Море дышит велико

— Все они самолюбивые, когда не в рукопашной, а вот так, на ковре…

— Ерунда! — заключил шпендрик. — Не умеет — научим. А злость? Ну, ещё поглядим…

Затем он обернулся к Петру и протянул руку:

— Замполитрука Клевцов.

Воинское звание «замполитрука» соответствовало мичману, а в армии старшине — четыре узких галуна на рукавах под красной, обшитой золотом «комиссарской» звездочкой или четыре треугольничка в петлицах. Но знаков различия на свитере не было. Откуда Осотину знать, с кем дрался?

— Давай, боцман, свои документы. Насчет мокрой приборочки попал в точку. Сам и займешься. А на ребят не гляди. Пусть себе отдыхают после задания…

— Как это? — Осотин удивился и; одеваясь, будто невзначай выставил нарукавную нашивку: чтобы ему старшине второй статьи, вкалывать рядовым? И где? В какой-то занюханной пехоте?

— А так! Разве ещё не понял? Тогда повторю: боцманов не требуется, а в нашем деле, как мы убедились, не петришь.

Осотин собрался было качать права. Он хорошо знал, что это порой помогает. Но замполитрука опять упредил, как и при схватке на матах:

— Со стороны иногда кажется, что в нашем отряде обходятся без дисциплины. Это большое заблуждение. А каблуками можно не щелкать.

На нарах опять загоготали. Петр догадался по смеху — всё так и есть. Пришлось самому наносить воды и драить «палубу». Он работал и костерил себя. Выходило, что променял шило на мыло. Был человеком существительным, можно сказать, хозяином, а стал, точно, салагой, С первого дня повелось: «Боцман, при бери! Боцман, подай!» Боцман, боцман… даже без имени. Как это понять? И лейтенант Выра по всему должон был вызвать не раз и не два, а рапорт порвать Где ж ему найти второго такого боцмана? Дак нет отпустил с «охотника» без разговоров. «Ну халява! Опосля покусает локти, жалеючи». Халявами у них в деревне ругали грязнуль, и слово это считалось куда как обидным. Бранись теперича не бранись, а лейтенант Выра всё равно не услышит. Самое главное, что сам Осотин уже привык заставлять других, а мог и наказывать. Ещё новобранцем в учебном отряде он понял: власть — это всё. Ради власти стоило поднатужиться. Конечно, над боцманом тоже было много всяких начальников. Но те попусту не чеплялись, а ежели что случалось, всегда найдешь виновников пониже себя. Обидно было Петру Осотину. Звание оставалось при нем. Никто не разжаловал, а поставили рядовым. За что? На шестом году службы приходилось всё начинать сначала.

Клевцов не соврал. Дисциплина в отряде была, и для всех одна. На корабле ведь как: «Команде вставать! Койки вязать!» В кубриках толкотня, в гальюн не пропихаешься, всё по минутам. Попробуй опоздать! А в каютах тишина, там ещё отдыхают, имеют полное право до завтрака. Тут же хоть капитан, хоть лейтенант, а выбегали на зарядку, как штык. Одни на турник, другие крестились пудовыми гирями или дрались на ринге. И пошло-поехало. По долинам и по взгорьям, в темпе, с оружием и полной выкладкой.

Недомерок из пограничников ещё подначивал: «Зови Иваном! Буду учить». Помыкал, как зуйком, и натаскивал. По десять, по двадцать раз, в грязи или снегу заставлял незаметно подползать; вдарившись затылком о камни, бить каблуком в пах; метать финку, чтобы «стреляла» метров за десять, втыкаясь в мишень на бревне. Или раз перекинул доску с валуна на валун и объявил трапом.

— Какой тебе «трап»? Сходня!

— Боцману виднее. Однако не замочись.

Доска прогибалась, пружинила, а Петр, привычно соразмерив шаг с колебаниями опоры, перебежал, горделиво оглянувшись, заметил, что пограничник «Зови Иваном» только кивнул, посчитал, видно, за норму. Какой моряк не справится со сходней?

Вдругорядь пришлось замочиться. Высаживались десантом с надувных шлюпок. Волна ходила злая, жгучая, вся ровно в цыпках. В ней зрело ледяное сало. И к берегу близко не подойти — кипит накатом в каменьях. Вода была густой, дна не видать. А Клевцов приказал:

— Боцману прыгать!

Есть! — сказал Петр, а дна веслом не нащупал. Рано прыгать, с грузом не выплыть. Пока судил да рядил, Семен Зайчик был уже за бортом, его зубы било чечеткой, однако скалился:

— Ратуйте, люди добрые, — не утоп!

Тут уж посыпались все. К урезу воды подпрыгом, по склизким скалам ползком, по мокрой глине по-пластунски, ходом, чтобы не прилипнуть, как муха к липучке. Клевцов загнал взвод по крутому склону на высоту с отметкой 286 метров по команде/ «В атаку— бегом!» Вода с одежды стекла. Поверх всё задубело. Исподнее, распарившись, обнимало компрессом. Костра не разжигали, только укрылись от ветра, и Клевцов стал разбираться. Осетина не ругая, нет. До, сталось Зайчику.

— Куда вперед сунулся? Кому было приказано?

Ну и образина была у этого Зайчишки: губищи толстые с вывертом, волос как у мерлушки, частил кольцом. Осотин полагал, что бабы должны от такого шарахаться. Но в отряде баб не было. Здесь на рожу не глядели, а, судя по повадкам, Семен был не из по. след них бойцов.

— Чего такого особенного? Ну прыгнул. Боцман ещё не обтерся.

— Именно, — подтвердил Клевцов. — А надо, чтоб привыкал… Смотри, Зайчик, терпение лопнет. Сколько раз говорил: без приказа не лезь.

Пограничник «Зови Иваном» пихнул боцмана в бок, намекая, что и ему должно сделать выводы, а полусырой Зайчик только ухмылялся. Ясное дело: смелость не робость. За такое и выволочка приятна. Только и оставалось боцману, как с досадой придавить окурок. Эх-ма! Лучше бы тоже пропесочили. Только подумал и напросился.

Замполитрука Клевцов не побрезговал, поднял из моха замусоленную цигарку и, развернув, прочел, что осталось на обгорелом газетном клочке: «…АСС 27 сентя…»

— Понимаете, что это значит? Оставить такой текст равносильно провалу боевого задания.

— А куда девать?

— В карман, дорогуша, в карман…

— Выходит, не оставляй улики для трибунала, — хотел обернуть в шутку Осотин.

— Ошибаетесь, — недобро возразил Клевцов.

Наутро побудки не было. Осотин проснулся сам.

— Ушли на задание, объяснил владелец губной гармошки. — Да ты не куксись, боцман. Ещё успеешь наложить в клеши…

— Сам штаны пачкал или кто натрепал?

— Мне зачем? И здесь работёнки навалом.

— Вона как? То-то, гляжу, распелся: «К егерям попадешь, не воротишься…» Артист!

— Точно так. Солист ансамбля песни и пляски флота Арий Мелин. Слыхал?

— Кто вас разберет? Кроме дирижера — все рядовые.

Все первые дни службы в отряде Осотин находился как бы под прессом. Его подавляли сильные люди. Их здесь оказалось куда больше, чем везде. И не было слабаков, над которыми легко взять верх. Осотин и себя. считал сильным. Промахи не в счет. Промахи объяснялись только тем, что он маленько не втянувшись. Но вот отряд ушел, и Петр стал распрямляться, становясь самим собой.

— И вообще, — веско заявил он. — Самодеятельность не уважаю. Нет.

— Ансамбль, положим, у нас профессиональный. Для солиста нужен диплом музыкального техникума или…

— Ишь ты! С образованием…

Осотин был оскорблен. Пущай хоть артист. Это ли по-честному: на чужой спине ездить в рай?

— И за кого тебя держат? На гармошке играть?

Но Ария Мелина вопрос не смутил:

— Держат — значит нужен. Так и быть, идём — покажу.

В каморке у артиста стояли верстак с тисками, точило, токарный станочек, а в углу валялась груда старых железяк — экая невидаль.

— Такое сюда приносят, — показал Мелин на груду.

Петр пригляделся. Ствол, конический надульник, автомат без приклада, всё красно-рыжее, как бы в кровище.

— Нет, — догадался артист. — Ржавеет оно от морской воды.

— Драишь?

— Где же прикажешь набрать запчастей?

При этих словах Мелин отворил шкаф, доверху набитый оружием. Там были наганы, «ТТ», твёрдые в прицеле офицерские «вальтеры», автоматы-шмайсеры со складными прикладами, похожими на костыли. Все они выглядели как новенькие.

Главной специальностью отрядного оружейника оказалось изготовление финок. Ножички у него получались что надо: клинки из трофейной золингеновской стали, заточенные, хоть брейся, ухватистые рукоятки с рисунком наборных цветных поперечин, тщательно отцентрованные для метания.

— Желаешь? Дарю!

— Не желаю, — отрезал Осотин.

— Зря. Ребята говорят — в рукопашной не обойтись.

— Дак мне и выдадут, ежели не обойтись.

Хотя оружейник не какой-нибудь шиш. Оружейник — другое дело, но чего куражится: «Дарю…» Ишь раздарился. Много о себе понимает.

Глава 5.Челночный обмен в промежуточном диапазоне

Четыре троса, скрученных из высокоуглеродистой оцинкованной проволоки, которые назывались «прижимными», а также «смотрящими» назад и вперед удерживали у причала многосоттонный сторожевик. Но гораздо прочнее швартовых корабль был привязан к берегу письмами. По вечерам в кубриках строча напропалую, корабельный писарь штемпелевал конверты фиолетовым треугольником: «Воинское, бесплатно» — и отправлял на почту мешками. Ответы доставлялись в той же таре. Старший лейтенант Шарков командовавший по совместительству боевой частью наблюдения и связи, называл всё это «челночным обменом в промежуточном диапазоне». На промежуточных частотах средневолнового диапазона радисты поддерживали тактическую связь поверхностной волной. Но штурман Шарков просто-напросто ехидничал, намекая на то, что бесплатная нагрузка на почтовое ведомство сама по себе несерьезна и, так сказать, «промежуточна» по отношению к службе.

На следующий день после возвращения «Торока» в базу главный старшина Буланов постучался в каюту лейтенанта Чеголина с письмом в руках. Старшина команды просился на сутки домой. Его жену вместе с другими работниками хлебозавода командировали на лесозаготовки в Карелию сроком на два месяца. Причина не показалась Чеголину достаточно веской, особенно в данный момент, когда в стволы пушек была залита щелочь после пробных выстрелов.

— «Первым делом, первым делом самолеты», улыбнулся лейтенант.

Его логика на главного старшину не подействовала. Настаивая, тот попросил разрешения обратиться к старпому.

— Отставить. Занимайтесь делом! — рассердился Артём и прекратил бесполезный разговор.

Сосед по каюте долговязый Пекочка тоже получил депешу. Анечка кратко информировала его об отъезде к маме. Она соглашалась вернуться только «хозяйкой дома», то бишь комнаты, полученной по ордеру квартирно-эксплуатационной части гарнизона. Минёр воспринял это как дополнительное взыскание и возложил ответственность на черствого Выру. Естественно, Артём старался поддержать товарища и рассказал о его семейных неприятностях заместителю командира Тирешкину.

— На жилплощадь надежды мало, — ответил тот. — Ежели рассуждать логически, разве дадут ордер по первому году службы? Короче: «Не в свои сани не садись — пригодится воды напиться!»

Макар Платонович при этом хитро посмотрел и рассмеялся. Он любил переиначивать поговорки. Но потом капитан третьего ранга всё же пообещал данный вопрос провентилировать», и от этого за обедом сразу же потянуло явственным сквознячком.

Кают-компания на «Тороке» была такой же компактной, как и весь корабль. Обеденный стол располагался от борта до борта. С трех сторон он был окружен узким встроенным диваном, на который задвигались впритирку четыре персоны. И ещё двое, командир корабля и его помощник, занимали места по торцам. Со стороны входной двери было четыре стула, привинченных к палубе. А сверху всё венчалось абажуром между двух бестеневых медицинских софитов.

Тесноватый уют располагал к задушевным беседам. Тем более что минёр Пекочинский и остальные едоки, согласно расписанию занимающие строго определенные места на диване, не могли подняться из-за стола раньше командира или старпома. Минёр находился как бы в ловушке, и это обеспечило доктору Роману Мочалову самую необходимую аудиторию. Доктор начал со стихов:

— «Всё на земле умрет — и мать, и младость, жена изменит и покинет друг. Но ты учись вкушать иную сладость, глядясь в холодный и полярный круг…»

Догадавшись по репертуару, откуда ветер, Пекочка зло посмотрел на недоумевающего Чеголина.

— Скажи-ка, дружище, — проникновенно добавил Мочалов. — У неё были ещё приятели, кроме тебя?

— Школьные подруги, — неосторожно ляпнул минёр и попался в ловушку.

— Ясно, — кивнул исцелитель. — Познакомила только с подружками…

— Нет у неё никого! — повысил голос Пекочка.

— Ладно, — не стал спорить Мочалов. — Пока, предположим, нет. А в маминой квартире есть телефон.

— П-подумаешь…

— Недооценка возможностей цивилизации. Ты представь: рядом филармония, театры, кино, не говоря уж о танцах в Мраморном зале. Так просто сообщить номерок на память, особенно когда скучно…

— Сколько времени ты был знаком? — вмешался Бестенюк.

— Целых два года.

— Гм. В увольнение ходил раз в неделю?

— На четвертом курсе два раза, — защищался Пекочинский, хотя губы его побелели.

— Эти дни в твоей записной книжке помечены красным кружком?

— Откуда знаешь?

— Эвона… Так делали все. А теперь задачка из арифметики. Часы увольнения помножить на красные дни твоего календаря и разделить итог на двадцать четыре. Наберется месяц. От силы. А ты — «два года».

— Слушайте такую вещь, — заметил Выра. — Инженерные расчеты нужнее для техники. Хотя ранняя женитьба, точно, мешает нормальной службе.

— Конституцией, товарищ командир, это не предусмотрено! — Минёр демонстративно перестал называть Выру по имени-отчеству.

— К сожалению, так… — Василий Федотович будто не заметил официальное обращение.

— А я к чему веду? — не унимался Бебс. — Наша специфика требует мужественно переносить невзгоды.

— Получив моральную поддержку, Роман Мочалов вновь проявил литературную эрудицию:

«Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море, всех забывших радость свою…»

Поэзию нельзя понимать слишком буквально, и потому Александра Блока минёр не оценил. А Макар Платоновичу не понравилось упоминание о религиозных культах. Выяснив, где и когда напечатаны такие стихи, он критиковать их не решился, однако подчеркнул, что лейтенант Пекочинский хотя и не венчался, но имеет в документе законный штамп.

— Что из данного факта вытекает? Вытекает, что наши семьи должны быть крепкими. А вы его ушатом по холодной башке.

— Хотите сказать; холодной водой из ушата? — не вытерпел Евгений Вадимович Лончиц. — По-русски выражаются так. Понятно?

— Я сам знаю, как выражаться, — нахмурился заместитель, но Пекочка его перебил:

— Не желаю обсуждать эту тему! Хватит!

— Тебе же добра желают, — пожал плечами механик. — Или не знаешь, что закалка ведется попеременно огнем и водой?

— В масле закаливать лучше, — улыбнулся Выра. — И посему с комнатой Нилу Олеговичу следует помочь…