Рождения

— Как что! Открыты у ребенка глаза!

И только теперь Николай Степанович понял, в чем был переполох ночной сестры.

— Скажите, как может спать ребенок с открытыми глазами, ведь это же противоестественно. Вы со мной согласны?

— М… да. — Почесывая свою реденькую бородку, призадумался доктор. — Что-то с ребенком не в порядке, это точно. Слушайте, а может она не спит? — Как-то не совсем уверено сказал доктор.

— В том то и дело, Николай Степанович, что спит. Я полностью ее обследовала, все признаки сна присутствуют, кроме открытых глаз. Смотрите, она во сне за нами наблюдает, вам не кажется? Смотрит на нас, как лучом прожигает. Слушайте, а вы слышали, мне это ночная сестра сказала, что роженица у нас внучка Зимородихи.

— Какой Зимородихи?

— Ну той, что на Добровольной живет. Слыхивали, небось, что чуть ли не все болезни лечит, все бабы, да и мужики в тихую бегают, когда, говорят, ни один врач лечить не может. Сама я, правда, не была, но наслышана о ее способностях.

— И что, вылечивает? — С сарказмом спросил Николай Степанович.

— А вы зря так. — Обиделась Света. — Сама не видела, но мать говорила, что нет такой болезни, которую бы старая Зимородиха не вылечила. К ней с далече люди приезжают. Нам бы не посмеиваться надо, а изучать таких.

— Не обижайтесь, Светлана, — усмехнулся доктор, похлопывая ее по плечу. — Это, я вам честно скажу, от страха.

— Да ну. — Недоверчиво посмотрела на всеми уважаемого доктора молодая врач. — Вы надо мной смеетесь.

— Да нет же, правду говорю. Вы знаете, вечером пришел с работы домой, а у меня с головы все не выходят слова, сказанные этой Черенковой, мол, бабка сказала, что в двенадцать часов рожать. Ну, вы понимаете, получается я врач с тридцатилетнем стажем, а мне молодуха говорит, когда рожать, и, самое главное, в точку. Ну не смех ли? Вот я и думаю, что все, пора на пенсию.

— Ну, ну, это вы уж слишком. — Взяв врача за руку сказала Света, я думаю мы с вами еще не один год будем вместе работать, а с Зимородками, я вам так скажу, от них всего ожидать можно, так что быстро полечим и забудем, и все будет как прежде.

Успокаивающе продолжала Светлана. Только было не понятно, кого она больше успокаивает доктора или все же себя. Николай Степаныч пристально посмотрел Светлане в глаза, она не выдержала взгляда и отвернулась, понимая, что все равно, так как прежде уже не будет, и, сколько бы она не работала, постоянно станет вспоминать эту непонятную девочку. Так уж заведено, что все неизвестное к себе притягивает и желает быть разгаданным. Так уж устроен человек. И, если ты не сумеешь проникнуть в эту тайну, то помнить об этом как об удивительном будешь до конца своей жизни.

— Что-то мы с вами заговорились. — Нарушив тягостное молчание, сказал доктор. — Пора работать, а то нас уволят как злостных лентяев. — Пошутил доктор. Светлана улыбнулась.

— Да уж, пора.

И они быстро покинули детскую. Каждый почувствовал в этот момент, что оставаться там не очень хочется, но признаться себе в этом никто не желал. В суете рабочего дня никто больше не вспоминал об удивительном ребенке, каждый старался уйти от этой темы. Но в обед, зайдя в свой кабинет и усевшись на стул, Николай Степаныч вновь вспомнил о малышке. — Нужно все-таки поговорить с этой Черенковой. Размышлял он. — А что это даст? И что я спрошу, вы или ваша бабка случайно не волшебницы? Да уж, старческий маразм.

Азазело сидел у трона и думал, что ж ему предпринять. Жениться на этой древней карге ему ну совсем не улыбалось. А может все ж как-то без Тинея обойтись, но только он имеет с ней связь ненависти на земле, а эта связь неразрывна, веками переходящая из одной земной жизни в другую. И никто не сможет его заменить. Там на верху об этом хорошо знают, потому и выбрали момент, отправляя Клеандру. Не успею отправить Тинея, не существовать моей душонке больше, рассеет хозяин ее сердешную. Он не Бог, ошибки не простит. Вот и получается, куда не кинь, везде тебе клин. Как не крути, а придется этот раритет в жены брать, чтоб ей, ослихе, пусто было.

— Куман! Влад Проткнутый! Уроды бракованные. А ну быстро ко мне! — Хлопнул в ладоши Азазело. В центре зала свалились и заползали горе-помощники, особы приближенные к его императорскому величеству. Несчастные ползали по полу в тронном зале и пытались забрать друг у друга каждый свою черепушку. Азазело с ухмылкой наблюдая, спросил:

— Что, не нравится?

— Не, ааа… — Заорали в один голос Куман с Владом. — Прости хозяин, верни все обратно. Век не забудем, верой и правдой служить будем.

— Да уж, будете в этом не сомневаюсь, потому, как не станет меня и вас по преисподней с котомкой пустют, как моих подхалимов. Вам бы к Люциферу на ковер как меня, да на тех же условиях. Уж лучше с чужой головой век коротать, чем с этой Горгоной. — Тяжело вздохнув и садясь на трон, сказал Азазело. Два недоумка резко притихли, пытаясь что-то сообразить. Голова Влада Протыкателя оказалась более восприимчивой к сказанному хозяином.

— Дак это правда? А мы думали, что брешуть вороги наши.

— Что брешуть?

— Дак, это… — Стушевался Влад. — За эту, Анис бородавчатую.

— Ой, молчи, не трави ты душу. — Заныл хозяин. — Вот гады, опять разведчики, НКВДэшники фиговы в мое ведомство втерлись. Ну не успеешь пукнуть, а уже кричат, в штаны наложил. Ну и че они говорят?

— Дак… это же, что вы за себя Анис сватаете, что, мол, на едине, когда всех из залу-то удалила она, так вы тут прелюбодеянием занимались, а она, мол, бывшему жениху пошла да пожаловалась, что, мол, ее невинности выше высочество лишило. А бывший, то есть я хотел сказать, жених несостоявшийся к вам разгневанный прибег, да за честь невесты чуть голову не снес. Да вроде вы пощады вымолили, да обещание дали в жены её взять, а если бы не дали, то вам бы статья за изнасилование шилась, да и в руки сталинского департамента отдали на допрос с пристрастием. Люцифер сам этого пожелал, да Анис вступилась за вас и уговорила оставить вас для нее, раз вы пообещали любить ее до скончания веков.

Чем дальше говорил Влад, тем темнее и мрачнее становился Азазело. Он сразу понял, что стая разведчиков Люцифера не оставила ему шанса выкрутиться.

— Ну и сволочь этот мой хозяин. — Сквозь клыки говорил, будто бы выплевывая слова, Азазело. — Сам в кусты, а меня на амбразуру. Сколько я для него сделал, можно медалями меня всего обвешать за все мои заслуги перед нашим подземным королевством. А он меня в дерьмо. Ну ладно, мы посмотрим кто кого. Ну, Клеандра, попадись ко мне в руки, ответишь за всю мою безрадостную смерть.

— Так, други мои, — Обратился Азазело к двум, стоящим на четвереньках у трона, — беда большая посетила наше ведомство и… Вы чего это?

— Да мы, хозяин, молим, верни головы по местам, а то как-то в работе нам сложновато будет. Руки не делают того, что мозги просют.

— У вас что, мозги есть? — Съязвил Азазело.

— Конечно, у нас не так уж их много, — Подал голос Куман, — ну уж и те, что есть боятся тела чужого.

— Ладно уж, в связи с чрезвычайной ситуацией в нашем ведомстве, повелеваю вернуться каждой голове к своему хозяину.

Еще не веря, что так быстро и легко отделались, Влад и Куман ощупывали свои головы.

— Во, братан, класс! Все, кажись, моя на месте. — Обращаясь к Владу проговорил Куман. — Ну и тупая у тебя башка, скажу я тебе. Как ты с ней существуешь?

— Ты на свою посмотри. — Огрызнулся товарищ по несчастью. — Одна половина не знает, чего другая хочет.

— Ладно вам пререкаться, время истекает, а мы еще не придумали, как избавиться мне от великой беды. Запомните, женюсь на этой бабе — не только мне жарко станет, вам всем обещаю веселье за мой счет. Так что давайте думу думать.

Затишье наступило мгновенно. Каждый пытался найти решение как избежать позорной свадьбы их хозяина.

— Ну? — Через какое-то время спросил Азазело. — Варианты есть?

Но, увидев угрюмые рожи своих помощничков, махнул рукой.

— Готовьтесь к свадьбе, посылайте к Анис сватов. Опосля дела буду требовать развод по всем понятиям. Мне от этой узницы чернобыльской приплод двуглавый не нужно. Скажу Люцику, так мол и так, не хочу портить свой генофонд, не могу, мол, характеры разные. Ладно уж, решим потом, а пока нам Тинея нужно выдернуть оттуда, и если даже ради этого на этой болотной жабе жениться нужно, что ж тому и быть.

— Видно совсем хреново нашему хозяину. — Шепнул Влад Куману. — Раз на такие стратегические меры пошел.

— Да уж, не мед ему. Слушай, а если он не сможет потом от нее избавиться?

— Тогда точно, пиши пропало.

— Мам, ну чего? — Спросила Соня, увидав как отходит от алтаря мать.

— Все дочка. Катерина дала наказ пуще ока схоронить шкатулку, так как охотиться за ней будет нечистая сила. А в шкатулке той великая мощь. Без нее Катерине не жить на земле. Вручить ту шкатулку нужно будет в день её совершеннолетия.

— Это что ж, в шестнадцать?

— Ой, ли Соня! Ну, я же тебе сколько раз говорила, что тело и душа взрослеют по разному. Ну откуда в шестнадцать лет душе мудрости набраться. Вон ты до каких лет дожила, а дитем глупым так и осталась, сколь тебя не учила.

— Да ладно тебе, мам, мне ж не дано, сама говорила, а то что уразумела, так своей головой дошла.

— Дошла она. — Передразнила бабка Олеся. — Кабы дошла, так понимала бы, что время совершеннолетия у каждого свое, думаю, нашей Катерине оно так годкам к двадцати с хвостиком и подойдет. Там поглядим, а пока спрячь в сундук, подальше от глаз любопытных, и спать давай, утро оно, говорят, мудреней вечера.

Свечи бабка погасила, а вот лампадку у образов оставила, так на всяк случай, мало ли еще что Катерина захочет сказать, пущай до утра горит. Кряхча, стала укладываться в постель. Соня уже легла, но сон все никак к ней не шел. Взглянув в окно, подумала, вон уже и светает, поспать бы хоть часок, завтра работы невпроворот, надобно с утра Клавдию проведать, а то Федька на минуту заскочил и убег, так ничего толком и не сказал. Ох уж эта молодежь, совсем о завтрашнем дне не думают. Так, думая о дочери и о своей маленькой только что родившейся внучке, Соня незаметно для себя уснула. И снился ей сон.

Видит она реку, а на берегу простоволосая в рубахе стоит дочь ее Клавдия и руки тянет к реке, что-то кричит, лицо все в слезах. Повернулась Соня и ужаснулась, прямо посредине реки стоит маленькая девочка, волос длинный распущен, воды касается, ножки маленькие босые, ручки в стороны растопырены, а за руки тянут с одной стороны ангелы в белых одеждах, а с другой существа в черных одеждах. Вода все больше и больше поглощает в свои объятия девочку, а по лицу ребенка слезы крупные как горошины катятся. С криком кинулась Соня к воде, на этом и проснулась.

— Соня, ты чего так кричишь, аль приснилось что? — Тут же кинулась к ней старуха.

— Ой, страшный сон приснился. — Все еще пытаясь стряхнуть остатки неприятного сна, сказала Соня. — Что-то мне тревожно, надо Клавдию проведать, как бы там чего не стряслось.

— Страшного ничего не стряслось, я бы узрела, а сон мне свой расскажи.

Соня мигом пересказала сон.

— Да… — задумчиво, после некоторого молчания, протянула бабка. — Вот тебе Соня еще одно доказательство того, что нас ожидает. Даже на небесах предсказать не могут. Но будем надеяться на наше вечное авось, глядишь, может и пронесет. Ладно, подымайся, пора тебе в больницу, посмотреть что там и к чему. Может, чего Клавдии надобно принести, да и к Федору загляни. Сегодня у него выходной, гляди и переговоришь, авось послушает.

— Ой, мам, ну сколько мы уже говорили. Видишь, как уперся. Домой ребенка везти будет и все. Захотите, говорит, проведать приходите. Ты его тоже пойми, он же отец. Ну как люди посмотрят на него, когда он дите, первенца своего, к двум старухам повезет. Он мне так и сказал, мол, не хочу, чтоб люди засмеяли. Это что же, говорит, при живых родителях ребенка на воспитание двум старухам с предрассудками оставить. Хватит мне Клавдии. Вон, по любому поводу, а что бабка скажет, вроде своего ума нет. Живем в стране, где всеми ударными темпами к… как его, слово-то такое мудреное, все забываю.

— Вот-вот. Прав твой зятек, что темные старухи, если ты даже не помнишь, что при комунизьме живешь. Соня, ну заучи ты его что ли, а то даже мне за тебя стыдно.

— Мам, ты не так понимаешь. Клавдия мне растолковывала, что к комунизьму мы идем, еще к нему не пришли, а вот живем мы при сализму, нет при социлизму, вот при социлизме мы живем, понимаешь?

— Ой, дочка, оно может и так, да вот Бога что в твоем социлизме нет, что в комунизьме. А как они жить без Бога в душе и без Царя в голове дальше будут, как раз только Отцу нашему небесному и известно. И как он допустил этих нехристей дьявольских на землю? Мабудь, в командировке був, вот тут и воспользовались души черные да окаянные. Говорила Катерина матери, что страшные времена наступят и разуверяться в Бога, и будет гоненье на люд верящий. И придется им молиться, спрятавшись, да почитать Бога молча. Вот и дождались.

— Ну, мам, это вы зря. Тут Клавдия сказала, что может нужно новому ход дать. Это мы все по старинке, а молодежь по-своему жить хочет, свои праздники иметь. Вон смотри, на площадь выходють и каждый показывает что у него лучше, чем у соседа.

— Это как? Что, перед соседями хвалятся?

— Вот, мама, говоришь, что я темная. Ты когда из дому выходила?

— А зачем? Кому я понадоблюсь, так те сами приходють. А кто приходит, сама видела?

— Ага, тихонько, да все по ночам, чтоб не углядели остальные.

— Говорят, у них за это с партии выгоняют, вот они и бояться, а шо им та партия дает, ума не приложу.

— Да ты чего, не знаешь?! Их партеец, говорят, что царь в Расее со своими придворными, им все в первую очередь. К себе они тоже не всякого примут. Вон Федьке-то отказали.

— Чего это ему отказали?

— Дак, сказали, что с несознательными породнился, мол, значить не достоин.

— Это что ж он натворил? Мне почему не сказали?

— Ой, мам, ничего он не натворил. Просто женился на нашей Клавдии.

— Дак мы значит несознательные и для их комунизьму не годимся, так что ль получается?

— Видно так. — Вздохнула Соня. — Клавдия просила тебе не говорить, лишний раз расстраивать не хотела. Вот Федька после этого собрания и взбесился, говорит, предложили ему как образованному и верящему в коммунистическое будущее бросить и отказаться от несознательных элементов, и ему партия простит ошибку, мол, она, то есть, партия, все понимает, что молодой еще, неопытный и на первый раз простит. А он отказался. Сказал, что любит нашу Клавдию. Потому теперь он у нас как все, беспартийный.

— Соня, а что наш Федька так коммунистом хочет стать?

— Мам, я не знаю, но Клавдия говорила, что если он станет коммунистом, так там и на работе повышение получит, и квартиру им дадут в первой очереди, мол, все лучшее коммунисты получают. А он теперь так и будет долго в инженерах простых сидеть, как несознательный элемент.

— Значит, Соня, нужно получить их пропуск, а то, не дай Бог, без него Катерину в люди не выведем. Сама ведь сказала, что без него ты человек второго сорта будешь, я то знаю что скоро все от этого открещиваться стануть а пропуска этого стыдиться будуть, как сечас в церковь ходить и в Бога верить, да только учиться ей всеодно прийдеться при этой самой власти бандюг иноверцев, покарай их господь, отщепенцев этаких.

— Ну и как ты это сделаешь?

— Есть тут у меня задумка. Помнишь давеча на днях, дама вся замотанная приходила?

— Та, с которой ты даже встретиться не захотела?

— А что с ней, нехристью, встречаться. Она только на нашей улице показалась, а я уже знала, что ей нужно. Бог ей дитяти давать не хочет. Везде дамочка побывала, вот и до меня добралась. Да душа у нее черная. Муж ейный в нашем городе самый первый человек. А детей у них нет, вот он ей и сказал, мол, не будет детей, мне партия даст добро на развод. Вот она и бегает кругом. А куды им дите. И так заполонили отродьями окаянными все вокруг, вот я и отказала.

— А теперь-то как? Ты ж отказала.

— Она придет, Сонечка, я знаю. Потянет ее просить еще раз, вот мы и поменяем этот, как ты говоришь, билет в их светлую жисть на дите для нее.

— Ой, мама, как-то это не по христиански-то получается.

— Знаю. Что ж, буду просить прощения, да только это и в его интересах. — Бабка подняла палец к потолку. Соня машинально посмотрела вверх. Надо ж как-то помогать Катерине. Уж коли нам приходится жить в таком обществе, будем жить пока по их законам. Выходу нету. Ну да ладно, заболтались мы с тобой, давай собирайся, да гляди, Клавдии не слова, а то они опять со своим Федькой все испортят, знаю я их.

Влад и Куман, повесив головы, плелись по черному царству. Каждый думал о предстоящей поездке в Запределье сватами к Черной Анис. Под ногами поднималась и тут же осаживалась пыль. Время от времени тишина нарушалась воплями новоприбывших с подземных катакомб. На это никто не обращал внимания, привыкаешь ко всему, как-то выразился один земной философ, по ошибке прибывший не в тот пункт назначения. Когда разобрались, то забрали его домой. Вот только и остались слова его умные.

— Куман, — нарушил молчание Влад. — Ты как думаешь, а вдруг она откажется выйти замуж за нашего осла?

— Ну ты думай, что говоришь. Тут ведь кругом уши. Забыл, где находишься и о ком говоришь? Захотел в разнорабочие в горячий цех? Но тут тебе как на земле тариф по горячей сетке не сделают и молоко за вредность не дадут, и вообще, мне твою голову второй раз совсем примерять не хочется, так что живи по понятиям.

— Остынь, развыступался. Ему сейчас не до нас. Ему бы свою задницу как-нибудь перед Люциком прикрыть, лучше давай думать, как эту королеву красоты убедить отдать свою руку и сердце нашему принцу.

— Ты Куман у нас хороший стратег, вот и разработай тактику убеждения старой девы, да не забудь, девы. У них свои понятия о мужчинах, чего не скажешь, к примеру, о проститутке. Вот с кем хорошо дела вести. — Мечтательно протянул Влад. — Никаких тебе напрягов. На все своя цена.

— Ладно, мечтать будешь опосля. — Оборвал его Куман. — А пока гоним да побыстрее к этой нашей девственнице.

— Слушай, Куман, а на границе с Запредельем как быть? Я что-то выпустил из головы с последними-то событиями. Ведь у нас с ними никакой договоренности нет. Как бы нас без пропуска назад не вернули, тогда нам точно головы не сносить.

— Не боись, как скажем, что приехали их принцессу сватать, так она сама на таможню примчится. Самое главное до поры до времени не говорить кто мы. Ну значит, так дипломатично помалкивать. Ну а там уже по обстоятельствам.

— Слушай, я все спросить тебя хочу, ты на земле кем был, уж очень ты в тонкостях дипломатии разбираешься, я вон сколько веков служил пока эту должность получил, а ты не успел прибыть, раз два и в дамках.

— Ты когда последний раз на земле был?