Рождения

— Я, брат, так тебе скажу, ты у нас человек ученый, тут я с тобой спорить не буду, Но! — Он торжественно поднял стакан вверх. — И без такого как я тебе не обойтись. Это я тебе говорю, и не просто говорю, а балакаю, усек?

— Слушай, я давно усек, только давай не задерживай тару, уж больно горло пересохло. А то пока ты тут мне лекцию читать будешь, мой нежный организм взбунтует, и мне твою голову точно захочется оторвать.

— Ну-ну, без рук, пожалуйста. — Резко дернулся назад Влад, прикрывая рукой голову как бы защищаясь. — Я не знаю как там у вас пьют, но у нас вот помню…

Но Куман дальше слушать не стал, а залпом влил в свою бездонную глотку стакан горючей жидкости и даже не поморщился.

— Эх, — выдохнул он, — хороша то водочка, ну точно, как у нас за углом в магазине продавали.

Влад, продолжая держать свой еще не опустошенный стакан, уставился на своего собеседника.

— Ну че зенки вытаращил, наливай.

— Слушай, Куман, а ты случаем не из России будешь, я слыхивал они бутылку на одном дыхании выпивают, даже не замечая.

— Фу бутылку, ты, брат, скажи, — подобревший Куман подключился к разговору, — что такое бутылка для настоящего мужика? Да это ж тьфу. Я тебе вот что скажу, у нас в России настоящего богатыря вот этим (он ткнул когтем в бутылку) не удивишь. Ему энтого пойла ведро подавай, да что там ведро, цистерны мало. Ну че, ждешь, наливай. — Придвинув свой стакан поближе, потребовал Куман. Влад протестовать не стал, а быстренько наполнил тару до самых краев. Одобрительно посмотрев на стакан, Куман тут же пустил его за первым. Выдохнув, он продолжил:

— У нас, дружище, после первой и второй перерывчик небольшой, так уж заведено, но сам понимаешь, где вторая там и третья, так что не тяни, наливай.

Влад, забыв о своем стакане, налил другу по новой.

— А ты чего не пьешь? Ждешь, пока закипит?

— Зачем? — Удивился Влад.

— Слушай, ты не заморачивайся, а давай пей.

Влад послушно опрокинул горячительный напиток и тут же весь скукожился, словно репа вареная. Ну и пробирает, немного отдышавшись, подумал вампир.

— Теперь я понимаю, чего ты у нас так быстро освоился. Гляжу я, ваша Россия от преисподней совсем не отличается, а ваша водка, что огненная вода, которой мы грешников поим. А я-то, дурак, все понять не мог, почему русские веселятся, когда остальные плачут. Вот он, наш хозяин, вас и продвигает по быстрому на высокие должности.

— Дурак ты Протыкатель, ничего-то ты не понял. Мы просто лучшие, нас в какую дыру не засунь, мы вылезем, практика выживания у нас огромная, уяснил?

— Угу, только вот зря ты так обо мне, — заговорил захмелевший Влад. — Ты вот меня всякими словами называешь, а я ведь, дорогой Куманчик, аристократического роду-племени. Мой дед, как и мой прадед, верой служили справедливости.

— Ага, читал на досуге как-то о тебе, сам ты из-за бабы погорел. Все беды от баб, это я тебе точно говорю, вот и сейчас одной дуре замуж приспичило, а другая землю спасать решила. А кто, скажи на милость, страдает?

— Ну …

— Что ну? Мы с тобой Владик страдаем. Они там баталии устраивают, а нам за них отдуваться.

— А почему нам? — Не понял Влад, покачиваясь из стороны в сторону. — Что-то мой вестибулярный аппарат скис. Слушай, Куман, может, он не рассчитан на такие перегрузки?

Дружок это замечание должным вниманием не удостоил, и продолжал беседу сам с собой.

— Вот смотри, хозяин наш сам в Запределье лезть не захотел, а отправил нас. Ты со мной согласен? — Хмель, ударившая Куману в голову, развязала язык, и бравого слугу черного мира потянуло на философию. — Запомни друг, генералы воюют, а погибают рядовые в окопах.

— Точно. — Шмыгая носом и размазывая пьяные слезы по морде, поддержал своего собутыльника Влад. — Нам с тобой в первую очередь все шишки на голову сыплются. Вот так разобраться, в чем мы с тобой провинились в последний раз? За что он нам при наших же подчиненных головы поменял? Ты со мной согласен, Куманчик, ведь так?

— Твоя, правда. — Икая от новой дозы горючего и положив свою заросшую шерстью лапищу на плечо собутыльника, согласился и ним Куман. — Не ценят они нас. А что бы без нас родимых делали? Вот ты мне скажи, Протыкатель, что бы они делали?

— Да пропадут они без нас. — Махнул рукой Влад, при этом не удержав равновесия, кубарем скатился под стол.

— Ты куда? — Не понял Куман, свешиваясь со стола и пытаясь мутным взглядом разглядеть ползающего вампира, очередная попытка которого встать, снова закончилась неудачно.

— Чего ты там говоришь? Я тут плохо слышу, погодь. — Пьяный вампир снова сделал усилие восстановить равновесие и подняться, но безрезультатно.

— Я говорю, зачем ты меня так рано покинул?

— А? — Снова падая в очередной попытке подняться, откликнулся Влад. Видимо, говорить и восстанавливать равновесие одновременно для вампира оказалось не под силу. И потому, плюнув на это дело, Влад растянулся под столом и захрапел.

— Я говорю, водка в наших закромах еще имеется, а ты компанию ломаешь. Так что давай еще по стопочке опрокинем. Кстати, — Куман хлопнул себя по рогам ладонью, будто что-то вспомнил, — теперь я понимаю, почему нам Тинея отседова трудно вытянуть. Кто ж с нормальной памятью и в здравом рассудке такое место по своей воле оставит. Вот если б я был на месте Тинея, то ни за какие коврижки этот райский уголок на все дары земные менять не стал бы. Там, на этой земле, на халяву тебе наливать не станут, там всё больше по принципу волка ноги кормят. А тут скажи, хочу родимой, и на тебе, как заказывал. Вот с женским полом тут напряг, я смотрю. Раз тебе отказали, видно этот товар у них не предусмотрен прейскурантом для дипломатических миссий.

Куман продолжал свой монолог, даже не замечая, что говорит сам с собой, что собеседник его уже давно спит под столом, видя пьяные сны. Горючие граммы сделали своё дело. Кумана потянуло на размышления о своей горькой судьбе. Нет, ну не то, чтобы он был не доволен страной в какой ему выпало жить, но всё же… Где-нибудь в Швейцарии было бы получше, определенно, решил он. А как же тогда хваленая выдержка, смекалка? Нет, только в России. Да, определенно. Хотя, опять-таки, в Швейцарии, может, был бы добрым и порядочным, и сейчас был бы не здесь, а там. Куман задрал голову и уставился пьяным взглядом полным слёз в потолок, хотя постоянно меняющиеся очертания трудно было так назвать. Нет, это что ж получается, страна виновата в том, что души такие? Чушь. Правительство? Уже теплее, но все-равно не то. Они сами там с черными душами испорченными. Им-то кто-то или что-то тоже испортило. Но, что значит испортило? Души изначально такие. Изначально. Где это изначально? Где нужно его искать это изначально? Найти и там по быстрому можно все исправить. Нет, по быстрому не получится. Хорошо, пусть будет по долгому. А зачем исправлять? Хотят ли они сами этого исправления? Вот я хочу? А зачем? Будет лучше? Но мне-то, зачем лучше? Я же плохой, злой, ужасный. Страна меня таким сделала, или правительство, или что там еще… а, да, изначально такая душа была. И что это значит? Нет надежды на исправления? Да пошли вы! А кто пошёл-то? Кто виноват? Одни вопросы.

— Ты как думаешь Влад? — Но ответом было мерное похрапывание вампира.

— Ты чего там уснул? — Свесившись со стола и разглядывая спящего вампира, проговорил Влад. — Умаялся бедненький, вон даже копыта откинул.

Влад во сне шелохнулся, будто показывая, что еще не совсем отбросил копыта.

— Ну что ж поспи, а я тут покараулю, чтоб нас с тобой тепленькими эта мегера в свои клешни не заграбастала, а то с нее станется. — Так под свое мерное болтание Куман и не заметил, как уснул.

— Зинка! Зинка! — Орала на весь двор баба. — Вот стерва, опять подворотни со своими хахалями протирает. Чтоб тябя черти потаскуху энтакую забрали. Ночь на дворе, а энтой шлюхи дома нету.

— Чаго орешь? Тябя мамаша на другом конце дяревни слышно. — Закрывая калитку на запор, ответила молодая девица лет двадцати. Ее рябое лицо, казалось, даже в сумерках вечера отливало краснотой, на нем резко выделялись белые, словно брошенные в отбеливатель, брови с ресницами. Только тонкий вздернутый носик как-то скрашивал неприглядность внешности. Посторонний человек, взглянув со стороны на эту девушку, скорее всего, пожалел бы ее. С такой внешностью дальше этой деревни и рыпаться не стоит, подумал бы кто угодно, но только не наша девица. В свои двадцать лет она была довольно опытная женщина в делах амура, могущая заткнуть за пояс любую умудренную жизнью старуху. Поняв довольно рано все недостатки своей внешности, девица обреченно вздыхать не стала, а решила сама о себе позаботиться, так сказать взять быка за рога. Прозябать в этой забытой богом удмуртской деревеньке всю жизнь наша красавица отнюдь не собиралась. Ей было ясно, что у ее многодетной матери, не имевшей при этом мужа, разжиться деньгами для переезда в большой город не удастся, а заработать в колхозе, где зарплату платят трудоднями, вообще не реально. Выход был ей ясен как белый день. Помочь могут только мужики, которые не прочь время от времени покинуть под покровом сумерек свою благоверную женушку, расплывшуюся до невероятных размеров от постоянных родов, да кричащих неугомонных чад, вечно снующих под ногами, и за небольшую плату позабавиться, молодым, хотя и не очень привлекательным телом. Чем занимается любимая дочурка, мамаша знала, ее больше злило то, что оная деньгами с матерью делиться не хочет, а в доме еще девять босоногих ртов, и все требуют пожрать. Деревенские бабы давно обходили их дом стороной, и в деревни Зинка прослыла гулящей. Часто по утрам, выходя на улицу, видела её мать обмазанные дегтем свои ворота. По первых она старалась удалить этот изобличающий знак, но со временем смирилась и оставила все как есть. Деревенские бабы даже как-то собрались и устроили ее дочери темную, долго потом отлеживалась на печи Зина, зализывая раны, и боялась выйти за ворота.

— Ну, я вам устрою всем темную. — Повторяла она с ненавистью, глядя на свои синяки и ссадины. — Дяревенщины.

— Ну да ты на себя погляди, — пыталась вразумить свою дочь мать. — Чаго ты от них хочешь? Ты их мужиков в свою постель тягаешь. Так вот получай.

— Молчала бы, а сама-то какая? Вона наплодила, смотреть на них страшно. Да по ним определить можна с каким мужиком ты спала. Вот тут, на твоих полатях, пол дяревни сидит. — Огрызнулась Зинка на слова матери.

— Ах ты тварь безмозглая! — Схватив ухват, кинулась мать на дочь. — Тябе ли, шлюха, меня судить?!

Зинка, вскочив с печи, схватила стоявший в сенях топор и закричала:

— Не подходи, убью!

Дети постарше увидав, что сейчас будет драка, похватали меньших и забились под полати пока минует гроза. Мать и дочь стояли в борцовской позе, сверля, ненавидящими, глазами друг друга. Увидав, что дочь не шутит и топор бросать не собирается, мать поставила ухват и процедила сквозь зубы, чтоб духу её завтра в этом доме не было.

— Уйду, когда пожелаю. — Парировала девица.

С этой стычки прошло уж годик. Но дочь уходить пока не планировала. А мать от греха подальше за ухват не бралась. Теперь все потасовки заканчивались словесно, но ненависть матери к дочери и наоборот от этого не убавилась. И нельзя было сказать, что в этом играло большую роль. То ли зависть матери к молодости, то ли злость на то, что та не делится деньгами, то ли на то, что позорит семью. Хотя, говоря по совести, в последний аспект Зинка привнесла не много. Мать и сама по молодости была гулящая баба, вот и наплодила, а мужа как-то не случилось у неё. Она бы и сейчас не прочь, да кто ж её возьмет-то с таким выводком. Все в деревне знают её, а если случалось заезжему мужику в деревне быть, там мигом ему добрые соседи нашепчут на ухо, что да как. Так все и обходили их дом стороной. Конечно, в лицо не плевали, бывало иногда и парой слов у колодца перебросятся, но и в гости не звали. Так и жили худо-бедно.

— Ты где шляешься? — Зашипела мать, глядя в сторону дочери.

— Не тваво ума дело.

— Лучше бы ты сдохла, пока маленькой была. — Послала вслед уходящей в дом дочери проклятье мать. Но Зинка на все материнские ругательства давно не обращала внимание. Хлопнув дверью, она прошла в дом, где в натопленном помещении снег на тяжелых не по размеру больших валенках стал таять, оставляя на деревянном полу лужицы. Усевшись за грубо сколоченный деревянный стол и достав старый потрепанный от многоразового чтения журнал «Огонек», Зинка начала его перелистывать. Ей казалось, что вся жизнь и все эти красивые женщины, которые смотрели на нее с обложки журнала, были сказочными персонажами. Ей так хотелось хоть одним глазком взглянуть на такую красочную жизнь и хотя бы на минуточку стать одной из этих красоток. Но, увы, перелистывая и закрывая последнюю страницу журнала, приходилось возвращаться в настоящую действительность, от которой она так стремилась убежать. Каждую ночь, когда все кругом спали, она доставала свой заветный узелочек, и, раскрыв его, пересчитывая наличность. Мечта оказаться за пределами этой вечно грязной и холодной избы заставляла все больше и больше измываться над своим телом, зарабатывая деньги. Моральная сторона Зинку интересовала меньше всего. Три класса — вот и все её образование. Интеллектом бог обидел ее, как и внешностью. Зато честолюбием награждена она была сполна. В остальным девица преуспела еще в раннем возрасте, и какую выгоду можно извлечь, расставляя ноги перед мужиками, она поняла еще тринадцатилетней девочкой, когда соседский парень предложил ей за небольшую услугу, оказанную ему недалеко в лесочке, новую блузку, украденную у собственной мамаши. Первый опыт, как оказалось, был удачным, и с тех пор она была частым гостем этих кустов. Отказывать девица не умела, и потому через год в деревне не осталось ни одного мужчины, окромя древних старцев, которые бы не испробовали молодое тело Зинки.

Мать на это смотрела сквозь пальцы. Времени караулить дочь, у нее не было. Замученная непосильным трудом и суровым климатом она больше походила на мужика, все время думая о том, как прокормить эту ораву. Дети росли сами по себе, и каждый делал, что хотел. Не грамотная, вечно скандалящая мать дать своим детям кроме брани и подзатыльников ничего не могла и поэтому дети, подрастая, отвечали ей той же монетой.

Услышав открывающуюся дверь и увидев стоявшую на пороге с полными ведрами воды мать, Зинка спросила:

— Чаго это ты сягодня как с цепи сорвалась? Орешь непонятно зачем.

— Ты бы лучше валенки сняла, стерва, а то воды в дом натащила, хоть купайся.

— Тебя что, с колхоза поперли, че ты орешь? — Не сдвинувшись с места, проговорила Зинка.

— Тебя у давно нада с дома выпереть, чтобы младшие на весь этот позор не смотрели. И так им проходу не дают, пальцем тыкают. Вчера вона брата тваво избили за то, что он заступился за тебя, дуру. Вона, погляди на ребенка.

— Не надо, мам. — Отворачиваясь к окошку, проговорил тот.

— А я че, просила мою честь отстаивать? — Даже не взглянув в сторону брата, проговорила Зина.

— Слушай, дочка, последний раз прошу, — ставя ведра на скамью у стены и присаживаясь с другой стороны стола, проговорила мать, — уезжай ты отседова, оставь ты нас в покое. Здеся тебе делать уже нечего, ни один порядочный парень в твою сторону не глянет. Вон твои одногодки, все замужем, а некоторые и на сносях, тебя сторонятся. Какой порядочной девке с тобой общаться захочется, да ни один муж своей жене даже говорить с тобой не позволит. Останешься одна, тябя никто брать не захочет. Мало что красотой Бог обделил и ума не дал, так еще гулящей слывешь. Молва уже за пределами нашей округи гуляет, тебе мужа и в отдаленных дяревнях не найти. Так вот тебе мой сказ, собирай вещички и мотай подальше отседова. Гляди, мож, в городе какой дурак и сыщется, не зная тваво прошлого, возьмет тебя, дуру, замуж.

— Возьмёт, можешь не сомневаться, еще как возьмет. Была бы моя воля, давно б уехала, да деняг маловато, вот еще маненько подкоплю и поеду, уж будь уверена, здеся и лишняго дня не задержусь.

— Гляди, как бы поздна не было.

— Не будет. Я там сябе такого мужика завяду, вы все от завясти лопните.

— Да уже лопнули от завясти. Годков тебе уж не мало, дождешься, что и в городе всех розбярут.

Зинка, зыркнув на мать, поднялась и полезла в свой угол, где вперемешку со старым и грязным тряпьем, сброшенным прямо на деревянный пол, валялась всякая всячина, и в этой куче старья она прятала нечистоплотно заработанные деньги. Развязав грязную замусоленную тряпку, она начала пересчитывать свои сбережения, долго копошилась, шевеля губами вздыхала, снова пересчитывала, и, приняв решение, сказала:

— Знаешь, мамаш, не могу я ехать в город. Ты сама подумай, меня сразу за дяревенщину примут, что же мне в валенках ехать, да и пальта у меня нету, не в этом же сюртуке твоем старом там ходить. Вот ты погляди, как там одеваются.

И, схватив лежащий на столе «Огонек», раскрыла его, тыча матери под нос.

— Видала я. — Оттолкнув дочь, проговорила та. — Да только здеся ты на такое пальто в век не заработаешь, сотрешься, милая.

— Ты, старая безмозглая дура! — Взорвалась Зинка. — Вон, наплодила ораву, а че с ними делать, сама не знаешь, а я не такая. Я хочу гарадской стать, а без пальта не станешь.

— Гляди, пока на пальто копить будешь, так мужиков и в городе всех разберут.

Зинка уставилась на мать и долго молчала. В доме стало тихо, мать со страхом и напряжением ждала решения дочери.

— Ладна, согласна. — После некоторых, видимо тяжелых для Зинкиной головы вычислений, произнесла она. Последний аргумент матери перевесил. Вздох облегчения, вырвавшийся у старой женщины, разрядил атмосферу в доме.

— Ну, чаво сидите, давайте баню топите, я грязной что-ли в город поеду?

Мать вскочив с табурета рыкнула на сына:

— Чаво сидишь, бягом топить баню. Не слышал, что сестра сказала?

— Угу, — отрываясь от окна и натягивая валенки, ответил тот.

Через секунду во дворе были слышны шаги, удаляющиеся по направлению к бане. Скрипнула дверь старой давно покосившейся и окном ушедшей по самую землю бани. Не прошло и получаса, как над баней заструился дымок. В доме поднялась суета, мать бегала, доставая из погреба какие-то соленья, шикала на путавшихся под ногами младших детей. Зинка, сидя у окошка, перебирала свои вещи, припрятанные на этот самый случай.

— Я вот эту кофту брать не буду. — Рассматривая ярко-желтую в черный цветочек блузу, недовольно сказала Зинка. — Там таких, наверна, давно не носят.

— И не бери, доченька, — сразу подобрела мать, — я вон младшенькой перешью, а то уж совсем пообносилась.

— Ну да, совсем все отобрать хочешь, а я в город голой поеду.

Мать остановилась и посмотрела на дочь.

— Ты ж сама говоришь, что не носят там таких. А у нас ведь все носят.

— Ладно уж, пусть забярает и помнит мою доброту. Голая поеду, все вам оставлю. Ничаго мне не надо. — Бурчала себе под нос Зинка.

Мать старалась не обращать на ее слова внимание. Единственная мысль, застрявшая в её голове и как молитва, постоянно повторяемая, была о том, лишь бы дочь не передумала и не осталась, пущай едет в свой город.

— Ну чаво расселась? — Недовольным голосом спросила Зинка мать.

— А чаво делать, вон банька уже истоплена, а чаво еще?

— Как чаво? Я, по-твоему, на станцию пять верст пяшком пайду? Бяги к дядьке Семену, пущай кобылу свою утром запрягет и меня на станцию вязет.

— Я мигом. — Вскочила мать, набрасывая на ходу тулуп. — Я быстренько. — Уже в дверях оглядываясь на дочь, повторила она и выскочила на улицу, завязывая платок. А мороз то крепчает, заметила женщина, как бы Зинка не заартачилась, по утру выйдя на улицу. Уж лучше бы снег пошел, теплей бы стало. Ну да ладно, глядишь, Бог поможет нам избавиться от гангрены этакой. Снег скрипел под ногами, мороз хватал за нос и пытался проникнуть пот тулуп. Замотавшись покрепче и опустив голову пониже, пряча от ветра лицо, Зинкина мать вышагивала по наезженной санями колее. Дом дядьки Семена стоял в другом конце деревни. Деревня состояла из одной улицы, растянувшейся как кишка по берегу реки. Для многих поселян река эта была хорошим кормильцем. Рыбу ловили для себя и на продажу, да позволить себе это мог не каждый, а лишь те семьи, у кого была лодка, с берегу-то много не на ловишь. Вот и дядька Семен, к которому так торопилась Зинкина мать, был мужиком зажиточным. Единственный в деревне имел свою лошадь, да еще двух коров, а лодка у него одна из лучших на всю деревню была. Сам он на лов выходил редко, в основном те мужики, у которых не было своей лодки, просили одолжить на время, вот они и рыбачили. А половину улова хозяину лодки отдавали. Да и лошадь в хозяйстве прибыль хорошую давала. Кому огород вспахать, кого отвести куда. К нему все и обращались, но только в крайней нужде, так как крутой нрав мужика многих отпугивал, мог и матерным словом послать, а уж если в цене с ним не сойдешься, то лучше и не подступать. Вот и думала старая женщина, чем умаслить хозяина, чтобы дочь на станцию отвез, жалостью не возьмешь, одна надежа, что по делам самому туда нужно, так и возьмет не дорого. Скажу ему, что отработаю, может и согласится. Уж лучше в хозяйстве Семена отработать, лишь бы от Зинки избавиться, всю кровушку выпила стерва, глаза б мои ее не видели. Так думая о своей тяжелой судьбе, Зинкина мать и не заметила как пришла. Ворота заперты на засов, свет в доме не горел. Спать легли, что-ли? Подумала она, но тут залаяла собака, и в крайнем окошке загорелся свет. Кто-то выглянул из-за занавески и снова спрятался. Потоптавшись на месте, женщина услыхала как скрипнула дверь, и мужской голос заорал:

— Кого по ночам тут черти носят?

— Я это, Семен. — Отозвалась мать Зинки.

— Ты что ль, Кирилловна?

— Я, Семен, я, открой, поговорить надо.

— Случилось что?

— Ага.

— Ну подожди, я сейчас спущусь.

Слышно было, как Семен возится с собакой, прикрикивая и пытаясь закрыть её в будке. Но вот ворота приоткрылись, и в них показался хозяин — здоровенный мужик в накинутом на голое тело тулупе.

— Ну чаго тебе? Быстро говори, не май месяц на дворе. — Похлопывая себя по бокам, недовольно произнес Семён.

Кирилловна быстро, словно боясь, что Семен, не дослушав ее, развернется и уйдет, оставив ни с чем, заговорила.

— Тут вот какое дело, мне бы завтра дочку на станцию отвязти надо. Я отработаю, Семен, ты ж меня знаешь. — Быстро добавила женщина.