив, но сделать это им совсем не просго. Английские корабли, по словам служащих Levant Company*NH, преодолевают его ради большей безопасности зимой, «когда море в проливе волнуется и нет риска столкнуться с испанскими сторожевыми галионами, которые стоят в это время на якоре»282. А из Нового Света каждый год прибывают флотилии, нагруженные все большими богатствами, как бы «направляемые рукой Господней». Для Испании и ее средиземноморских союзников это главное.

Запоздалый упадок

Итак, результаты нашего последнего путешествия в поисках Средиземноморья в расширительном понимании не противоречат другим. Средиземное море, стиснутое окружающими его беспредельными пространствами, остается до 1600 года средоточием живой, деятельной, наступательной экономики. И в начале веке большая история вовсе не спешит покинуть его с развернутыми знаменами и обозом. Настоящий сигнал к отступлению прозвучит здесь гораздо позже. Мы, таким образом, завершили набросок общей схемы. Теперь необходимо будет рассмотреть ее основные разделы и, что еще важней, подробности.

Примечания

1 Félix et Thomas Platter, Journal, op. cit., p. 20. Феликс 26 октября 1552 г. приезжает в Монтелимар «и ночью в местечко Пьерлатт, где я видел первые оливковые деревья. Их ветви сгибались под тяжестью плодов, одни из которых были зелеными, другие красными и недоспелыми, а третьи уже черными и вполне созревшими. Я попробовал все, но они оказались невкусными и очень горькими».

2 Robert Brunschvig, La Berbérie Oriental sous les Hafsides, 1940,1, p. 269.

3 Jacques Weulersse, Paysans de Syrie et du Proche Orient, 4 éd., 1947, p. 61.

4 Эти сведения сообщил мне Фелипе Руис Мартин. Точных ссылок у меня нет. О работорговле, связанной с караванами, идущими в Тлемсен и Мостаганем, см. Diego Suâres, Manuscrit В. N., Madrid, chapitre 35.

5 Maurice Lombard, «Le commerce italien et la route mongole», in: Annales E. S. G., 1948, p. 382: «Путь в Индию по суше был разведан итальянцами за двести лет до открытия морского маршрута португальцами».

6 Fritz Jaeger, «Trockengrenzen in Algerien», in: Pet. Mitt., Ergänzungsheft, et Naturwissenschaft, Berlin, XXIX, 31 octobre 1941. 100-миллиметровая изогиета проходит между Лагу атом и Гардаей, между Бискрой и Туггуртом.

7 E. Alberi, op. cit., Ill, 2, p. 199.

8 Aloys Sprenger, Die Post- und Reiserouten des Orients, 1864.

9 Didier Brugnon, Relation exacte concernant les caravanes en cortège des marchands d’Asie, Nancy, 1707, p. 73.

10 Marguerite van Berchem, «Sedrata, une ville du Moyen Age ensevelie sous les sables du Sahara algérien», in: Documents Algériens, 11 septembre 1953.

11 Arnold Toynbee, L’Histoire. Un essai d’interpretation, Paris, 1951, p. 187.

12 Цитировано y генерала Édouard Brémond, Berbères et Arabes, 1942, p. 37.

13 Le voyage d’Outremer de Jean Thenaud, Paris, 1884, p. 7. В Каире «дрова чрезвычайно дороги и на покупку даже небольшого количества уходит много денег», ibid., рр. 209–210.

14 Journal d’un bourgeois du Caire, Chronique d’Ibn Iyas, transcrit et annote par Gaston Wiet, I, 1955, p. 266.

15 Konrad Guentner, in: Geogr. Zeitsch., 1932, p. 213.

16 Vincent Monteil, cm. c. 245, прим. 29.

17 Jacque Berque, «Introduction», in: Revue Internationale des Sciences Sociales, IX, 1959, n° 4, pp. 504–505. Этот номер посвящен кочевникам и кочевому образу жизни в засушливых зонах.

18 Ibid.

19 Ibid.