Рождения

Сидевший на полу в обморочном состоянии оглушенный Куман, водил по комнате бессмысленным взором.

— Эй, — помахав рукой у морды друга, окликнул его Влад.

— Эй, ты где, Куман? Вернись, друг я все прощу.

Видя, что реакции никакой, вампир заехал несчастному между рог. Отчего голова последнего опрокинулась назад, но во взгляде появилась осмысленность, и хриплый голос возвестил о его возвращении из небытия.

— Ты, троглодит, чего руки распускаешь, щас как двину меж зенок, сразу услышишь ангельское песнопение.

— Ну вот, с прибытием, — облегченно вздохнул вампир. — Узнаю напарника.

— Милый, ты чего это расселся на полу? — Голос Анис довершил начатое Владом привождение в норму Кумана.

— Дак я это, думу тут думаю, — быстро сориентировался он, вскакивая с пола и отходя на безопасное расстояние.

— Давай, ходь ближе, вместе думать будем, но только больше не приставай к даме, а то как бы мой будущий супруг тебя на дуэль за столь сильное увлечение его суженой не вызвал. — Кокетничала Анис.

— Что вы, ваше высочество, — снова упал на колени несчастный, — как я могу столь высоко ценимое мной ваше доверие разрушить столь низменным желанием.

— Во, гляди, — шепотом, наклонившись к старшому, сказал Влад, — наш пострел в норме.

— Да уж, это как на войне, промедление грозит поражением.

— Это точно, я вон чуть ли не все дело завалил, ох и влетит мне опосля от Кумана.

— Да чего уж там, — успокаивал старшой, — и генералы ошибаются. Думаю, за спасение своей шкуры он тебя наградить должен.

— Гляди, этот наградит, догонит и еще раз наградит, я его знаю.

Но тут послышался грохот отодвигаемого кресла, и пьяным голосом встававшая Анис возвестила об окончании аудиенции. Мол, рабочее заседание переноситься на завтра, а сегодня все свободны, могут отдыхать и набираться сил перед трудным рабочим днем. Подхватив падающую принцессу, воины водрузили ее на свои широкие плечи и унесли из зала.

— Караул! Караул! — Орал бежавший в канцелярию Петра Мефодий, не обращая внимания на отскакивающих с дороги ангелов, с испугом смотревших вслед убегающему. Летящие херувимчики побросали свои луки и спрятались в райских кущах, дрожа всеми крылышками.

— Чего случилось? — В страшном недоумении вопрошали одни.

— Видимо, только отец наш небесный знает. — Пожимали плечами другие.

О том, что Мефодий устроил в раю переполох и несется прямиком в канцелярию Петра, размахивая свитком, сам Петр был извещен еще часом раньше своими крылатыми любимицами, райскими певуньями. Эти всегда знали все новости в раю первыми. Задыхающийся Мефодий заорал прямо в открытое окно, даже не утруждая себя заходом в кабинет.

— Петя, Петенька, катастрофа, погибли, обскакали…

— Чего так орать? — Невозмутимо произнес Петр. — Вон, погляди, весь рай всполошил. Вот сейчас и пойдут слухи гулять, а через полчаса небылицами обрастут. Не ори в окно, а заходи, спокойно поговорим.

— Ага, сейчас, — все еще тяжело дыша после такого кросса, торопливо согласился Мефодий, ставя ногу на подоконник и собираясь залезть в окно.

— Ты чего делаешь? — Повысил голос Петр.

— Как чего, ты ж сам сказал заходить.

— Вот и заходи, для этого двери и придумали. Окно для других целей существует. Ты чего-то, Мефодий, последнее время совсем уж голову потерял, какой ты пример подчиненным подаешь?

Мефодий быстро обогнул угол и влетел на крыльцо, не переставая теребить в руках пергамент.

— Ну заходи. И чего было так орать, теперь все уши рая будут слушать нашу беседу.

— Петенька, ну как тут не заорешь, вот на, погляди, сам прочти, я от такого чуть было дара речи не лишился.

— Лучше б ты этого дара лишился, все б поспокойней у нас было. — Пробормотал Петр, беря из рук сослуживца донесение.

— Вот, гляди, — не успокаивался Мефодий, — гляди хорошенько. Нижайше про… так не это, вот это читай и …оный субъект.

— Да не мешай, — отходя к стоящему в углу креслу и присаживаясь, продолжал читать Петр.

Мефодий бегал из угла в угол и все никак не мог успокоиться, пытаясь вставить свое слово.

— Вот гад ползучий энтот Куман.

— Да ты можешь хоть пять секунд помолчать? — Оборвал его Петр.

— Да, да, ты Петенька читай, я помолчу, понимаю, я все понимаю, — продолжая бормотать, бегал Мефодий.

— Вот и помолчи, несовершенство ты наше. — Тихо бормоча себе под нос, продолжал чтение Петр. — …и оный субъект, втершись в доверие дамы нечистым способом, а то бишь, споив несчастную, дьявольским зельем, зовущимся на земле водкой, и при всем честном народе соблазнил, что и подтверждается дюжиной свидетелей. Затем заключил с вышеуказанной дамой союз о взаимной помощи.

— Ну и чего ты так орешь? — Закончив чтение, спросил Петр.

— Как чего? — Уставился в недоумении Мефодий. — Ты что шутишь? Сам говорил, что не удастся этому прохвосту вытянуть Тинея, а что же получается, не за горами бой?

— Ну допустим, друг мой, до боя еще есть время, будем исправлять положение, а тебе мой совет, отстранись от этого дела прямо сейчас.

— Чего это? — Возмутился Мефодий.

— Того, мой друг, что когда наступит конец, твою душу можно будет отдать на сырье хаосу как пришедшую в негодность.

— Да это мы еще посмотрим, — наливаясь праведным негодованием, произнес Мефодий, — чья душа крепче.

— Вот я и смотрю. Не успели поступить первые плохие новости, а ты уже кипишь устроил.

— Кого устроил, какой такой Кипишь, я никакого Кипиша не знаю, это наговор, и никуда его не пристраивал, ложь это и провокация завистников.

— Правильно говоришь, — рассмеялся Петр, — ложь это. Кипиша ты и правда не знаешь.

— А чего ты зубы скалишь? — Обиделся Мефодий.

— Не обижайся, — все еще трясясь от смеха, выговорил Петр. — Тебе бы не мешало успокоиться, денек предстоит жаркий и работенки много, а нервишки твои уж сильно пошаливают. У меня на такой случай есть малость лекарства.

Петр поднялся с кресла и направился в другой конец комнаты к резному, ручной работы шкапу. Открыв дверцу, он долго копошился среди свитков и всякой всячины и наконец извлек небольшой хрустальный графинчик, внутри которого бултыхалась желтоватая густая жидкость.

— Неужели амброзия?!

— Она самая. — С гордостью ответил Петр, рассматривая графин на свет.

— Да откуда у тебя такое чудо? Давненько я не видывал у нас этого божественного напитка. Мало кто и запах его помнит, а уж вкус и тем паче. — Сглатывая слюну и пожирая графинчик глазами, говорил Мефодий.

— В этом я с тобой полностью согласен. А знаешь, сколько времени я храню этот драгоценный напиток?

— Да думаю, не мало.

— Ты даже представить не можешь, сколько. — И посмотрев по сторонам, будто опасаясь, что их может кто-то слушать, Петр наклонился к самому уху Мефодия и произнес. — Он со мной пришел оттуда.

— Да ты чего? Правда?! Ты сумел его сохранить из древности. Я слышал, ходили легенды о том, что древние унесли рецепт с собой, не оставив потомкам. А остатки запасов только у Самого (Мефодий многозначительно поднял палец) и есть. Я, правда, мало верил, что даже у Него есть, а тут на тебе! Дай хотя бы посмотреть на это чудо древних.

— Не только посмотришь, но и попробуешь, — разливая в хрустальные рюмки напиток, произнес Петр.

— Ну давай за нашу удачу, она нам ох как нужна.

Отпив глоток, Петр поставил на стол рюмочку. Мефодий все не решался испить напиток и разглядывал его в солнечных лучах. Пить он не торопился, пытаясь продлить минуту наслаждения.

— Чего тянешь? — Улыбнулся Петр. — Прикоснись к блаженству.

— Знаешь, держать его в своих руках уже блаженство.

Нежный аромат, исходящий от напитка, затмил не только другие запахи, но и звуки. Вздохнув, Мефодий отпил напиток и зразу ощутил его бодрящее прикосновение. Казалось, из небытия поднимается целый фонтан ощущений, унося все невзгоды. Мефодий стоял, боясь шевельнуться, дабы не потревожить это сладостное ощущения бытия. Из этого состояния его вывел голос Петра.

— Ну как?

— Ох. — Только и смог выговорить Мефодий.

— То-то! Это единственное сокровище, оставшееся у меня с тех мрачных дней. Не зря я говорил, что такое загубить мы не имели право. В те времена он был в каждом доме, и мы не отдавали себе отчета, что можем потерять. А сколько исчезло прекрасного, сколько загублено ценного, лишь потому, что вовремя не оценили, что имеем. Да уж, на земле существует хорошая поговорка — «Имеем, не ценим, теряем жалеем». Прекрасное уступило место всему грязному. Гармония убежала, закрыв глаза, в беспредельное пространство, не смогла видеть все то, что она с таким трепетом создавала для людей, пытаясь обучить их видеть прекрасное, в себе, вокруг. Да как оказалось, напрасно старалась, человеческое существо с его внутренним животным началом не смогло постичь этой науки, и потому лишилось такого блаженства. Ему ближе грубое и грязное, ведь для этого не стоит сильно напрягать извилины, оно вливается в него массой нечистых отходов и, не успевая перерабатываться, так же выходит.

— Выпив этот напиток, — грустно произнес Мефодий, — приходишь к мысли, что нам есть за что сражаться, хотя бы ради того, чтоб еще раз ощутить такое блаженство.

— Тут ты прав. Но как говорится беседа беседой, а дела нас зовут.

— Эх, — вздохнул с огорчением Мефодий, глядя как уносит и прячет напиток счастья до лучших времен Петр. — Как жаль уходить из мира счастья и эйфории. Ну теперь давай о деле. Значит так, нам нужно предупредить Клеандру, что ее ненавистный дружок вот-вот покинет Запределье и отправится на землю.

— Вопрос, как? — Поворачиваясь к Мефодию и отряхивая невидимые пылинки с безупречно чистой белой мантии, проговорил Петр.

— Я думаю, нужно связаться с бабкой Олесей.

— Если она еще портал не закрыла, ведь все основные указания она получила.

— Так давай попробуем.

— Сейчас не получится, придется ждать, пока на земле не наступит переход от дня к ночи. Сам ведь знаешь, в другое время пробиться опасно, ведь нас могут уже поджидать и перехватить сообщение, да и всякое другое, так что рисковать не будем. А пока займемся Синай.

— Ты чего, думаешь, Синай нам поможет?

— Если я получил достоверную информацию, то Синай стала лучшим другом нашей Клеандры.

— И ты уверен, что она ради дружбы с Клеандрой будет нам помогать и пойдет против сестры Анис. Что-то берут меня сомнения. Да и как отец ее посмотрит, если Синай попробует вмешаться в дела своей сестры.

— Единственно в чем я могу сейчас быть уверен точно, то это в невмешательстве отца в дела своих дочерей, и ты самое главное упустил из вида, Синай его любимая дочь. Как никак она родилась от Хесед, царицы любви и сострадания, в отличие от Анис, появившейся на свет из ненависти и порока властительницы самой грубой части миров Исхет, правящей всеми низменными желаниями. Это она истребительница всего новорожденного, произрастающего в царстве хаоса. Ведь Анис является обратной стороной Синай. Они неотъемлемые части всего сущего. Синай рождающая жизнь и Анис сеющая смерть и разрушение. Хаос, являющийся той золотой серединой, уравновешивающий и не вмешивающийся в этот процесс до тех пор, пока весы не будут перевешивать в одну или другую сторону. Его царство и есть царство равновесия. Так что, дорогой Мефодий, у нас с тобой есть шанс выровнять эти весы.

— Может ты и прав. — Почесывая задумчиво бороду, согласился Мефодий. — Ну и кого мы отправим вести столь сложные переговоры с Синай. Тут я понимаю, кому-либо это дело и не поручишь, дело ведь деликатное и тонкое.

— Вот в этом я с тобой, Мефодий, соглашусь, а потому ехать на переговоры нам с тобой, да нужно соблюсти правила секретности. Что-то я смотрю у нас много заинтересованных душ тут без дела шляется, все что-то вынюхивают да выспрашивают. Так что, — понизил до шепота голос Петр, — поездка должна пройти в строжайшей тайне, и не одна живая и мертвая душа не должна о ней узнать, тебе ясно?

— Оно-то ясно, только как ты себе это представляешь? Ты думаешь, не зададутся вопросом, куда это два самых ближайших помощника батюшки в такой разгар событий укатили.

— А для чего твоя тайная канцелярия нужна? Чтоб штаны в ней протирать?

— А мы что? Мы свою работу знаем, слухи собирать и перерабатывать.

— А теперь поступишь наоборот, будешь слухи распускать. Пустишь своих ищеек, пускай ведут по ложному следу. А мы с тобой под шумок и смотаемся.

— Тоже мне, смотаемся. — Буркнул недовольно Мефодий. — Близкий свет нашел. Это тебе не на пикник с ангельскими созданиями вылететь.

— Поэтому и надо устроить неразбериху, пускай теряются в догадках, что мы задумали.

— А что за слухи распустить?

— Мефодий, мне ли тебя учить, как закинуть дезинформацию в массы. Перво-наперво скажи по приходу в свою канцелярию, что не сработался, мол, со мной и решил взять отпуск. Пошли в мираж фирму, пущай тебе там секретарь путевочку подберет куда-нибудь в тихое местечко, безоблачное, может даже к соседям с других миров.

— Ты чего, совсем с глузду скатился, да откуда ж у меня столько выслуги, да на эту путевочку батюшка сам раз в сто лет себе позволяет раскошелиться, а я на санаторий в мин. водах на земле только и могу рассчитывать, и то в бархатный сезон.

— Тебе ли плакаться, — ухмыльнулся собеседник. — Знаю я твои мин. воды, ты это своим балбесам расскажи, а не мне, я ж тебя насквозь вижу. Ты что же думаешь, у тебя одного на весь рай осведомители работают. У меня тоже кое-что в рукаве припрятано. И о том, какой ты своей ненаглядной луноокой серенушке последний трофей в подарок преподнес, мне известно. У многих слюни текли, что молочные реки, после ее игры. Арфа-то отменная. И как ты умудрился заполучить столь редкую вещицу, работы самого Фимиами. Почитай, их в нашем раю я только две и знаю, и одна из них у твоей сладкоголосой, не так ли?

— Ну… это, мне просто повезло. Так случайно подвернулась, ну я и взял.

— Про случайность ты мне не говори, такую вещь по случаю даже на райском аукционе не найдешь, хоть сто лет посещай. Так что думаю, путевочку ты, наш везунчик, найдешь. Уверен, у тебя все получится.

Зинка, открыв глаза, уставилась в закопченный потолок. Вылезать из нагретого за ночь одеяла совсем не хотелось. Натопленная вечером печь остыла, отчего в доме было холодно. Мать, уходя из дому, печь не топила, пыталась экономно расходовать дрова, «до лета еще далеко, а дров мало», все время бурчала она на нытье своих чад. Старый дом давно требовал ремонта, облупившаяся печь покосилась и почернела от постоянной копоти, а расхлябанная дверь тепла не держала, вечно скрипела, гуляя ходуном. От блуждающей в трубе тяги завывал ветер. Да и подворье Кирилловны глаз не радовало. Покосившийся сарай с прогнившими бревнами, залатанный кусками старого железа, и пришедшими в негодность кожухами, напоминал больше клоунский костюм. Во дворе от хлама, натасканного самой Кирилловной и ее детьми по принципу «в хозяйстве все пригодится», ходить было довольно опасно, в любой момент не увиденный занесенным снегом крюк мог стать виновником очередной шишки или хуже того. Но жильцов подворья такие мелочи не пугали. Ворота и забор, завалившийся в сторону улицы и подпертый бревнами, угрожал при сильном ветре сложиться как карточный дом. Кругом требовалась мужская крепкая рука, которой отродясь здесь не водилось. Сама мать Зинки замужем никогда не была, то ли не хотела, то ли охочих не нашлось. Откуда столько детей наплодила, знала вся округа. Грубую, что мужик Кирилловну, от которой схлопотать меж глаз было делом одной минуты, бабы старались обходить стороной. И в кого удалась Зинка, вопросов не возникало. Вот только мать в отличие от дочери была женщина работящая, не гнушалась никакой работы. Когда нужно, так и вместо лошади в борону впрягалась, что б вспахать свой земельный надел. Говорила мало, а все больше криком брала да матерными словами, других она отродясь не знала.

Вздохнув с сожалением, Зинка выскочила с нагретой постели и, прыгая на месте пытаясь согреться, быстро натягивала холодную одежду. Мать чуть свет убежала отрабатывать Зинкин отъезд, поэтому криков и проклятий в доме слышно не было, остальные обитателе столь негостеприимного подворья спали крепким детским сном. Посмотрев на стену, где висевшие ходики показывали семь часов, Зинка, схватила заплечный мешок и тихонько притворила за собой дверь, оставляя свою старую и столь сильно невыносимую для ее молодой неугомонной натуры жизнь. На улице шел снег, задрав голову, увидала тяжелые темные тучи, низко висевшие над землей. Пасмурная погода придавала унылый вид всей окружающей природе.

— Точно сягодня метель будет.

Приставив руку козырьком к глазам, пытаясь рассмотреть нет ли в дали саней, но так ничего и не разглядев, она решила пойти навстречу. Не стоять же на месте как дуре и мерзнуть, направляясь в сторону Семеновского подворья, раздумывала девица. Пройдя совсем немного, она услыхала скрип саней и звон колокольчика.

— Ну наконец-то. — Обрадовалась Зинка, прибавляя шаг.

Вскоре за поворотом легко перебирая ногами показалась лошадь, которой управлял огромный детина с нахлобученной чуть ли не до самого носа шапкой ушанкой. Огромные деревенские руки, покрытые рыжими волосами, крепко держали поводья. Увидав деваху, парень прикрикнул на лошадь.

— Стой, неугомонная. — И повернувшись к Зинке, похабно скалясь, крикнул. — Ну что, Зинуль, к новой жизни в город податься решила, к благородным кавалерам?