Помоги проекту - поделись книгой:
- Куда ездить? Зачем? С кем?.
- Вообще ездить, - Воротняк задумался. - В Москву, в Прибалтику. Купить, чего у нас в магазинах нет. С машиной не пропадешь, всегда своя копейка будет… И вообще - ездить.
- А кого бы ты с собой взял?
Воротняк ухмыльнулся.
- Хотите про друзей выпытать?
- Можешь имен не называть. Ты мне скажи,
«Вот чокнутый», - явно подумал Воротняк, расселся посвободнее, сказал успокоенно:
- А как же!. Есть друг.
- Чем он тебе нравится? За что, понимаешь?
- Ничего не жалеет. И денег даст, и харчи, и если надеть что - тоже даст.
- А ты ему?
- Я для него - все, - со страстью ответил парень. - Я ему всем обязанный!
- А как на злое дело пошлет? Пойдешь?
- Этого вы мне, гражданин начальник, не шейте. Это уже не по делу.
И снова подобрался весь, закаменел на стуле.
Ивакин внимательно смотрел на него.
- Значит, велит избить - побьешь. Велит ограбить - ограбишь. Даже если четверо на одного.
- Ничего я про ваши намеки не знаю, - решительно сказал Воротняк. - Мимо шел…
- Откуда шел? С кем?
Воротняк заговорил вполголоса, доверительно и ровно, о друзьях, с которыми гулял на окраине (в противоположном вокзалу конце города), о девушке, которая была с ним. И наблюдал невозмутимо, как вызывает Ивакин своих работников и рассылает по его адресам - за парнями и девушкой.
Сказать бы сейчас Воротняку, что узнан. Так и подмывает сказать. Но говорить нельзя, рано еще говорить и самому думать об этом рано: солдат мог обознаться…
- Вадим Федорович, долго мне еще тут быть?
До чего прямой взгляд у парня, до чего обиженный голос!
- Придется обождать. Если действительно не виновен-хочется этому верить,-извинимся перед тобой.
«Хочется этому верить»… А ведь не солгал. Хочется верить, что Воротняк тут ни при чем. Стекла, может, бил спьяна, но к четверке той отношения но имеет. Не имеет отношения к тому, что люди в больнице, у одного проломлен череп и наступила слепота…
Так всегда у Вадима: нет радости, когда человек задержан. Пока идет допрос, пока видишь перед собой обыкновенного парня и еще нет уверенности в его вине, очень хочется верить - не он. А времени на поиск мало, и выходит - Вадим Ивакин против Вадима Ивакина. Будто не люди совершили преступление, а злые духи, и хочется верить, что этот сидящий перед тобой человек к преступлению непричастен. И когда уже доказано - бандит, и груз должен бы свалиться с души, Вадим не испытывает облегчения. Преступление раскрыто, преступник задержан, работа завершена, но Ивакину нет покоя. Ему нужно, жизненно необходимо сейчас же, не медля, повернуть какой-то рычаг, переключить сидящего перед ним человека- человек же он! - на другую волну. Но не существует такого рычага, человека не переключишь, не перемотаешь, как перегоревший трансформатор. И все же… Какие-то контакты нарушены, и если их выявить…
И будет он копаться в душе такого Воротняка, мучиться и искать: что нарушено, когда, где, почему,- и не найдет - времени мало, совсем нет времени. И будет ходить, налитый злой тяжестью, метать колкие взгляды из-под насупленных бровей (проступает отцовское), носить под сердцем душную злую тревогу, как мать дитя носит. Только тревоге его нет исхода…
Не успел выкурить сигарету, как снова вздрогнул телефон. Звонил Цуркан: девушка, названная Воротняком, вторую неделю в Болгарии.
- Зайди на обратном пути в бюро интуризма, возьми официальную справку. Все.
Бросил трубку, посмотрел и в который раз подивился на этого стреляного Воротняка: разговор слышал, а реакции никакой…
И снова трубка, и дежурный уводит задержанного, и снова дежурный: вести в суд или повременить?.. Вот как…
Теперь звонки следуют один за другим, и входит кто-то, и выходит кто-то, и вот уже начальник отдела подполковник Шевченко: «Что нового в показаниях Воротняка?..»
Подполковник круглой бритой головой своей похож на поэта Шевченко, знает это и сходство с великим однофамильцем ребячливо подчеркивает: усы отрастил вислые и нет-нет да и ввернет в речь украинское словцо.
Уже и подполковник ушел. Вадим звонит в больницу - как состояние пострадавших: нужно вести задержанного на опознание. Может быть, трубку снимет Кира? Но трубку снимает старшая сестра отделения, и Вадим рад этому. Он совсем не знает, что сказать Кире, просто захотелось услышать ее отчетливый голос, спросить об Альке…
Положил трубку, забежал в комнаты к работникам, распорядился коротко и вернулся к себе. Закурил, взял в руки письма.
В коридоре послышались шаги, возмущенный голос: «Не имеете права!..» Дверь отворилась, в кабинет быстро вошла молодая женщина, крутощекое лицо пылает. За ней лейтенант Лунев - плотный, приземистый, по-медвежьи косолапый.
Женщина ринулась к столу.
- Начальник, я жа… - И осеклась, уставилась на Вадима круглыми глазами, ахнула и совсем иным, певуче-насмешливым тоном протянула: - Здра-ав-ствуй, бра-а-тец! Не признал?..
Вадим пристально смотрел на нее.
Лунев доложил: задержал возле рынка - продавала каракулевую шапку потерпевшего Бунькова. Шапку предъявили его жене и дочери, обе опознали.
- Говорит, ее вещь, на выпивку не хватило.
- А как же, братец, - в прежнем насмешливо-певучем тоне заговорила женщина.- Праздник, деньги нужны.
Вадим отпустил Лунева. Сказал тихо:
- Садись, Зина…
И молча, изучающе долго смотрел на нее. Трудно было поверить, что эта женщина, сбывавшая краденое, - Зина Ракитная, или, как он привык называть ее, - Юка, смешливая девочка с кудряшками вокруг лба и милым голоском: «Ты кому писать будешь, когда уедешь?..»
- А ведь я тогда влюбилась в тебя, дура,-грустно, уже без всякого наигрыша проговорила Ракитная и заплакала громко. - Ой, ду-у-ра!..
И так же неожиданно, как начала, перестала плакать, усмехнулась нагло.
- Знала бы, где тебя искать, шапку продавать не пришлось бы: денежки-то мои у вас, как в сберкассе… за десять лет, небось, и проценты набежали немалые!
- Расскажи о себе, - попросил Вадим. - Как все эти годы жила?
Зина рассмеялась.
- Твоими молитвами, братец! А еще Кириными. - И снова горько, без наигрыша, сказала: - Я беспамятная, зла не помню… И жизни своей не помню. Пробежали годы, меж пальцев утекли. Нечего рассказывать.
- Как к тебе эта шапка попала?
- Моя шапка. Любовник подарил. Уж и не помню, который… Ты меня отпусти, братец, все равно ничего не добьешься. Моя шапка, и все тут.
- Придется тебе про шапку рассказать, Зина. Хозяин шапки в больнице избитый лежит, ослеп. А ты бандита покрываешь.
Ракитная встала. Усмехнулась.
- Думала, у нас родственный разговор получится, а ты допрашиваешь… Ну чего смотришь?.. Доказательств у тебя нет, мало кто шапку за свою признает - все одинаковые, в одном магазине за одни рубчики куплены! А без доказательств ты меня держать не имеешь права, я законы знаю, ученая.
- Кто выучил?
- Не хочу больше с тобой разговаривать. Вызови косолапого, пускай проведет, куда надо. Я ничего, я обожду, пока время у тебя кончится и ты мне сам дверь на улицу распахнешь.
Когда ее увели, Вадим вытер испарину со лба. Закурил. Походил по кабинету и остановился у окна, за которым все было тихо, бело. Потянул ветерок - и улицу заволокло снежным дымом. А снег падал и падал, мелкий, бесцветный, из окна его не видно, только на фоне темной стены заметно: сеется невесомый сухой дождь.
Он прикрыл глаза, но белый туман не рассеялся, Вадим даже ощутил его ледяное прикосновение. Отер ладонями щеки, вернулся к столу. Опустил голову на руки.
Он силился вспомнить, как выглядит Ракитная, но из тумана проступило лицо Юки, каким оно было десять лет назад в тот вечер. Отчаянное лицо только что беспечной девочки, осознавшей в одну минуту, что рушится все.
Вадим снял телефонную трубку, набрал номер больницы, попросил Киру. «На операции?.. Нет… Ничего… Еще позвоню».
В кабинет входили люди, он говорил с ними, давал поручения, отвечал на вопросы и сам спрашивал, голос у него был обычный, и никто не заметил, что Ивакин отсутствует.
Потом его на несколько минут оставили в покое, и он снова перенесся домой, в Днестрянск, и снова увидел Юку. Но уже не ту, испуганную разоблачением, а веселую, ничем не омраченную, какой она предстала перед ним з день знакомства. Это был день его возвращения из армии и потому значительный и памятный для него, и сейчас, спустя десять лет, он перебирал подробности и пытался понять, как все это произошло и что, собственно, произошло…
4
В автобусе было тесно. Он сидел в проходе на чемодане, обхватив руками колени, смотрел на запыленные свои сапоги. Дороги ему видно не было, и казалось, автобус стоит на месте с невыключенным двигателем, подрагивает, потряхивает, пованивает бензином - мотает людям нервы. Но автобус двигался, и народ в нем. менялся на остановках. Новые пассажиры выглядели на зависть бодрыми, с чистой, даже на взгляд прохладной кожей. В машине они быстро теряли свой первозданный вид: лица багровели и начинали лосниться, одежда прилипала к телу - их уже нельзя было отличить от тех, кто ехал из самого Кишинева.
У Вадима затекли ноги. Он поднялся, протиснулся к окну, посмотрел сквозь мутное стекло. Вдоль дороги тянулись сады, Серо-зеленые, поникшие без дождей.
Выехали на открытое место. Теперь перед глазами лежала светлая и колючая, как голова новобранца, стерня, полосатые, в виноградниках, склоны холмов за нею. Мелькнул слюдяной, почти пересохший на солнце прудик, и снова потекли сады.
У окна дышал ветерок, легким полотенцем осушал воспаленное лицо, взмокший ежик волос. Вадим тянулся ему навстречу, неудобно изогнув спину, упираясь, чтобы не потерять равновесия, правой рукой в горячий автобусный бок. Он уже воображал, как выйдет из машины, поставит чемодан на землю, потянется сладко, до хруста в суставах, попьет в ларьке воду и пойдет, медленно остывая, мощеной улицей к школе и мимо школы, свернет вниз к реке, сбросит с себя задубелую на спине и плечах гимнастерку, мокрую майку… Он уже ощущал свежесть днестровской воды.
Но когда его вытолкнули, наконец, из смрадного автобусного чрева, Вадим быстро зашагал самой короткой дорогой к дому, не вспомнив о том, что можно размяться и напиться и помыться в реке.
Он еще не видел своего дома, но из-за деревьев блеснуло, и почти сразу глазам открылась остекленная терраса - самое что ни на есть сердце дома. С первых клейких листочков весны до голых ветвей осени, до серебристых ее утренников семья жила на террасе: здесь за длинным, сколоченным на века столом обедали, собирали семейные советы, готовили уроки, до ночи читали под лампочкой, в радужном нимбе которой роились неугомонные мушки и мотыльки.
Отсюда, с террасы, вели двери в комнаты: одна - в смежные, где жили отец с матерью и младшая сестра Оля, вторая - в шестиметровую комнату Вадима. С террасы же узкая и крутая, как на корабле, лесенка вела вниз, на кухню. Собственно кухню давно превратили в комнату для сестры Инги с Андрейкой и мужем. Кухней служила передняя, короткая и узкая - вдвоем не повернуться. Из этой передней - кухни - был выход в сад.
Дом был с улицы одноэтажный, из сада, со стороны сбегающего к Днестру склона,- в два этажа.
Вадим пытался разглядеть издали, есть ли кто-нибудь на террасе, но стекла отсвечивали, и он ничего не видел. А его уже видели: дверь распахнулась, на дорожке показалась Оля. Она бежала, переваливаясь по-утиному, взмахивая правой рукой, левую прижав к большой, всплескивавшей под белой блузкой груди. Потом дверь выстрелила Андрейкой; он полетел к Вадиму не по дорожке, а напрямик, по цветам, голенастый, весь шоколадный, в выгоревших трусах. От Андрейки пахло чернобривцами и мятой - Вадим узнал домашний запах, обрадованно затискал мальчонку. Отпустил его, чтобы обнять сестру, но тот снова вцепился в его гимнастерку.
Семья оказалась в сборе, недоставало только мужа Инги, преподавателя сельхозтехникума: уехал на практику со студентами. Вадим забыл, что воскресенье, и радостно дивился тому, что все дома, собрались за столом со знакомой забрызганной чернилами, мучнистой на потертых углах клеенкой,-зачем только мать стелет поверх нее белую, ничего не говорящую сердцу скатерть, и Инга ставит на стол, вместо привычных глазу тарелок с полосочкой по краю, синий с золотом сервиз, свадебный подарок!
Вадим успел уже помыться и обежать сад, сорвать светло-желтую айву с шероховатой пыльной кожицей, вонзить в нее крупные свои зубы и, крякнув, бросить в кусты - незрелая айва терпка, сводит рот. Успел заглянуть в комнаты и убедиться, что и тут всё, как прежде: Андрейкины заводные автомобили, детали «конструктора», деревянные сабли и пистолеты запрудили пол, стол ломится от книг (Инга едва ли не ползарплаты на книги изводит с легкостью необыкновенной), на низкой тахте ворох газет, и на книжном шкафу газеты, и на платяном. Инга не велит их трогать, поотмечала интересные статьи птичками, как всегда, грозится вырезать да никак не соберется, и газетные горы растут, растут, пока в один прекрасный день мать не возьмет их на растопку. И тогда начнется скандал. В гневе у Инги узкие сверлящие глаза, и щеки пылают, и голос резкий, с металлическим оттенком. Когда она кричит, мама мягко пожимает полными плечами, смотрит на Ингу светлыми безвинными своими глазами, и Инга сбавляет тон, в упавшем со звенящей высоты голосе уже слышна хрипотца примирения.
Два дня после сожжения газет в доме прибрано: игрушки Андрея дремлют в своем углу, книги со стола перекочевывают в шкаф, на тахту можно прилечь. Но как-то незаметно вещи вновь разбредаются по комнатам, газеты скапливаются на тахте, и даже отец, единственный теперь аккуратист в доме, давно махнул на это рукой и только слесарные свои инструменты хранит в образцовом порядке.
При бабушке было иначе, хотя вначале они были детьми, а когда они выросли, появился Андрейка, мама работала, и бабке, помнится, никто не помогал. Но вещи при ней были покладистей и люди покладистей, даже отец и Инга не взрывались…
Вадим сидел за столом, отмытый до детской розовости, в белой, с открытым воротом рубашке. Смотрел, улыбаясь, как неторопливо, уютно в просторной своей кофте двигается у стола мать, слушал знакомое кряхтенье лесенки - Оля и Инга бегали вверх-вниз, носили из кухни еду.
Отец и Инга с Андреем - династия Ивакиных: остроглазые, крепенькие, росточка небольшого, но и маленькими их не назовешь, - оттого, может, что держатся очень уж прямо, короткие носы независимо вверх дерут, ноздри видны, подбородки крутые, упрямые, взгляд требовательный, диктаторский, характер задиристый, вспыльчивый. И все-таки не у них власть - молчаливое бабкино племя берет в семье верх. Вадим, в основном, «бабкин»: спокоен, нетороплив, лицо по-бабкиному суховатое, костистое, в детстве и глаза были бабкины - голубые, безвинные. С возрастом потемнели, и взгляд теперь недобрый, острый, как у отца. А волосы остались, как в детстве: мягкие, тонкие, шелковистые - неожиданно мягкие при загрубелом, экономно, до скупости, вылепленном лице.
Хлопнула дверь террасы - пришла Кира, соседка и Олина подруга. Пряменькая вся, узенькая, как стрелка, в коричневом, школьном еще платье. Поздоровалась издали, затаенная, скованная, села к столу, уставилась на Вадима строгими черносмородинными глазами. Вадим пересел к ней поближе, стиснул крупную, по-крестьянски суховатую руку - откуда только у хрупкой девочки такая рука! Сказал негромко, почти касаясь губами маленького, вдруг запылавшего в черных жестких кудрях уха: «С медалью, Кируша». Напряженное лицо ее разжалось, расслабилось, матовая кожа порозовела, приоткрылись коричневые запекшиеся губы: «Я так рада…»
Вадим не понял, медали она рада или его приезду, еще раз пожал ее руку, хотел подвинуться, уступить место отцу, но Кира удержала его за руку холодными влажными пальцами.
Инга принесла из погреба запотелый кувшин с вином, сбросила фартук, осталась, как мать и Оля, в белой блузке. Белые блузки, белые рубашки мужчин - это был настоящий бич в семье, где не знали порядка, где вещи то и дело ронялись на пол, вымазывались у стола и у плитки. Но как неизменно и привычно чистят на ночь зубы и моют ноги, Ивакины стирали, развешивали на веревке, а утром гладили белое: бабкина традиция. В Олиной комнате на столе было расстелено навечно старое байковое одеяло в рыжих подпалинах, над столом на гвозде висел листок с острой Ингиной скорописью: «Выключи утюг!!!»
Обед был на столе, но к нему не приступали, поглядывали на дверь. «Кого мы ждем?»-спросил Вадим, совсем позабыв, что во время его отсутствия семья выросла. Ему не успели ответить - на дорожке показалась незнакома^ девушка в красном. Взбежала на ступеньки, толкнула дверь террасы и, мгновенно отыскав взглядом Вадима, подбежала к нему, протянула крепкую короткопалую руку.
Девушка была забавная: широкая в кости, на толстых коротких ножках, круглолицая, курносая, веночек, завивки вокруг безмятежно гладкого лба. Вадим понял, что это и есть Юка и с обедом ждали ее.
Почти год назад в «Комсомольской правде» появилось письмо. Девушка откуда-то из-под Читы жаловалась: «Мне шестнадцать, а я еще ни разу в кино не была, танцев не видела, в библиотеку не ходила, мать у меня сектантка, никуда не пускает, и я уже не знаю, что лучше - жить так или умереть». Вместо подписи стояли инициалы: Ю. К.
У Ивакиных все решилось сразу, и спустя полмесяца они прочли свое письмо-приглашение в газете среди других подобных писем. Юку, как они прозвали девушку, приглашали семьи, комсомольские бригады, из многих городов страны полетело в поселок под Читой: будь дочкой, сестрой, подругой…
Шли месяцы, Юка не откликалась. Она приехала к Ивакиным, когда ее уже перестали ждать, и оказалась не Юкой, а Зиной Ракитной: «побоялась по-правдишнему подписаться». Но для них она так и осталась Юкой. Недели две осматривалась, осваивалась в новой семье, потом отец взял ее в свой цех на работу.
Она сидела против Вадима, потряхивала кудряшками, постреливала в его сторону бойкими глазками.
- Вы не думайте, - сказала она ему, - я в Олину комнату перейду.
Вадим видел пестрое платье и розовый лифчик на спинке своей кровати, сказал:
- Не надо переходить. Я на террасе буду спать, всего месяц остался.
Отец вздернул подбородок, зорко глянул на него из-под нависших бровей, хотел, видно, спросить, почему это месяц остался и какие у сына планы, но не спросил, отвернулся, задвигал бровями, и лоб его стал похож на немую карту. До сих пор не может простить Вадиму: окончив школу, не пошел к нему на завод, пытался поступить в мореходку, и сейчас, видно, ненадолго домой вернулся, опять решил куда-то податься…
После обеда остались за столом. Отец и Инга читали газеты, Оля, Кира и Юка придвинулись к Вадиму, разговаривали громко, перебивая друг друга и беспричинно смеясь, - было им радостно и хорошо вместе. Мать укладывала Андрейку спать, из комнаты доносился ее ровный голос.
Инга оторвалась от газеты, подозвала Олю. Они зашептались о чем-то и убежали в комнату. Вернулась Оля одна. Села на свое место, потерянно осмотрелась, Юка затормошила ее, и Оля пересела на другой стул.
- Случилось что-то? - спросила Кира.
Оля затрясла головой.
- Девичьи секреты, - Вадим улыбнулся. - Оставьте ее в покое.
- Где «Комсомолка»?-спросил в эту минуту отец.
- Мы не видели, - поспешно ответила Оля.
Поделиться книгой: