Море дышит велико

— Везде. Мох впитывает воду, как губка.

— Не тундра, а болото. Пьяное болото торчком.

— Зачем обобщать? — нахмурился Василий Выра

— Мной обругана только природа, — рассмеялся Рудых. — В прямом смысле.

— Привыкнешь… Придем, переобуешься. Носки сдадим Раисе для просушки.

— Плевать. Так подсохнут.

— Слушай такую вещь: что ты имеешь против моей Раисы?

— В общем ничего. Правда, я бы на ней не женился. Но ведь этого, кажется, и не требуется?

— Где же нам учинить «прикладной час»? — спросил Выра.

Прикладной час выражает зависимость наступления прилива от положения Луны, но этот термин имел ещё одно чисто бытовое значение.

— Ордена следует отметить, — согласился Максим. — Давай-ка лучше за столиком в «Капернауме».

До главной базы было недалеко. Прямо с перевала друзья увидели шеренги одинаковых бревенчатых домов. Двухэтажные постройки были выровнены в линии, которые нумеровались совсем как в Ленинграде на Васильевском острове. С горной террасы глядело на гавань каменное здание с широкими окнами. Бетонный трап поднимался по склону к выступающему вперед вестибюлю. Здесь, в Доме флота, помещался ресторан под кодовым названием «Капернаум».

Одинаковые «звездочки» с рубиновой эмалью на серебре по традиции окунали в полные стаканы, которые следовало, чокнувшись, осушить. Выра подавил досаду. Раиса не поймет, почему они пошли для этого в Дом флота, начнутся слезы и злые упреки. Опять заявит, что она человек, а не прачка и вообще нужна Василию только для этого самого. Выражения, конечно, будут другими. Поднабралась у себя в госпитале всяких откровенных слов. Лучше бы она не устраивалась на эту работу, а ехала, как и большинство офицерских семей, в эвакуацию.

Когда Максим Рудых прибыл сюда с Дальнего Востока, Выра первым делом привел его к себе в дом.

— Вот моя хозяйка, Раиса Петровна.

— Можно — просто Раиса, — улыбнулась жена, проворно накрывая на стол. Судя по её настроению, Максим пришелся ко двору. Да и как могло быть иначе? Бренчит на гитаре, поет. Одни брови его чего стоят: взметнулись лихим изломом, всё равно как крылья у чайки. Весь вечер танцевали, много смеялись. Провожая гостя, Раиса наказала ему бывать запросто и вызвалась постирать. Но Максим, став помощником командира на катере Выры, уже не мог сходить на берег вместе с ним. Отдыхать им приходилось по очереди.

— Как твой цыган? — спросила как-то жена.

«Почему вдруг «цыган»?» — удивился Выра, соврав от неожиданности:

— Передавал тебе привет.

— Очень мило с его стороны. Я польщена…

Выра, естественно, умолчал об этом семейном разговоре, но друг, непостижимо как, всё понял сам.

Талонов на обслуживание в «Капернауме» у друзей не было, но они обошлись. Лиловатую жидкость из прихваченной с собой фляжки, смешав с водой, довели до колера мягких сумерек. Впрочем, напиток стал мягким только по цвету и, скверно потеплев, отдавал бензином. Каждый из лейтенантов, будь он один, скорее всего отставил бы свой стакан, едва пригубив. А тут пришлось выцедить, не поперхнувшись, и торопливо зажевать бутербродом с тресковой печёнкой. Консервы из офицерского доппайка, казалось, тоже припахивали бензином. Затем, проткнув кителя над правым нагрудным карманом, они привинтили к сукну лоснящиеся, влажные ордена.

— Недаром рекомендовали не разводить, — поморщился Максим.

— Кто консультировал? Новый комдив?

— А что? Конвой привел нормально. Живы, сидим вот здесь — и по какому поводу!

— Напиваться в бою — это… предательство.

— В таком случае ты соучастник. Зачем дал проспаться и не пустил корреспондента к нему в каюту?

— За кого принимаешь? — обиделся Выра. У него застучало в висках. Откуда-то возник звон, и голова ощущалась чужой, как после легкой контузии. Если бы поведение Терского имело дурные последствия, тогда другое дело. Тогда следователи докапываются до мелочей, и каждый обязан выложить всё. На сей раз всё обстояло наоборот. Только начальник связи флота сердитой депешей обращал внимание на безобразный радиообмен.

— Сам же не обеспечил микрофонной связи, — смеялся на разборе комдив.

— Предпочитаете матюгаться по УКВ?

— Эфир-зефир не морзянка к делу не подошьешь. И главное, надо глядеть в корень. Иначе побьют.

Тактические выводы Терского получили полное одобрение, и наступила пора наградных листов. Лейтенант Выра старался их заполнять объективно. Он и представить себе не мог, что старшина второй статьи Осотин, получив медаль «За отвагу», обидится и попросит списать его в морскую пехоту. Боцман хмуро стоял перед командиром катера, объясняя, что на Рыбачьем повстречал кореша и понял «по евонной груди», где воюют, а где так, ковыряют в носу. Проще всего было бы осадить наглеца, но Выра считал боцмана своей опорой на новом «охотнике». Осадить проще простого, но этим не убедишь.

— Коли так, оставь свою докладную. Ещё побалакаем…

— Чего рассусоливать? — бурчал Петр Осотин, выходя из крохотной каютки. — Всё ясно…

Он заявил это вроде бы про себя, однако же так, чтобы слышал командир катера. И тут Выра вспомнил разговор, которому прежде не придал значения. Перед швартовкой в бухте Озерко боцман заспорил с расчетом носового орудия, утверждая, будто он сбил «фоккер» из пулемета.

— Куда суетесь со своей шомполкой или, попросту, хлопунцом? Скажите спасибо, что целы.

— Кому кланяться? — обиделся старшина комендоров.

— Эх, темнота! Салаги! Будто не знаете, что мы с командиром — с «семерки», которая, всем известно, «неуязвима». А почему? Разъясняю — воюем по песне: «Смелого пуля боится и… самолет… не берет…»

— Лихая самодеятельность, — вмешался вдруг Терский. — Но, пн-те, вредная.

— Как это «вредная»? Очень даже полезная.

— Потому, что вводит в заблуждение.

— Между прочим, товарищ комдив, песню исполняют по радио, — стоял на своем Осотин. — «Славой бессмертной покроем в битвах свои имена. Только отважным героям радость победы дана».

— Так это написано для новобранцев. Чтобы раньше времени не клали в штаны. На фронте сами поймут, что отвага ещё не всё. Для победы ещё надобно умение…

— Точно, товарищ комдив. Вот и я им толкую: «Кто же сбил тогда штурмовик?..»

— Прекрати, Осотин! — вмешался Выра, удерживаясь, чтобы не назвать боцмана «Лешим», хотя не любил прозвища и даже, бывало, за них наказывал.

— Небось сами, товарищ командир, наблюдали, как я срезал фашиста из Де-Ше-Ка?

Боцман и впрямь вел себя по-лешачьи, спрашивая с эдакой ухмылкой и как бы приглашая вместе посмеяться. Шутил бы чёрт с бесом, а водяной с лешим.

— Потрепались, и хватит! — сказал тогда Выра, неожиданно убедившись, что кличка-то прилипла не зря.

Сам Осотин объяснял, что она из-за песенки. Дескать, имел дурость горланить в кубрике про то, как «У лукоморья дуб срубили… а Лешего сослали в Соловки». Происхождение прозвища всем стало ясно, а вот меткости его Выра тогда не оценил.

С докладной запиской надо было решать. Она осталась в каюте, но даже в «Капернауме» не давала покоя Василию Выре. Эти соображения вместе с бензиновой отрыжкой омрачали торжественный «прикладной час». Выра пробовал перебить отрыжку вяленой треской из буфета, которую обмакивал в рыбий жир, оставшийся во вскрытой банке. Ничто не помогало. Ничтожная примесь горючего, каких-нибудь сто граммов на бочку, и флакон обыкновенных чернил специально добавлялись интендантами в ректификат, выдаваемый для протирки оптики и для других технических нужд. Рецепт почти безвредный, но те, кто решался употребить жидкость для иных целей, неизбежно превращали горло в подобие выхлопной трубы.

— Тут на меня обиделся боцман. Просится на Рыбачий.

— Отпусти, — сказал Максим.

— Понимаешь, он ждал ордена, получил медаль…

— Будто не знаю твоего Лешего?

— Хлопец, верно, ершистый, зато моряк.

— Моряк? А ты стань на место Осотина. Смог бы требовать себе награду, если даже и заслужил?

— Требования не было, — смутился Выра. — Только намек.

— Или ты ошибся и самолет сбил он?

— Исключено.

— На что же тогда намек?

Логика была железной, и это задело Выру:

— Не станешь отрицать — он свое дело разумиет. Такие специалисты на дороге не валяются.

— Не стану. Но объясни, почему команда «семерки» обрадовалась, когда ты забрал Лешего.

— Обрадовались?

— И не скрывали.

— Может, и про меня так?

— Только не прибедняйся, — рассердился Максим. — Провоевал год без единой царапины, без потерь… Ещё не известно, как будет у них со мной.

— Ну, о себе ты загнул.

— Ты мне веришь, знаю. А вот они пока — нет.

— Ладно, оставим это, — сказал Выра, хотя слышать такое было приятно. — Я спрашивал в том смысле, что любой командир ещё и человек.

— Ну, если интересно… Только не обижайся. Думаешь, никто не видел, как ты предпочитал наводить порядок руками своего боцмана? А он уж старался, из кожи вон лез.

Слушай такую вещь, — перебил Выра и остановился перевести дух. Нельзя сказать, чтобы услышанное явилось такой уж новостью. Разве он сам не замечал, что боцман перегибает? Видел, даже поругивал, но ни разу не вмещался, не наказал. Однако всегда есть разница между собственными сомнениями и хлесткой формулировкой в лицо. — Раньше чего молчал?

— Не было повода, — усмехнулся Максим.

Подавляя досаду, Выра откинулся к спинке стула. Было ясно, что дело не только в поводе. Василий и сам не представлял, как бы перенес непрошеные советы, особенно со стороны своего стажера-помощника. Так или иначе, откровенный разговор состоялся и многое, очень многое прояснил. На прежнем катере Осотин не посмел бы требовать для себя привилегий, особливо за счет других. А тут, гляди-ко, развернулся. Между прочим, это означало, что Василий Выра вовсе не такой уж педагог, как считал комиссар. Но положение командира обязывало, и признаваться в ошибке не хотелось даже лучшему другу.

Растопырив пальцы гребёнкой, Выра прижал редеющие волосы к темени и вдруг кивнул с хитроватым прищуром.

— Что? — запнулся Рудых. — Ломлюсь в открытую дверь?..

Глава 4. Чтобы не было шептаний по гальюнам

Ещё до подъема на верхней палубе заголосили басом котельные вентиляторы, и корпус сторожевика, его надстройки, переборки, каюты откликнулись дрожью. Звякнул на мостике машинный телеграф, ожили стрелки на шкалах приборов. Старший лейтенант Лончиц дал пробные обороты винтам. «Торок» рванулся, но стальные концы, надраившись втугую, схватили корабль под уздцы.

В пятой каюте валялась на койке гора теплой одежды: две пары меховых брюк, альпаковые куртки на молниях с капюшонами. Чеголин с Пекочинским примеряли походное обмундирование, собираясь впервые выступить в качестве дублеров вахтенного офицера. Пока только дублеров. Получить допуск к самостоятельной вахте помешал инженер-лейтенант Бестенюк, который, как назло, заявился со срочными бумагами во время зачета.

— Минутку, — сказал ему командир корабля, показывая соискателям очередное сочетание из двух разноцветных флажков.

— Это ж ерунда, — нетерпеливо ляпнул Бебс. — «Поворот все вдруг вправо на семь градусов».

— Слышали? — рассердился Василий Федотович. — Даже механик знает, хотя ему совсем не обязательно. Учтите ещё раз!

Механик потом оправдывался:

— Ей-богу, братцы! Случайно запомнил только этот сигнал. Вот и сказал, чтобы поскорей закрыть наряды по корпусным работам.

— Среди механиков модно щеголять морской эрудицией, — саркастически заметил старший лейтенант Шарков, который раньше штурманил на эсминце при загадочных обстоятельствах был с понижением переведен на «Торок».

— К сожалению, не каждый механик способен выручить вашего брата, — ответил ему Бебс.

— Это называется выручить? — спросил Пекочинский.

— Анатолий Матвеевич вспомнил о другом случае, — скромно объяснил Бестенюк. — Но о нем он расскажет сам.

— Откуда вы взяли? — нахмурился опальный штурман и больше не вмешивался в разговор.

— Для вас же, друзья, — продолжал механик, — гораздо более актуальна другая история, о том, как некий курсант инженерного училища сдавал на прочистку мозги.

— Инженерного? — хмыкнул Чеголин. — Тогда излагай.

— Засорились у человека мозги. Сессию завалил. Если не пересдать, спишут. Идёт он как-то по Невскому и видит на месте часовой мастерской новая вывеска: «Ремонт мозгов». «Что же, — сказал мастер в белом халате. — Это можно. Сдавайте в окошечко и держите квитанцию». Однако в срок работу не востребовали. Мастер обеспокоился: «Как же две недели жить без мозгов?» — и сам понес их клиенту. «Почему не являлись? — спрашивает. — Вот примеряйте. Всё в лучшем виде, прекрасные теперь извилины». — «А зачем они мне? — возразил клиент. — Всё равно переводят в другое училище…»

— В какое? — настороженно уточнил Пекочка.

Бестенюк ожидал этот вопрос:

— Точно не установлено. Не туда ли, где пестуют таких, как ты?..

Кроме рассказчика, никто не засмеялся. Но и возмущаться тоже было неловко. Как бы не вышло, что слушатели приняли дурацкую байку на свой счет.

— К нам из Дзержинки никто не попадал, — на всякий случай информировал Пекочинский, — А вот наоборот, случалось, и списывали.

— Это не удивительно, — осклабился Бебс. — Стать инженером каждому лестно.

Каков наглец!

— Каждому? — осведомился Чеголин.