Помоги проекту - поделись книгой:
Лейтенант Чеголин вышел на палубу в прекрасном настроении. Ему следовало проверить пушки, которые банили с самого утра. Это процедура ответственная и довольно утомительная. В канал ствола наливается несколько ведер кипятка с ядовито-зеленым мылом, похожим на пластилин. Потом весь артиллерийский расчет запихивает туда «ерш» на длинном шесте, отскабливая тугой щетиной остатки сгоревшего пороха. После мытья ствол протирается насухо, смазывается едкой щелочью, снова пробивается паклей и ветошью. Операция повторяется не раз и не два. До тех пор, по ка стальная труба в спиральных канавках нарезов не засверкает как полированная.
Работа требует внимания и добросовестности. Иначе порошинки, прикипевшие к металлу, со временем дадут раковины, и это приведет к разнобою в залпе. Вот почему глагол «банить», хотя и происходит от очень знакомого слова, не вызывает сладостных воспоминаний. Особенно когда выясняется, что ни кипяток, ни мыло со щелочью, ни натужные бурлацкие команды; «Взяли… Ещё… Ещё раз…» — не помогают. Спрессованная ветошь продолжает вылезать с подозрительными штрихами от пороховой копоти, и очень хочется, махнув рукой, смазать ствол тонким слоем масла, которое до поры скроет изъяны. И надо же было так случиться? Лейтенант Чеголин застал расчет носового орудия именно в момент смазывания.
— Главный старшина Буланов проверял?
— Сами справились, — доложил старшина первой статьи Рочин.
— Почему не доложили Буланову?
— Как ему доложишь, — удивился Рочин, — он в Мурманске у жены?
— Та-ак, — сказал лейтенант.
Канал ствола он заставил протереть заново, взглянул в трубу через открытый затвор, но, как ни старлся, не мог усмотреть ничего подозрительного. Рочин показывал тугой цилиндр из белой тряпки с выпукло спиралью от нарезов.
— Всё чисто.
— А полоски?
— Следы масла.
— Маслом кашу не испортишь, — добавил заряжающий.
Лейтенант юмора не оценил:
— Орудийный ствол — не каша!
Ответить иначе Чеголин не смог, заподозрив другую причину веселья. Главный старшина Буланов в увольнении, а командир боевой части об этом не знает. В самом деле смешно.
— Банить ещё раз! — возмутился Артём и ушел.
На следующий день ослушник сам явился к нему в каюту, как ни в чем не бывало, пожелал доброго утра и… стал докладывать о текущих делах.
— Кто разрешил отлучку? — перебил лейтенант.
— Старший лейтенант Лончиц!
— Трое суток ареста за обращение не по команде!
— Есть, трое суток… — потемнел главный старшина и, повернувшись налево кругом, вышел из каюты.
— Так ему, голубчику, так, — одобрительно хмыкнул Пекочка и тут же спросил: — А взыскание согласовано?
— Зачем?
— Затем, что тобой допущено превышение дисциплинарных прав.
В самом деле, Чеголин мог объявить сверхсрочнику выговор, подумаешь, какое наказание. У язвленное самолюбие Артёма требовало во что бы то ни стало уязвить и подчиненного. Как это сделать? Ясно, арестовать. Правда, командир корабля вполне мог объявить взыскание недействительным, что было бы куда большим ударом по самолюбию. Однако капитан-лейтенант Выра, дотошно разобравшись во всех обстоятельствах, заставил Чеголина снова зубрить устав, записку об арестовании подписал. Василий Федотович при этом морщился, но Артём был удовлетворен.
Через несколько дней в кают-компанию заявится главный боцман Осотин.
— Разрешите? — спросил он больше по традиции и, не сомневаясь в ответе, протянул Выре какую-то бумажку.
Пока тот читал, боцман нагловато подбоченился, собираясь по обыкновению рассказать, как ловко он выполнил поручение, но вдруг, совершенно переменившись, попросил «добро» удалиться и даже каблуками прищелкнул при повороте налево кругом. Артём Чеголин не замечал выправки у развязного боцманюги, а прорезалась она, скорее всего, потому, что в каюткомпании ужинал гость — помощник начальника политотдела но комсомолу Виктор Клевцов, который по званию тоже был лейтенантом. Подумаешь, какое начальство!
Василий Федотович не обратил внимания на поразительное превращение Осотина и, отпустив его рассеянным кивком, передал бумажку минёру.
— Вот вам адрес. Не ахти какие хоромы, но для двоих сойдет.
Собственно, адрес был ни к чему. Комната находилась в «циркульном» доме, рукой подать от причала. Пекочинский возвратился на корабль уже через полчаса. Он был смущен и разочарован.
— Н-не знаю, как быть. Эт-то даже не комната, а платяной шкаф.
Жилплощадь, предоставленная ему во временное пользование, имела около пяти квадратных метров. Основное пространство здесь занимал двуспальный матрац на самодельных ножках. Рядом, между стеной и тахтой, был втиснут четырехугольный столик ресторанного типа, который, таким образом совмещал функции туалетного и обеденного. Со свободной стороны поместился единственный стул. Вешалка для одежды была прибита к стене над постелью, а посудный шкафчик нависал над столом. Словом, здесь было предусмотрено всё, и достаточно целесообразно. Не обладая пространственным воображением, Пекочинский просто привередничал. Потолки в «циркульном» доме возвышались на три с половиной метра. Таким образом, высота комнатки оказалась больше, чем длина. Вот она и показалась минёру «шкафом». Стоило строителям догадаться опустить потолок на метр, как сразу бы появились необходимые для уюта пропорции.
— Как мне привести Аню в такой чулан?
— Разведись или ищи особняк, — рассердился Чеголин.
Обе рекомендации показались Пекочке ещё более нереальными. Он смирился и отправил жене телеграмму с требованием приехать как можно скорее. Ответная депеша пришла накануне очередного выхода в море. Поэтому о поездке в Мурманск к поезду не могло быть и речи. Капитан-лейтенант Выра отпустил минёра только на полчаса к приходу рейсового парохода! Нил Олегович загрустил, но, понимая, что другого выхода нет, успел донести чемодан до порога квартиры, вручил жене ключи и точно в срок возвратился к исполнению служебных обязанностей.
— С тебя причитается, — подмигнул ему Осотин который стоял на палубе с повязкой дежурного по кораблю.
— Мы с вами не пили на брудершафт, — поморщился минёр.
— А я о чем? — удивился Осотин. — Раз не пили дак следует поддать. Не забудь — комната моего корешка. Кто отписал ему этак и так, люди свои, незапакостят?…
— Не беспокойтесь, всё будет в порядке.
— Ну-ну, — со значением кивнул боцман. — Ещё поглядим…
К этому времени на «Тороке» подняли пары в котлах, после чего турбинисты засуетились, забегали с ключами, и Бестенюк получил льготное время для каких-то неотложных дел. Каждые полчаса воздух нал гаванью наполнялся разноголосицей корабельных склянок. Начался отлив. Корпус сторожевика неуклонно опускался вниз по вертикальной шпунтовой стенке. Вахта давала слабину швартовным концам Остальные моряки томились в ожидании аврала, выход задерживался.
«Циркульный» дом хорошо просматривался с ходового мостика. У пятнадцатого окна в четвертом ряд была открыта форточка. Для окончательного устройства там не хватало тюлевых гардин. Пекочка обещал прибить косяки по возвращении из похода, который пока даже не начинался.
Веселые горны на эсминцах и трели боцманских дудок дружно возвестили ужин. В кают-компании капитан-лейтенант Выра разговаривал с механиком по поводу подозрительных стуков в турбине высокого давления.
— Вы нам мозга не пудрите, — вмешался Тирешкин. — Видимо, неслучайно конструкцией предусмотрены ещё турбины низкого давления.
— Точно, — подтвердил Бебс. — Но вот беда: одна без другой турбины не вертятся.
Все засмеялись, а Пекочка нашел, что наступил благоприятный момент обратить внимание командире на его личные дела.
— Пока суд да дело, прошу разрешения сойти на часок.
Старпом поперхнулся супом. Минёр посмел обратиться через его голову. Но Выра выставил ладонь и слегка двинул ею в сторону разгневанного Лончица.
— Удивлен. Все озабочены предстоящим учением, и только вы думаете о посторонних вещах.
Пекочинский не считал эти вещи посторонними и потому решился уточнить:
— Выход в море откладывается, и я бы успел помочь человеку на новом месте…
— Откладывается, но не отменен.
Ужин заканчивался, когда Пекочка с отчаяния выдвинул последний неотразимый аргумент:
— Товарищ командир! Ну, на пол часика. Понимаете, то да се… гардины повесить…
На минуту все замерли. Потом переборки кают-компании потряс взрыв хохота.
— Коли так, — смеялся Выра, — не в силах отказать…
Пекочинский вдруг стал пунцовым вроде семафорных флажков и всё пытался подчеркнуть, что он имел в виду укрепление карнизов для занавесок. Какое там! Никто не слушал. И тогда ему пришлось удалиться, в отчаянии махнув рукой…
Выход в море так и не состоялся. Инженер-лейтенант Бестенюк принялся вскрывать кожух паровой турбины, и само собой Чеголину пришлось подменить минёра, заступив на дежурство по кораблю. Пройдясь по верхней палубе, он убедился, что швартовы обтянуты, сходня закреплена, опущенные к привальному брусу кранцы надёжно амортизируют удары при всплеске волны. Упираясь каблуками в закраины минных рельсов, чтобы не заскользить по выпуклому металлу, смазанному соляркой для защиты от ржавчины, дежурный прогуливался от полубака к корме, изредка поднимаясь на мостик.
«И было три свидетеля, — утверждало из динамика вкрадчивое сопрано, — река голубоглазая, березонька пушистая да звонкий соловей…» Песня напоминала о соловьях и о многом другом. По традиции считается, что женщинам нет места на военном корабле. Это неправда. Они присутствуют здесь незримо и порой очень мешают жить. Чеголин деловито нес службу, а мыслями вдруг завладела песня. Сколько ночей ему виделся женский силуэт в солнечных лучах? Как буд-то у Артёма была другая девушка, кроме той? А может, написать ей письмо? Ведь обещал. Письмо ни к чему не обязывает.
«Так же, как счетчик лага в штурманской рубке отсчитывает пройденные кораблем мили, время быстро и звонко отщелкивает трудовые дни…»
Эта замечательная фраза пришла ему в голову в тесной дежурной рубке и запросилась на бумагу. Писать в шинели с пистолетом на боку не очень удобно. Но это было на редкость спокойное дежурство. Капитан-лейтенант Выра сошел на берег. Евгений Вадимович Лончиц был занят составлением плана общекорабельных учений. Если взглянуть со стороны, дежурный офицер тоже трудился над заполнением вахтенного журнала:
«Я привык за это время и к снежным зарядам, и к холодному мерцанию северных сияний (сияний впрочем, Артём ещё не видел, но как без них обойтись?), которые так непохожи на бархатные южные ночи. Полюбил я и суровое студеное море отважных «груманланов» — первооткрывателей Шпицбергена. Полюбил его безлюдные берега, его коварные слишком коварные рифы и жестокие норд-вестовые ветра».
Тут Чеголина взяло сомнение, как можно полюбить рифы, да ещё «слишком коварные»? Но без этого письмо получилось бы недостаточно убедительны! В конце концов, настоящий моряк, наверное, может позволить себе полюбить и рифы.
«Сегодня мы только что возвратились из сложного и дальнего похода. Ночное солнце ласковыми косыми лучами освещает уютный портовый городок. Длинные тени тянутся по причалам, по скалам с ржавыми пучками мха. А море замечательно. Если у самого борта оно походит на плохое зеркало, такое же зеленое и кривое, то чуть подальше солнце подсинивает его, и от этого голубеет бледное полярное небо».
Пора было переходить к поступкам. Только для наглядности следовало употреблять хорошо известные адресату понятия. Взять, например, кавказскую зурну. Её тягучие звуки наверняка похожи на свист штормового ветра. Чеголин добавил к зурне соленые брызги, дьявольский хохот, девятый вал и остался удовлетворен: получилось убедительно и достаточно жутко.
В этот момент в дежурной рубке раздались пять коротких звонков. Пять! Они означали, что к «Тороку» приближалось очень высокое начальство. Лейтенант опрометью выскочил на палубу и замер рядом с вахтенным у трапа, сжимая в руке свисток. Прибежал и старпом. На торжественный ритуал встречи флагмана не вышел только дежурный по низам старшина второй статьи Мыльников. Щеголеватый Богдан Мыльников заведовал центральным артиллерийским постом, но Чеголин ещё плохо его знал, занимаясь в основном комендорами. Однако старпом не заметил отсутствия старшины, а белоснежный «Орленок» под флагом командующего флотом прошел мимо сторожевого корабля.
Вернувшись в дежурную рубку, лейтенант перелистал графленые страницы вахтенного журнала» но своего письма не нашел. Досадно было потерять такой замечательный треп. В другой раз ни за что такое не сочинить. Артём шарил по карманам, заглянул под стул, не понимая, куда сунул листочки…
Перед отбоем матросы обычно перекуривали на шкафуте. На сей раз там стоял такой гам, что Чеголину пришлось вмешаться.
— Товарищ лейтенант, — обратился к нему старшина первой статьи Рочин. — Мы рассуждаем, что такое «зурна»?
— Народный музыкальный инструмент.
— Вот и я говорю, вроде дудки, — вставил Слово Мыльников. — А Рочин думал, что это штормовой сигнал.
Старшины почтительно слушали разъяснения. Только чуть заметная усмешка застыла у Мыльникова в нагловатых глазах. Лейтенант посмотрел на него и вдруг догадался. Вот кто стащил недописанное письмо. Его читали вслух и смеялись.
— Пустой болтовней занимаетесь, а службу несете плохо. Почему не вышли для встречи командующего?
Мыльников оправдывался, а у Рочина приподнялись уголки рта. Болтовней-то занимались не они, а скорее сам командир боевой части, да ещё в письменном виде.
— В носовом погребе, — накинулся лейтенант на Рочина, — опять кавардак, куски сала и мышеловка. По два наряда каждому… Займитесь службой, вместо того чтобы лясы точить.
Начало было положено, и всю следующую неделю Чеголин вел борьбу с ехидными улыбками. Конечно, наказания распределялись им во имя службы. Но служба почему-то налаживалась со скрипом. Разве только теперь матросы предусмотрительно переходили на другой борт, едва их командир появлялся на палубе.
А неотправленное письмо в конце концов нашлось. Его передал Чеголину помощник начальника политотдела по комсомолу.
— Плюнь и не расстраивайся, — дружески посоветовал при этом Виктор Клевцов. — Ничего там особенного нет. Насчет кривого зеркала подмечено точно, Продолжай, если хочешь. Только лучше писать в каюте.
Лейтенант. Клевцов оказался замечательным парнем. Веселый, круглолицый, он любил толкаться среди матросов и разговаривал с ними запросто. Виктор был в курсе любой мелочи, но где нашлось письмо Чеголина, не объяснил, а только со смешком добавил:
— Знаешь флотскую поговорку: «Шилом море не нагреешь»?
— В смысле теплоемкости шила или его заточки? — хмуро пошутил Артём, с остервенением раздирая злополучные листки. И вообще, по его мнению, политработники слишком часто применяли народную мудрость.
«Берега губы Маттивуоно большей частью приглубы, и чисты от опасностей» — так утверждает Петр Осотин часто бывал здесь раньше и, как боцман знал, что губа совершенно открыта ветрам с норд-веста, а при восточных, остовых, здесь случаются сильные шквалы, налетающие через волок— низменный перешеек полуострова Средний. «Охотник» обычно становился на якорь неподалеку от вершины губы. Отдавали две смычки якорной цепи. Этого было достаточно, хотя грунт, песок с камнем, для якоря не самый хороший.
«Чисты от опасностей? Как бы не так!» — со злостью вспомнил Осотин. Облегчить душу крепким словом и то невозможно. Опасность ныне подстерегала всюду. Шли в белых маскировочных халатах, ссутулившись под гнетом пятипудовых заплечных мешков, связок лыж и оружия. Впереди саперы с миноискателями, за ними все остальные, ступая след в след.
Темнота полярной ночи была относительной. Слева за ребристым угором взмывали чужие ракеты и опускались на парашютах, источая химический свет. Косая тень под кручей берега принимала бойцов. На пляже не держался снег, сразу же раскисая на утрамбованном влажном песке с крупной галькой-чевруем, не держались и колья проволочных заграждений. Морской накат сминал спирали Бруно, выплевывал противопехотные и противотанковые мины. Прибрежье губы Маттивуоно, иначе Малой Волоковой, было самым удобным путем. Две мили пешком вдоль уреза воды, а дальше меж каменистых сопок на лыжах в тыл. В их тыл, не в наш.
«На катерах было одно, здесь другое, — рассуждал Осотин. — Дак война, повсюду война…»
Уже не впервые его брали в чужой тыл. Всяко бывало при этом, а больше всего запомнился первый такой поход. Высаживались с мотобота, и Клевцов решил, что боцман при этом будет не лишний. Сказал и как в воду глядел. В двадцать три тридцать мотобот скрежетал по камням. Дали задний ход, перебегали с борта на борт, помогая судну раскачкой. Но оно, не шелохнувшись, быстро обсыхало на отливе. Шкипер, который, впрочем, имел нашивки младшего лейтенанта, установил из таблиц, что утренняя малая вода наступит в три часа двадцать минут, потом начнет прибывать, и где-то около шести тридцати можно ожидать снятия с мели.
— Раньше следовало считать, — ругался Клевцов. — С рассветом бот уничтожат прямой наводкой.
— До берега метров тридцать, — разглядел во тьме «Зови Иваном». Голос у него срывался. Пограничник и не пытался скрывать свой страх. Это, в общем, было не ново. На словах куда там, кулаки подходящие, — и мокрой курицей в деле.
— Уймись, Иван, — одернул Клевцов, ничуть не удивившись поведению пограничника. — Прикроешь с Зайчиком переправу. Боцману закрепить трос на берегу и обтянуть.
«Провалит дело», — в свою очередь испугался Осотин, не понимая, как можно поручать его паникеру. Но с ними шел ещё Семен Зайчик. Семену Осотин верил…
Эх, кабы раньше знать, чем всё это кончится. С той поры прилепился к боцману сон, всегда одинаковый, который полоскал его, как забортной водой, пробудишься — зубов не сцепить.
Ему виделось, что бредет он по зеленому зыбуну. И податливое болото под сапогом плюется жижей, кланяется кочками. «Беги!» — кричит покойный «Зови Иваном». А рядом — вжик, вжик. И на пружинистом мхе косой строчкой сизые пульки. Да только не свинцовые: наклонись, зацепи горстью — это же тундровая ягода вороница, с холодным матовым блеском.
Снова кричит Иван: «Падай!» Странно — пограничник хотя трусил, но успевал приглядывать, и если кричал, дак не зря. Знает Петр, что надобно укрыться, а как упадешь, если зыбун уже не зыбун. И не кочки кругом — они ходят живыми гребнями, вверх, вниз. И гребень засекает ветром. И хлещет жгучими брызгами. Море? Какое море, когда он бредет по нему в рост с ручной гранатой? «Бросай!» — командует сызнова «Зови Иваном», да никак не втыкается запал, и в пальцах неуемная дрожь.
Конечно, не море. Склоны уже костливые, жесткие, ползти не способно. Впереди трое, идут вольно, грегочут, сигаретки с легким табаком, мундиры серо-мышиные с брусвяным венчиком на локте, «Двоих живьем», — показывает на пальцах Клевцов, а пограничник юрким ужом по разлогу в охват. По условному сигналу Петр рванулся, но не достиг, скользнул ногой. Уже и карабин занесен над ним с ножевым штыком и чужой рыбий глаз сверлит с прищуром. Прежде штыка насквозь пронзил ужас, а тот медлил. Почему медлил, хрен его знает. Во сне время отпрядывает. Так, не так, а только рядом с Петром очутился кургузый полусапог и толстый вязаный носок, в который заправлена брючина. «Полундра!» — крикнул пограничник, отвлекая, поднявшись во весь рост. И тогда рванул Петр тот сапог. Не просто рванул, — с вывертом, как учили. И понеслась схватка ярой качеей, туда-сюда: руки, ноги, стволы, приклады, подножки, подхваты, с трескучей вонью, с надсадой, с ихней руганью и своими матюками. Гладким мужиком был егерь, да, видно, матросов не знал. Плетеный линек словно сам собой вложился у Петра в два кольца вперехлест, «пьяным» морским узлом. Пришвартовал егерю ладони к лодыжкам.
Хотя и во сне, но явственно, как в кино, Петр загордился, перевел дух: «Все ли видели? Вот вам и боцман!» А в ушах вдруг: «А-ля-ля!», непонятно кричат, хором. Правее, левее, крысиной побежкой, мундиры, мундиры: «А-ля-ля!» И по спине опять дрожь противной волной. И добычу волочь нету мочи. А позади нарастает: «А-ля-ля!», дробно лают автоматы-шмайсеры. Егерь, в тючок упакованный, загорланил по-своему. Жутко орет, и глотку нечем забить. Тогда в руке сам собой ловкий ножичек. Нет, не подарок, а всё равно оружейниково самоделье, полученное под расписку. Ухватился Петр за рыжие патлы, башку отогнул. На шее у егеря жила бьется, часто-часто торопится…
На этом месте Осотин всегда просыпался, в испарине, с удушливой тошнотой. Горлышко фляги стучало по зубам. Вода непокорными струйками катилась за тельник. Из кисета сыпалась махра, мимо сыпалась, не в цигарку. Провались концом! Чего привязался поганый сон? Долдонит, язвит душу. Ну, заколол. Промеж шей и левой ключицы сверху вниз. И жилку тогда не видал. Чего разглядывать? Отборный был егерь, враг. На стальной каске, что отлетела в сторону, с обоих боков фашистское паучье клеймо, на мундире латунный знак «Завоеватель Нарвика» и ленточка «Героя Крита». Чего разглядывать? Подумаешь, жилка.
Поделиться книгой: