В погонах и без погон

Софья Сауловна Шапошникова

В погонах и без погон

КНИГА ПЕРВАЯ. НАЧАЛЬНИК УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

1

Казалось, он только сейчас заснул и сразу проснулся. Но будильник показывал восемь, большой стрелке осталось еще раз вздрогнуть, чтобы затрезвонило, и Вадим нажал красную кнопку. Будильник придушенно звякнул и пошел отсчитывать дальше - секунды, минуты, часы первого дня года.

От ночной усталости и недомогания не было и следа. Спал Вадим беспамятно, каменно, пустил, как в детстве, сладкую слюнку на подушку.

Встал, пошатываясь, двинулся к окну. Земля, деревья, забор, веревки, перекрестившие двор,- все бело. Рванул фрамугу - руки осыпал сухой легкий снег.

Вдох-выдох, вдох-выдох, несколько резких, сильных взмахов руками - и уже свободен от сна-тянучки, от липкой его сладости во рту.

Звук, разбудивший его, повторился. Вадим приблизил лицо к стеклу, скосил глаза влево и увидел Марию. В легком платье и меховой безрукавке, она медленно продвигалась вперед, расчищая дорожку.

Он вышел во двор раздетый до пояса, худощавый, жилистый. Взял у хозяйки лопату, в три минуты раскидал снег. Бросил пригоршни снега на грудь, на плечи, растерся, покрякивая, радуясь обжигающему теплу, от которого розовым звоном наливалось тело.

Когда вернулся в дом, Мария будила дочку. Из-за двери слышался недовольный Томкин голос - и в праздник не дают выспаться. У нее, у сонной только, такой хрипловатый ребячий голос, напоминающий голос его сынишки. Вадим начал было прикидывать, как бы сегодня увидеть Альку, да вспомнил, что праздник, Алька не в садике, а дома и, значит, ничего не получится.

Побрился, кося глазом в газету, без зеркала: не любил смотреть на себя. Лицо у Вадима сухое, костистое, под крутым лбом холодные, узкие, косо посаженные глаза. Хрящеватый тонкий нос и губы тонкие, с опущенными углами. Другим Вадиму не довелось себя видеть, он и не догадывался, как преображает его лицо улыбка - неожиданно добрая, ясная.

Он был уже во дворе, когда сзади послышалось: «Я с вами!»- и Томка, полуодетая, лохматая, ринулась за ним. Вадим прогнал ее: не успела одеться - сиди дома.

- Я быстро!..

Он не мог ждать - с десяти часов дежурство. До работы его проводит сегодня одна Тучка, приблудная дворняга: появилась у Ротарей в один с ним день, голодная, тощая, с черной свалявшейся шерстью, и осталась, прижилась под грушей, где к осени поставили для нее будку. Хозяина Тучка не замечает, к хозяйке равнодушна, зато Вадиму и Томке предана страстно, до самого трепетного своего нутра.

Вадим шел по узкой тропке, до него протоптанной на снежной целине. У поворота тропка кончилась. Он постоял, раздумывая, куда ступить, сделал шаг и провалился в снег почти по колено. Пожалел парадные свои брюки, махнул рукой и пошел дальше, переваливаясь, утопая в снегу. Наконец выбрался на дорогу, отряхнул брюки, выгреб снег из полуботинок. Рядом брезгливо и бурно встряхивалась Тучка.

На улицах было пустынно, город отсыпался после гулянья. Ближе к центру дворники орудовали фанерными лопатами, по обочинам тротуаров росли горы снега.

Когда Вадим приостанавливался, чтобы закурить, Тучка вскидывала на него жалостливые фиолетовые глаза.

- У тебя были щенята, Тучка?

Собака взвизгнула, привстала на задних лапах, передними уперлась ему в грудь.

- Ну-ну,- сказал он, отряхиваясь. - Поговорить нельзя - сразу обниматься лезешь, странный ты человек…

Он шагал по расчищенной дорожке, насвистывая, испытывая наслаждение от ходьбы. Со стороны всегда казалось: идет неторопко, ритм движения размеренный, ровный. А на поверку оказалось - быстро ходит, не всякому хорошему ходоку рядом с ним долго идти удается.

С неба больше не сыпало, все вокруг высветлилось, заголубело, и хотя солнца не было видно, предчувствие его уже сквозило в воздухе.

Вадим любил свой город. Он родился и вырос не здесь, но это был его город: старый, одноэтажный, с задумчивыми зелеными улочками и ухоженными двориками-садами - черешни в них, яблони, груши, а на стенах, террасах, над дорожками - шатром - разлапистый виноград, черные гроздья муската туманятся в листве; и новый, белый город из котельца и крупных панелей, город широких проспектов, где шумят на сквозном ветерке молодые орехи и тополя, высотных зданий с цветными балконами и нескончаемых строек - куда ни глянь, всюду башенные краны и синее мерцание сварки. Размахнулся город, шагнул на холмы и в долины, вверх-вниз, вверх-вниз идешь по улицам, а впереди еще подъемы и спуски.

Вадим любил свой город - с его цветущей сиренью, акацией, липой, с густым шалфейно-лавандовым духом в жаркое время (за озером-эфирномасличный завод) и горьковатым осенним дымком, когда жгут сухие листья и с холма видно, как долины курятся в солнечном мареве и словно плывут куда-то. Любил его рынки, где темно-красные гогошары и «синие» - баклажаны - покупают мешками, чтобы заготовить, «закрутить» на всю зиму; мясной чадок от гратарен; муст в цистернах - виноградный сок, в начале осени сладкий, а позднее, когда заморозки прихватывают землю за ночь, а дни еще по-летнему жарки, - молодое вино с кислинкой.

Но больше всего Вадим любил здешнюю зиму - южную, мягкую, но не сырую. Легкий морозец крепит снег, щедрое солнце заливает город…

Он и сейчас подумал, что зима - мудрая. Уберет снегом все вокруг, никаких тебе камушков, веточек, мусора под ногами, взгляду легко и просторно на этой белизне, и есть только то, что должно быть: дома, деревья, люди, только большие отношения, ничего мелкого, дотошно подробного, ничего утомительного… Если бы человек мог: только главное, мыслью и чувством высветленное, без суетного многословия и многодействия, когда слова и действия подменяют слово и дело, которое одно только и нужно…

Мысли, короткие и узкие, как ручейки, свободно текли в голове Вадима, каждая в своем русл б, терялись где-то на поворотах и снова выныривали, чтобы тут же опять потеряться. Вадим и не пытался их восстановить, их и не требовалось восстанавливать: «хвосты», оставшиеся от вчерашнего дня, вспоминай не вспоминай, подхлестнут его, едва он переступит порог отделения, а сын от его мыслей доступней и ближе не станет…

Мысли прорывались сквозь песенку, которую он всю дорогу насвистывал или напевал: «Небо-небо-не-бо-небо-небо-о-о, море-море-море-море-море-е-е…»

И опять: «Небо-небо-небо-небо-небо-о-о» -других слов он не знал. Хорошо было идти так, напевая, ни о чем напряженно не думая - пришли мысли и утекли свободно, и снова только «небо-небо-небо-небо-небо» и «море-море-море-море-море…»

2

Вадим пересек улицу и вошел в одноэтажное светлое здание - районный отдел милиции.

- Какой еще сюрприз вы приготовили мне? - спросил он дежурного нерабочим, легким голосом.

Дежурный протянул ему несколько писем, взял со стола папку, прошел вслед за Вадимом в кабинет. .Стоял, листая бумаги, говорил монотонно.

- …по первому случаю выяснили… - он подробно перечислил приметы парней, прочел список награбленного.

Вадим слушал доклад, и на смену утренней улыбчивой раскованности, на смену туманно поблескивавшим, изменчивым и необязательным мыслям-ручейкам пришла дневная, по-деловому определенная и необходимая, жесткая и четкая ясность.

- В семь утра позвонили с улицы Пирогова: двое парней бьют окна, ругаются, - продолжал дежурный. - Мы выехали, одного задержали.

Дежурный замолчал.

- Все?.. Хорошо, Тимофей Петрович.

Несколько мгновений Вадим сидел за столом неподвижно, привычно продев большой палец левой ру-ки в кольцо от ключей, зажав ключи в кулаке. Сейф слева, теперь до вечера Вадим не расстанется с ключами. Привычный жест помогает сосредоточиться.

Перед глазами встает нынешняя ночь, и он прослеживает ее всю шаг за шагом…

В одиннадцать вечера на проспекте Мира, недалеко от ресторана, четверо парней избили солдата.

В одиннадцать двадцать в привокзальном сквере четверо с кастетами изувечили двух немолодых мужчин, сняли одежду, часы, забрали деньги, документы и скрылись.

В одиннадцать пятьдесят «Москвич-408» сбил человека - марку автомашины указал свидетель наезда Сергей Ботнарь. После него наезд обнаружил дежурный милицейский мотопатруль.

Вадим вспомнил, как они все - он, следователь, оба эксперта и понятые-топтались в эту ночь часа два на небольшом, но пронзительном морозце подле трупа, и зябко передернул плечами. Понятым, заводским ребятам из народной дружины, видно, было особенно скверно: случайные, бесполезные, как им казалось, люди, они могли только слушать, как он со следователем расспрашивают Ботнаря - единственного свидетеля наезда, рослого парня в нейлоновой куртке; смотреть, как следователь коряво набрасывает в блокнот черновик протокола, чертит план-схему; как ползает по снегу, закрепляя опрыскивателем следы, фотографирует, делает гипсовые слепки эксперт-криминалист и молодая женщина, эксперт-медик, осматривает труп. Даже шофер принимал какое-то участие в происходившем: включил боковую фару, чтобы виднее было, вызвал по рации грузовую машину. Только одни понятые стояли без дела, ежась от холода и вставшей рядом смерти.

Умчался мотопатруль с запиской в ГАИ, прибыл из отдела грузовик, увез женщину-эксперта и труп. Наконец и они влезли в нахолодавший газик, расселись по скамьям, и шофер погнал машину - все это в молчании, в призрачном сигаретном дыму.

А на улицах было светло, город еще праздновал, но отдельные окна уже гасли, стали появляться первые шумные группки возвращающихся с праздника людей.

Вадима знобило, и в машине он не согрелся. В отделе допросил свидетеля, оставил протокол допроса следователю, и шофер отвез его домой. Простудился, должно быть, но вот - выпил коньяку и заснул и всю простуду свою заспал: здоров.

В кабинет быстро вошел Цуркан, смугло-румяный, по-девичьи тонкий. Самый молодой оперативный работник в отделении. Пальто распахнуто, черные кудри припорошены снегом.

Цуркан не спал ночь, но это незаметно: собран, легок, горят нетерпеливые антрацитовые глаза.

Положил на стол протоколы допроса потерпевших, заговорил быстро:

- Я считаю, первые два преступления совершили одни и те же. По времени и пути движения - те, кто возвращался из ресторана.

- Пожалуй… Надо, Петрович, допросить солдата.

В кабинет гурьбой ввалились оперативные работники.

- С Новым годом, Вадим Федорович!

И сыплются вопросы, и высказываются предположения, и в комнате сразу становится тесно и душно.

Звонит телефон - Ивакина вызывает начальник. Первый телефонный звонок сегодня. С этой минуты до позднего вечера телефон будет звонить почти беспрерывно, в кабинет будут входить и покидать его работники, задержанные, люди, причастные к ночному делу и непричастные к нему, и Вадим Ивакин, сжимая ключи в левой руке, будет кипеть в этом котле и, собранный до предела, направлять весь поток, вглядываться в глаза и души, распутывать узелки и сразу думать о многом, сопоставлять, взвешивать, проверять и перепроверять, и даже на самом донышке памяти у него не останется ничего от дома, от Томки, от утренней прогулки с Тучкой, ничего от того Вадима Ивакина, который несколько часов назад беззаботно растирался снегом, жадно вдыхал кухонные запахи, напевал песенку и расслабленно тосковал по сыну, по сонному хрипловатому его голоску.

Сейчас он выскочит из своего кабинета, промчится по коридору, обсудит с начальником отдела подполковником Шевченко сегодняшние дела, заглянет на обратном пути в комнаты работников розыска, соберет всех у себя, сообщит о предстоящей работе. И все это с секундными перерывами, чтобы затянуться табачным дымом (в кабинете уже синё) и снять телефонную

трубку, выслушать, коротко ответить и, едва положив трубку на рычаг, снова к ней потянуться.

Домашние, доведись увидеть его здесь, не поверили бы в возможность подобного превращения. Сестру Ингу всегда раздражала медлительность Вадима, его неторопливая речь и походка неторопливая, вразвалку. «На черепахе едешь, - говорила она. - И панцирь на тебе черепаховый, не пробьешь». А панцирь уже прошит пулей и ножом пропорот не в одном месте…

Дверь распахнулась со стуком, в кабинет влетел Цуркан.

- Есть! Есть, Вадим Федорович! Преступник опознан! - и, переведя дыхание, спокойнее: -Солдат опознал. Только что прошел с ним через комнату задержанных, говорит - он. Один из четырех, что его избивали.

3

В кабинете друг против друга двое: Ивакин и Воротняк, высокий блондин с лицом розовым, чистым, по-женски полным. Литой, тяжелый столб шеи не вяжется с его обликом. Воротняк сидит на стуле выпрямившись, положив на колени большие спокойные руки, густо поросшие светлыми волосками. И начинается обычное…

- Так как ваша фамилия? А зовут как? Работаете, учитесь? Не успели?.. Давно освободились?

- Да нет, гражданин начальник. Три недели как от хозяина.

Голос у парня густой, медовый.

- Ну и как провели это время?

- Пытался отдохнуть.

- Почему же ваш отдых закончился у нас?

- Честное слово, шьют, - голубые глаза глядят, не мигая. Парень прижимает широкую ладонь к груди. - Понимаете, шьют. Утром возвращался домой, какие-то устроили хулиганку, побили окна и убежали. Я остался на месте. Сказали, с ними был.

- Почему именно на вас указали?

- Гражданин начальник, я же вам сказал: мне шьют, понимаете? Вид мой не внушает доверия. Ну и стал виноват.

- Расскажите о себе.

- Это в каком смысле? - У парня вид прилежного ученика. - Автобиографию?

Вадим кивнул.

- Ну, родился в сорок девятом. В школе учился средне. Увлекался спортом. Хороший товарищ. Пользовался авторитетом в ученическом коллективе…

- Да ты что? - остановил его Вадим.- Ты что- характеристику мне зачитываешь?

- Память хорошая, - Воротняк улыбнулся. - И правда, характеристика. После восьмого класса школа выдала, когда поступал на авторемонтный.

- Долго там работал?

- Два месяца…- И виновато посмотрел на Ивакина. - Взял, понимаете, ключ зажигания… Очень люблю машины, все деньги на лотерею пускал, не верите? Так и не выиграл.

- А кататься охота, - подсказал Вадим.

- Очень люблю машины, - повторил Воротняк.

- Угонял?

- Всего раз. И попался. Тогда и про ключ открылось. Вот вернулся, а тебе уже нет доверия.

- Все рассказал?

Парень задумался.

- По-честному?.. Еще мне фотоаппарат иметь хотелось. Когда угнал машину, «Зоркий-4» взял, в кабине нашел.

- А мама у тебя какая?

- Мама? - Воротняк округлил глаза, и стало видно, что они не голубые, а белесые, цвета заваренного крахмала.- Это в каком смысле?

- В обыкновенном. Человеческом.

- Нет, мама у меня судимостей не имеет. Честная труженица.

- Ладно,-Ивакин прихлопнул ладонью о стол.- Ты вот скажи мне: что ты сам о себе думаешь? Непонятно?.. Ах, вообще не думал? Скажи: чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

- По-честному?.. - И после долгой паузы:-Машину.

- А зачем?.. Машина тебе зачем?

- Чтобы ездить.

Воротняк смотрел на Ивакина с недоумением: такого не понимать!