Море дышит велико

К сожалению, мозги у приятелей были, точно, засорены проклятым сводом сигналов, и оба оказавшись не в состоянии выразить ничего язвительного. Сдать зачет до первого выхода в море им так и не удалось, и потому приходилось довольствоваться скромной ролью дублеров.

Море дремало. Его подернутая рябью поверхность слепила глаза. Солнце, подобно старпому, приняв бессменную летнюю вахту, занималось своими делами, пытаясь растопить белую пудру на каменных берегах. Событий не предвиделось. Капитан-лейтенант Выра сошел вниз, а Евгений Вадимович Лончиц не мог предложить своим дублерам ничего поучительного. И проявил ценную инициативу паровой свисток, укрепленный на первой трубе, сразу за мостиком. Он бестактно запел сам по себе, отфыркиваясь кольцами пара.

— Вахтенного механика на мостик! — рассердился старпом.

Наверх вылез главный старшина огромного роста в промасленном комбинезоне. Его ладони по величине напоминали совковые лопаты, а щуплый Лончиц рядом с таким богатырем выглядел подростком.

— Что это, Грудин? — спросил Евгений Вадимович, показывая на поющий свисток. — Немедленно устранить! Понятно?

— Дык… там же клапан.

— «Дык-дык», — бушевал старпом и, строго взглянув на своих дублеров, вдруг принял волевое решение. — Забить чопом! Понятно?

Грудин ещё раз сказал: «Дык…», растерянно пошлепал широкими добрыми губами, но Лончиц уже отвернулся. Тогда богатырь, безнадёжно махнув десницей, скатился по трапам вниз. Через пять минут по скобам передней трубы вскарабкался матрос с кувалдой и конусной деревянной пробкой из аварийного материала. Два-три удара наотмашь, и на мостике стало тихо. Наконец сумрачный штурман Шарков составил таблицу соответствия скоростей хода оборотам машин и рассчитал поправки лагов на всех режимах. Пекочинский обрадовался, надеясь этим же вечером отпроситься в Мурманск к жене. Но командир корабля не стал поворачивать на обратный курс, свернув в Кильдинскую салму. Узкий пролив, по-местному «салма» теснился плешивыми скалами. Крутолобый материковый мыс, как бы наползая на остров, бодал острую стрелку косы.

— Рекомендую познакомиться, — радушно показал на них Выра. — Мыс Зарубиха и осушная коса со светящимся знаком Пригонный…

— Очень приятно, — шаркнул ножкой раздосадованный минёр.

— Между прочим, я не шучу. Коса тянется под водой на три кабельтова. Эти места следует знать как собственную хату.

— У кого она есть…

— Отнюдь… — резко начал командир, но сдержался. — Хата не хата, это уж как угодно, поелику буду требовать досконального изучения навигационной обстановки. Косу Пригонную будем огибать по секущему створу.

Притихшие дублеры вскинули бинокли, но не нашли на побережье двух ажурных ориентиров, которые, совмещаясь, показывают, что корабль вышел на линию начала поворота.

— Специальных знаков нет, — пояснил Выра. — Устье того ручья, видите, закрывается отдельным камнем. Тем, который ближе. Эмпирически установлено, что в этот момент пора командовать на руль и, есть встречные суда или нет, на всякий случай показать изменение курса звуковым сигналом.

Для наглядности командир потянул рукоять парового свистка, и тут раздался взрыв. Над головой будто громыхнуло тяжелое орудие. Первая труба окуталась паром. Высоко в поднебесье кувыркался чоп. Освобожденный свисток радостно повизгивал, а Василий Федотович, проследив за полетом деревянной пробки, глянул на старпома.

— Клапан пропускает, — смутился тот. — Вот и приказал забить.

— Слушай такую вещь, — громко начал Выра, а остальное добавил вполголоса, посоветовав заколотить чоп совсем в другое место.

Лончиц нервно оглянулся, пытаясь выяснить, как отнеслись дублеры, рулевой и сигнальщик к этой оригинальной идее. Но они сохраняли полную серьезность, и тогда вахтенный офицер торопливо скомандовал:

— Лево руля! Баковым на бак! Левый якорь к отдаче изготовить!

Несмотря на драматизм ситуации, он не пропустил точки начала поворота.

По авральному расписанию, лейтенант Чеголин командовал баковой группой и, прибежав на свое место, очень удивился тому, что главный боцман Осотин обносил на барабан шпиля правую якорь-цепь.

— Сказано — левый якорь!

— Левый нельзя, — процедил боцман. — Его будем драить и красить.

— Выполняйте приказание! — самолюбиво нахмурился Артём.

— Товарищ командир! — задрав голову, повернулся Осотин в сторону ходового мостика. — Разрешите — правый!

Главный старшина вел себя так, будто лейтенанта Чеголина вообще не существовало на баке.

Между тем сторожевой корабль приблизился к обомшелой глыбе с ацетиленовой мигалкой на вершине, Омывая островок Малый Кильдин, вода завивалась; жгутом, а корпус сторожевика вдруг содрогнулся и затих. Из-за торпедного аппарата, под которым находился люк котельного отделения, полыхнуло горячил ветерком. Вначале бесцветный, пар, поднимаясь, мутнел и заволакивал надстройки. Течение подхватило корму, заворачивая её поперек фарватера.

— Отдать якорь! — закричал Выра, перегнувшись через обвес мостика.

Он командовал прямо Осотину, игнорируя командира баковой группы. На полубаке грохотали звенья якорной цепи.

— Одна смычка на клюзе… две… три… — сообщал на мостик тот же Осотин.

Лейтенант Чеголин стоял с ним рядом, не зная, за чем он тут. Идиотское положение. Хуже не придумаешь.

— Стоп травить! — снова скомандовал Выра, минуя для скорости обычную телефонную связь.

Цепь надраилась. Якорь забрал. В наушниках звучал голос Пекочинского. Находясь на корме, он докладывал о метрах, разделявших корабль с островком. Чеголин завидовал товарищу, который распоряжался в юте самостоятельно.

Когда «Торок» благополучно развернулся на течении и стало ясно, что якорь держит надёжно, нашелся повод дать указание строптивому боцману:

— Стопора положить!

Осотин снисходительно ответил: «Есть!»

— И впредь, — продолжал Чеголин, наливаясь яростью, — вся связь пойдет исключительно через меня.

Главный старшина дернул плечом, но надерзить не успел. По этой самой телефонной связи поступило распоряжение офицерам прибыть обратно на ходовой мостик, и Выра спросил их будничным ворчливым тоном, вытирая с лысины пот:

— Теперь ясно, почему в узкостях следует изготавливать якоря?

Неужели рискованный манёвр был запланирован заранее с единственной целью убедить в обоснованности требований морской практики? В таком случае зачем был вызван инженер-механик? Как раз он всё и разъяснил. Нет, это не было условной аварией — пробило магистраль продувания главного котла. Вахтенные у горения, у питания, у турбовентиляторов вместе со старшиной выскочили на палубу и уже оттуда выводили котел из действия.

— Это случилось из-за свистка? — обеспокоился Лончиц.

— Простите, не понял, — вежливо сказал Бебс.

— Говорю, не лопнула ли магистраль из-за чопа?

— Если заколотить предохранительный клапан, мог бы «лопнуть» котел. В таком случае вряд ли мы могли разговаривать на мостике. А магистраль дала свищ просто от старости.

— Хаете боевую технику, да ещё после дока?

— Нам необходим капитальный ремонт, а не Тришкин кафтан.

— О кафтане потом, — перебил механика Выра. — Все ли целы? Где доктор?

Оказалось, один из матросов выскочить наверх не успел. Едва стравили пар, Бестенюк и Грудин решили извлечь пострадавшего из котельного отделения. Они спустились в ватниках, в рукавицах, обмотав головы тряпками поверх меховых ушанок, и обнаружили вахтенного у вспомогательных механизмов в полном здравии на своем посту.

— Спрашиваем: «Чего здесь сидишь?», — рассказывал Бебс. — Объясняет: «Не было команды от мест отойти». — «Дык здесь жарко», — механик очень похоже скопировал своего спутника. — «А я залез пониже, — ответил тот. — Пониже ничего, можно терпеть…»

— Хлопец — герой, — заявил капитан-лейтенант Выра. — Ему десять суток отпуска с выездом домой…

— Как фамилия? — спросил капитан третьего ранга Тирешкин, — Надо оформить боевой листок…

— Его-то? — усмехнулся командир БЧ-5. — Его фамилия Богданов.

— Богданов? — ужаснулся Тирешкин. — Товарищ командир, его фамилия Бог-да-нов!

Хотя заместитель командира по политической части Макар Платонович Тирешкин был старше чином он обращался к Выре так, словно всё обстояло наоборот. А Василий Федотович, видно, привык, и напоминание Тирешкина, несмотря на значительное тона, на него не подействовало. Почесав лысину под шапкой, командир корабля выпростал ладонь и махнул ею решительно.

— Пусть съездит, коли заслужил!

На дырявую магистраль наложили прочный бугель, и появилась возможность дать ход. Но Выра только переменил место якорной стоянки, избрав для неё рейд с выразительным именем Могильный. Боевой листок с описанием действий матроса Богданова так и не вышел, а поощрение, ему объявленное старпомом на построении по большому сбору, было встречено оживлением. Потом лейтенант Чеголин в сопровождении старшины команды комендоров Буланова решил осмотреть артпогреба, где в металлических сотах-ячейках уже лоснились смазкой унитарные патроны с боевыми и практическими снарядами. Там всё оказалось в полном ажуре, и тогда Иван Буланов принялся ходатайствовать об отмене взыскания старшине первой статьи Якову Рочину «за разведение мокриц».

Лейтенант Чеголин выслушал его без удовольствия, Главный старшина Буланов был из тех людей, которым неловко приказывать. Коренастый, основательный с неторопливой походкой и ухватистыми пальцами в серых крапинках, как у слесаря, Иван Буланов выглядел твёрдым, вроде драчевого напильника. Лейтенант, давая указания по службе, ловил себя на просительных интонациях, но, настойчиво отрабатывая командный язык, он отклонил ходатайство своего первого помощника.

— Хороший специалист, — настаивал главный старшина. — В тот раз трюмные были виноваты — забыли предупредить о ремонте системы орошения.

Буланов был прав, но Артём не поддался. В следующий раз Рочин пусть трижды подумает, прежде чем тыкать под нос расписку в журнале.

Неприятный разговор прекратился только по сигналу начать тренировки на боевых постах. Накануне лейтенант утвердил представленные старшинами плана занятий, хотя сильно сомневался в правильности методики. Например, зенитные автоматы наводились по чайкам. Удерживать их в перекрестиях коллиматоров сложнее, чем самолеты, зато невозможно было найти критерий точности наводки. С тренировками расчетов главного калибра было сложнее. Чеголин сунулся было за советом к старпому, но тот был по специальности связистом и потому с наивозможной строгостью приказал:

— Действуйте согласно ПАС. Понятно?

Но в «Правилах артиллерийской службы» многое подразумевалось, как заведомо известное всем. Артёму до зарезу требовались практические советы штабного специалиста, лучше бы всего дивизионного. Но в отряде учебных кораблей дивизионов не существовало. Каждый сторожевик замыкался на штаб отряда. Артиллерией по совместительству там занимался капитан второго ранга Нежин. Тот самый помощник начштаба, который «временно отсутствовал» на рабочем месте. Чеголин стеснялся соваться к нему с элементарными вопросами. А вдруг опять высмеет?

Пекочинский и Чеголин поочередно заступали на дежурство, и якорные дни казались им неразличимо похожими. Пока тусклое светило висело над мысом Чеврай, над крутоярами Трех Сестер, отодвигаясь к Топорковой пахте, скучать было некогда. Расписанный по минутам день с трудом укладывался в рамки корабельного распорядка. Потом спускали флаг, а солнце, устало приникая к пологим зеленым холмам острова Кильдин, катилось обратно с запада на восток. И корабль, опустив в гладкую воду четыре смычки якорной цепи, тоже ходил по кругу, оборачиваясь дважды за сутки.

Сторожевик следовал дыханию моря, глубокому и отчетливому. В тягучие часы ночного дежурства Артём видел в бинокль, как набухала приливная волна — и, недолго постояв, шла на убыль, завиваясь в горле пролива пенной толчеей. Монотонно, совсем по-домашнему урчал воздушный компрессор дежурного котла, чавкала донка, гудело турбодинамо. Якорь цепко держался в илистом грунте, оружие ночевало в брезентовых колпаках, и на душе разливалось благостное ощущение покоя. Здесь, на рейде, закрытом от всех ветров, невозможно было представить, что солнечные безоблачные ночи ещё недавно считались самой опасной погодой и не было в таком море ни дна, ни по, крышки, ни отдыха, ни уверенности в том, что вернешься назад.

Мягко, ласково шлепал колышень по тонкому борту. Колышень — это мелкая рябь, лучше не скажешь. Море покуда отступило от берегов, обнажив прозелень осушек и лаковую мокреть сглаженных валунов. Сторожевик, казалось, дремал, слегка рыская на обвислой якорь-цепи. Время от времени Чеголин нацеливался пеленгатором на береговые ориентиры, получая почти одинаковые отсчеты. Их даже не требовалось прокладывать на карте. И так было ясно, что якорь не ползет. А солнце сияло с полуночной стороны горизонта, выпячивая сварные заплаты по борту и по надстройкам. Как ни заглаживали швы, как ни закрашивали шаровой краской, они глядели шрамами, но не портили силуэт корабля. Звездные часы «Торока» остались позади. Для учебного корабля тоже наступило время отлива, которое местные поморы издавна величали «часом кроткой воды».

Учеба начиналась с азов, с отработки организации службы. Команда была сокращена, и требовалось заново составить и согласовать между собой все корабельные расписания. Только Пекочинский никак не мог найти себе места, не в прямом, а в переносном смысле. Ему не давала покоя Анечка и торжественное обещание не оставлять её надолго среди малознакомых людей. И Чеголину муторно было торчать на отдаленном рейде. Стоянка не стоянка, поход не поход. Только в конце второй недели, за ужином, капитан лейтенант Выра спросил:

— Ну как там машины? Больше не подведут?

— Всё проверили, — доложил Бебс.

— Коли так, пора возвращаться…

Гавань выглядела малогабаритной из-за непропорциональной высоты отвесных берегов. Не только гавань, корабли у её причалов будто бы тоже съёживались до размеров игрушечных. Единственной достопримечательностью в натуральную величину казалась бетонная плита у гребня одной из вершин. Для прочтения начертанного там текста бинокль не требовался. Достаточно было задрать голову, чтобы убедится — это огромная мемориальная доска, вознесенная на удивительную высоту.

Капитан-лейтенант Выра в своем рыжем реглане «прицеливался» к однотипному сторожевику, собираясь швартоваться к нему вторым корпусом. «Торок» стал медленно по касательной приближаться к борту своего «систер-шипа», на котором, однако, стояли другие пушки, более старой системы и без броневых щитов. То ли инерция хода была недостаточной, то ли расчеты командира «Торока» спутал порыв отжимного ветра, но пришлось отработать задним ходом и начать маневр заново. Офицеры с берега громко подавали советы. Выра потемнел. Доктору Мочалову досталось за невнимательность на машинном телеграфе, рулевому — чтобы не зевал за штурвалом, Осотину и Пекочинскому — за то, что «чухались» со швартовыми.

Носовой конец удалось подать и закрепить с третьего захода. А корму отнесло, и второй проводник тоже подавали с носа, затем тащили на руках вдоль борта. Кормовой конец завели на барабан тральной лебедки, которая взвыла от натуги. Пришлось помогать ей машинами «враздрай» — один винт вращался передним ходом, другой — полным назад. «Торок» рванули кранцы с пробковой крошкой не смягчили удара о другой сторожевик. Командир его, выскочив на палубу без шинели, хаял Выру публично, как только мог. Зрители на берегу откровенно смеялись.

— Сейчас будет стрелочников искать, — сказал Пекочинский, после того как подали сходню.

Однако капитан-лейтенант Выра раздавать фитили не стал.

— Чтобы не было шептаний по гальюнам, — сказал он, сурово оглядев личный состав, построенный по большому сбору, — объявляю: «Виноват я!»

Год 1942-й. Шило на мыло

Кабы заранее знать, как встретят в отряде, Осотин трижды бы подумал, прежде чем подавать рапорт в морскую пехоту. Блиндаж, куда надлежало явиться, он нашел не сразу. Груда глинистого сланца, в расселинах которого рос мох и березовый стланик, ничем не отличалась от остальной местности. Как удалось выдолбить в камне яму такой глубины, чтобы в ней поместился бревенчатый сруб? Оконные проемы дома были наглухо заложены плавником, взамен крыши — тройной накат с «подушкой» из щебня, под самым потолком прорублены узкие щели, в которых плотным рядком просвечивали пустые стеклянные банки. Блиндаж был бы просторным, даже огромным, если бы двухэтажные нары по обе стороны от входа. На них лежали, спали или просто сидели полуодетые парни в лыжных фланелевых рубахах, армейских шараварах, гимнастерках, флотских робах из отбеленного или синего брезента. Их объединяли только тельняшки, полосатившиеся у кого во весь торс или уголком из-под воротов. И ещё повсюду было оружие. По стене на гвоздях висели пистолеты-пулеметы Шпагина ручные, дегтяревские, с коническими надульниками, семизарядные винтовки Токарева с плоскими штыками, пистолеты и револьверы в кобурах, все разных калибров и систем, ножи-финки в ножнах с цветными наборными рукоятями из плексигласа.

Осотин привык к флотским кубрикам, которые всегда выглядели опрятно, к единообразию морской формы, к стеллажам с синеватым частоколом примкнутых штыков. Тут всё было не так, и он задержался у дверей, не понимая, куда попал, кому доложить о прибытии.

— Здорово, братва!

— Привет, если не шутишь, — отозвался круглолицый шпендрик в грубошерстном домашнем свитере. Сидя на корточках у небольшой печурки, он ловко потрошил картонные гильзы трофейных ракет и высыпал их содержимое в топку. Чугунные бока сотрясаясь от желтого, зеленого, багрового огня. Развешанные вокруг портянки исходили едким паром.

— Ещё один салага, — засмеялись с нар.

Осотин с достоинством обернулся — нет ли позади кого.

— Положим, боцман, — поправил он, представляясь по должности.

Узкая золотая нашивка над обшлагом шинели так указывала на старшинское звание.

— Тогда ошибся адресом, — нахально прищурился шпендрик в свитере. — Боцмана не требуются. тут другая работа.

— Положим, флотского порядку не хватает, — возразил Петр, соображая, как бы смачнее отбрить. самый раз научить действовать шваброй, чтоб «палубу скатить и пролопатить».

— Полундра, мужики! Нам рекомендуют мокрую приборочку!

Парень с усиками, который обозвал Петра салагой, вытащил трофейную губную гармошку, очень похоже изобразил на ней соответствующий сигнал дудкой, а ж потом резко сменил репертуар.

— Эх, яблочко! Куды котишься? К егерям попадешь, не воротишься… — дурашливо подтянули соседи.

Осетину стало ясно. От реакции на песенку во многом зависит, как примут его здесь. Приглядевшись, он увидел за печуркой стеганые маты, как в физкультурном зале. Там же болталась на подвеске тяжелая кожаная «груша», свисали гроздья боксерских перчаток, лежали рапиры, учебные винтовки с эластичным штыком и фехтовальные шеломы с сетчатыми проволочными забралами.

— Виноват — не сообразил. Оказывается, здесь груши околачивают. Только не знаю чем?

С нар грянули хохотом, а шпендрик со всей серьезностью подтвердил:

— Молодец, наблюдательный. Скидавай шинелку, «сидор» положь. Так и быть покажу: и как, и чем…

Он явно напрашивался на хорошую взбучку. Усмехаясь, Петр ступил на ковер и в ту же секунду неизвестно как спикировал оземь, вскочил, зверея, бросился в атаку и вновь потерял почву под ногами. Он сражался отчаянно, но шпендрик неуловимо ускользал, а упругие маты не очень смягчали удары плашмя.

— Жидковат в коленках, — сказал ефрейтор с зелеными петлицами на застиранной гимнастерке.

— Эй ты, служба, заткнись! — рявкнул Петр.

— …но, кажется, злой, — продолжал пограничник, не обращая внимания на выпад Осотина.

— Может, самолюбивый? — возразил ему круглолицый. — Конечно, обидно. Надо понять.