Помоги проекту - поделись книгой:
Миленькая голландка тотчас загремела ключами и впустила меня в избушку, состоящую из одной рабочей комнаты и небольшой кухни. Обстановка самая простая, ненарушимо сохраняемая здесь уже почти 200 лет. Постель Петра помещалась в каком-то шкафу, по тогдашнему голландскому обычаю. По стенам развешено несколько гравюр, портретов Петра и целая коллекция изречений в старинных рамках, под стеклом; среди этих изречений некоторые оказались на русском языке, вот они:
1. Какову Он Россию свою сделал, такова и будет: сделал добрых любимую, любима и будет; сделал врагам страшную, страшная и будет; сделал на весь мир славную, славная и быти не престанет.
(Надгробное слово Феофана Петру Великому).
3. По поводу посещения Наследника Цесаревича в 1839 году.
Из книги, куда я занес и свое имя, я узнал, что тут бывает довольно много посетителей, но гораздо больше иностранцев, чем русских. Как известно, домик Петра в 1886 г. подарен тогдашним королем Вильгельмом III в Бозе почившему императору Александру III. После моего возвращения в Россию заботами русского правительства взамен деревянного колпака выстроен кирпичный дом и приняты все меры для обеспечения домика великого Преобразователя России от пожара.
Затем проводник провел меня и в те мастерские, где, по преданию, работал Петр. Над калиткою имеется старая вывеска:
Schmiderei van dri hamers. 1676.
В этой «кузнице трех молотков» и теперь еще строят небольшие суда. У проводника я приобрел несколько фотографических карточек, изображающих жизнь Петра в Заандаме. Расставаясь, я был удивлен умеренностью требований проводника и почти насильно должен был принудить его взять больше, чем он спрашивал.
Только возвратясь на пристань, я вспомнил, что сегодня еще не обедал, и потому просил подать себе кушать. Заандамский обед оказался не изысканным, но вкусным и приготовленным из свежей провизии, как вообще приготовляется всегда пища в Голландии. Здесь же я отведал и голландского пива; оно довольно густо и, быть может, питательно, но вкус его неважный.
Вернувшись в Амстердам, я решился посетить еще мастерскую бриллиантщиков, которыми этот город славится издавна. К сожалению, проводник-еврей провел меня в какую-то убогую мастерскую, в которой у небольших станочков сидели рабочие. Станочек представляет круглый железный диск, смазанный маслом и быстро вращаемый при помощи бесконечного ремня от общего для всей мастерской двигателя. Рабочий держит алмаз в куске свинца и последовательно шлифует ту или другую грань. В масло на диск подсыпается понемногу алмазная пыль. Работа по виду самая простая и однообразная, но она требует большой опытности, так как грани шлифованного алмаза должны составлять между собою определенные углы. Я пробыл в мастерской всего несколько минут, но еврей-проводник потребовал такую плату, как будто он водил меня целый день. Я пытался его пристыдить, совершенно упустив из вида, что еврей, да еще амстердамский, вряд ли может иметь какой-нибудь стыд.
Так как до поезда оставалось еще около часа, то я поневоле должен был бродить по улицам без определенной цели. Останавливаясь у некоторых замечательных зданий древней архитектуры, я выдал в себе иностранца и приезжего, и вот новый еврей вздумал предложить мне свои услуги для осмотра каких-то тайных притонов, которыми, по его словам, особенно славится Амстердам. Несмотря на дружеские советы оставить меня в покое, злополучный еврей продолжал приставать и увлекать меня в узкие и мрачные переулки. Видя, что увещания не действуют, я принял наконец решительные меры, и лишь тогда непрошеный чичероне отвязался от меня.
Поезд, с которым мне пришлось ехать в Утрехт, был скорый и состоял из прекрасных и весьма чистых вагонов. Кроме разных других необходимых удобств, я впервые увидал здесь остроумное приспособление для помещения зонтиков, на случай, если пассажир вошел в вагон с мокрым зонтом, прямо из-под дождя: у боковых стенок диванов имеются фарфоровые поддонники, куда можно поставить зонтик, причём вода будет спокойно стекать в поддонник, не беспокоя пассажиров и не повреждая обивки диванов.
Возвратившись в Утрехт, я уже предвкушал удовольствие отдыха и сна после столь утомительного дня, но лакей в гостинице вручил мне письмо от профессора Аудеманса, который извещал, что сегодня имеет быть очередное ученое заседание у профессора геологии Вяхмана. Жаль было бы не воспользоваться столь любезным приглашением, и потому я тотчас переоделся и пустился разыскивать сообщенный адрес. Несмотря на то, что я пошел в сопровождении лакея гостиницы, всё-таки квартиру я нашел не сразу, главным образом потому, что в Утрехте, не взирая на 80 000-ое население, улицы по ночам почти пусты и освещаются довольно слабо. Так или иначе, квартира была наконец найдена, и я очутился в весьма радушном кружке утрехтских профессоров, между которыми один оказался даже жившим одно время в Юрьеве (Дерпте), и чрезвычайно интересовался всем, что делается в России. Обычай собираться поочередно у одного из профессоров еженедельно нельзя не назвать очень хорошим. Такие частные собрания имеют всегда более задушевный характер, чем официальные факультетские заседания; но они особенно ценны для приезжего иностранца, так как позволяют в короткое время и хотя в общих чертах ознакомиться с внутреннею местною университетской жизнью. Несмотря на то, что большинство профессоров были голландцы, мы провели всё время в самой оживленной беседе каждый из присутствующих отлично объяснялся по-французски, по-немецки или по-английски.
Следующий день я посвятил осмотру Политехнического института в Дельфте и Астрономической обсерватории в Лейдене. В Дельфте (небольшой городок близ Гааги) меня особенно интересовало видеть базисный прибор Репсольда, построенный в 1867 году по проекту профессора Аудеманса и употребленный им же при измерении трех базисов на острове Яве. Известно, что до сих пор не существует еще такого базисного прибора, который удовлетворял бы всем требованиям практики, и почти каждая новая большая триангуляция вызывает изобретение нового базисного прибора. По большей части каждый прибор состоит из нескольких жезлов, последовательно укладываемых вдоль измеряемой линии. При проектировании нового прибора, профессор Аудеманс положил нижеследующие основания: 1) устроить жезлы так, чтобы они отнюдь не касались друг друга, потому что взаимное касание жезлов неизбежно влечет за собою толчки и вредит точности измерений, 2) делать отсчеты по черточкам на концах жезлов при помощи микроскопов и 3) каждый жезл составить из двух металлов, обладающих по возможности различной расширяемостью от теплоты и одинаковыми прочими физическими свойствами, именно удельным весом, поглощательною способностью тепла, удельною теплотой и теплопроводностью. Такими металлами выбраны были сталь и цинк. Для защиты от резких перемен температуры решено было каждый составной жезл поместить в особую железную трубку. Опуская подробное описание прибора, помещенное в первом томе отчета о триангуляции острова Явы, замечу только, что точность измерений превзошла ожидания и доходить до 2 000 000-ой доли измеряемой линии.
Как базисный прибор, так и вообще весь Политехнический институт, где получают образование инженер-гидрографы, на которых лежит обязанность защищать территорию Голландии против нападений моря и наводнений рек, показывал мне молодой профессор физики Сиссинг (Sissingh). Когда мы разговорились на тему, что Голландия, благодаря трудам знаменитого Виллеброрда Снеллиуса, может считаться родиною современной геодезии, а между тем в настоящее время она мало принимает участия в разработке геодезических вопросов, Сиссинг привел в ответ остроумную голландскую пословицу:
Als het by verloopt, moet men de bakens verzettcn, т. e. когда прилив миновал, нужно менять направление судна.
Распростившись с любезным профессором, я успел еще немного осмотреть и самый город. Дельфт замечателен своими старинными постройками и фаянсовою фабрикой, изделия которой не уступают китайским и японским. Пообедав на железнодорожном воксале, выстроенном в стиле древнего замка, я пустился в Лейден, уже издали поразивший меня красотою зданий и садов.
Лейден — один из стариннейших голландских городов, а в его университете преподавало не мало профессоров, получивших всемирную известность, как Стевин, Меркатор, Снеллиус, Гюйгенс, Гравезанд и др. В нескольких шагах от воксала я наткнулся на величественный памятник Германа Бургава (Boerhaave, 1668–1738), который также родился и профессорствовал в Лейдене. У подножья памятника этому знаменитому врачу и ботанику начертаны любимые его слова:
т. е. простота — печать истины.
Пройдя ряд оригинальных голландских улиц и множество мостов через каналы, я скоро увидал величественные куполы Лейденской обсерватории, среди роскошной зелени университетского сада, и тотчас вступил в чрезвычайно чистый, веселенький и сплошь усаженный цветами дворик обсерватории. Через несколько минут я был уже приглашен на чашку чаю в круг семейства директора Бакхюйзена (Van de Sande Bakhuyzen).
Прежде всего профессор ознакомил меня с историей Лейденской обсерватории, которая неоспоримо старейшая университетская обсерватория в мире; она основана в 1575 году, когда во всех прочих университетах Европы астрономия, как самостоятельный предмет, вовсе и не преподавалась. Этим обстоятельством Лейден обязан своему профессору математики Рудольфу Снеллиусу, отцу Виллеброрда. Однако оживленная деятельность Лейденского университета на поприще астрономии и геодезии началась только при Виллеброрде Снеллиусе, который еще в молодых годах путешествовал по Европе и был лично знаком с Тихо-Браге, Кеплером и Местлином. Сам он, как известно, обессмертил себя открытием законов преломления света и изобретением триангуляции, как основания для градусных измерений и точных съемок. Если градусное измерение самого Снеллиуса, исполненное в 1615 году, и не имеет научной ценности, то это объясняется недостатками употребленных инструментов, и сам Снеллиус смотрел на него, как на пример, долженствующий только иллюстрировать его изобретение.
Из других профессоров астрономии в Лейдене вскоре прославились Гюйгенс и Гравезанд. Однако долгое время обсерватория была плохо снабжена инструментами и помещалась на крыше университетского здания; только в 1858 году покойному директору Кейзеру удалось выхлопотать необходимые суммы и соорудить ныне существующую обсерваторию в юго-западном углу города, среди лугов громадного университетского ботанического сада. Нынешний директор Бакхюйзен принял богатое наследие, оставленное ему Кейзером, но многое успел еще расширить и усовершенствовать.
Тотчас после чаю мы перешли в смежные с квартирою директора залы обсерватории и прежде всего остановились перед главным инструментом — меридианным кругом Пистора и Мартинса поставленным еще в 1861 году. Отверстие объектива — 6 дюймов, а фокусное расстояние 8 футов. Но обеим сторонам трубы приделаны круги по 3 фута в диаметре, разделенные через 5 минут и отсчитываемые четырьмя микроскопами. Этим превосходным инструментом производит наблюдения сам директор, который сделал в нём много улучшений. Между прочим при окуляре приделана маленькая призмочка Кейзера, позволяющая исключать влияние личной ошибки при установке трубы. Известно, что прямые наблюдения склонений северных и южных звезд несколько различаются между собою, потому что при них наблюдатель имеет противоположные положения, ногами к югу и к северу. При наблюдении каждой звезды прямо и через призмочку Кейзера достигается то же, что получалось бы, если бы каждая звезда пропускалась через поле зрения при обоих положениях наблюдателя, и что возможно, вообще говоря, только для зенитных звезд.
Профессор Бакхюйзен очень хвалил свой искусственный горизонт. Он пользуется им для определения наклонности оси и коллимационной ошибки. Горизонт устроен весьма просто, и коробка его подвешивается прямо к столбам инструмента. При мне горизонт был установлен и опять снят в течение нескольких минут; ртуть прекрасно очищается простым гусиным пером.
Уровень, при помощи которого обыкновенно определяется наклонность горизонтальной оси инструмента, имеет две особенности, придуманные нынешним директором. Во-первых, крюки, которыми уровень накладывается на ось, снабжены особыми пружинами, опирающимися в столбы инструмента; таким образом ось инструмента не обременяется всею тяжестью уровня, а лишь весом в несколько золотников. Без этого приспособлениям сущности, никогда нельзя быть уверенным, что отсчитываемая по уровню наклонность есть та, при которой производились наблюдения. Во-вторых, на уровне имеются две одинаковые системы делений: одни деления нарезаны на самой трубке уровня, а другие на внешней стеклянной коробке, защищающей жидкость от резких перемен температуры. Устанавливая глаз всегда так, чтобы у места отсчета соответствующие деления на трубке и на коробке взаимно покрывались, наблюдатель уверен, что линия зрения перпендикулярна к уровню в точке отсчета.
Для отсчитывания наружного термометра, при нём имеются две маленькие лампочки накаливания; нажатием кнопки термометр мгновенно освещается. Когда лампочек не било, и термометр отсчитывался помощью ручного фонаря, отсчеты не могли быть верными, потому что от приближения фонаря термометр уже изменял свое показание.
Интересно также приспособление для отсчитывания амплитуды маятника астрономических часов. Вместо того, чтобы производить эти отсчеты непосредственно, при неестественном положении тела наблюдателя, Бакхюйзен приспособил к концу маятника маленькое зеркальце, отбрасывающее луч света на особую шкалу, но которой уже и производится отсчет и притом прямо от окуляра трубы.
Вообще я увидал тут множество приспособлений, по-видимому, мелочных, но способствующих и точности и удобству наблюдений; например, тряпочки, кисточки и прочие мелкие принадлежности, которые необходимо всегда иметь под руками, помещаются в маленьком шкафике на колесах, так что его всегда легко передвинуть к тому месту, где сидит наблюдатель.
Электрические лампочки при разных частях инструментов действуют при помощи аккумуляторов, и стоит повернуть ту или другую ручку, чтобы получить освещение от той или другой лампочки. Но чтобы прислуга или молодые студенты по неосторожности или из шалости не расходовали напрасно электрического тока, кроме всех отдельных ручек, имеется один общий коммутатор в особом шкафу, ключ от которого имеется только у директора.
После меридианного зала Бакхюйзен показал мне большой рефрактор Репсольда с объективом Альвана Кларка в 101/4 дюймов и другие инструменты обсерватории, где тоже можно было заметить немало интересных и поучительных приспособлений. Особенность голландских обсерваторий заключается еще в изящном выполнении всех деревянных полированных частей и в прикрытии полов коврами, что придает всем залам уютный и красивый вид. Это, очевидно, взято из постоянного голландского домашнего обихода. Тут положительно щеголяют изяществом столярных работ и роскошью ковров. Например, во всех, даже каменных домах имеются внутренние деревянные лестницы с великолепными, как зеркало, полированными ступеньками и перилами, с безукоризненными и изящными коврами. Вообще мебель и убранство комнат — по большей части восхитительны.
Осмотр обсерватории затянулся до поздней ночи, и только на последнем поезде я вернулся в Утрехт, сохранив самое отрадное воспоминание о Лейденской обсерватории и её превосходном директоре.
На другое утро, простившись с добрейшим профессором Аудемансом, я решился наконец расстаться с гостеприимною Голландией и ехать дальше через Бельгию в Англию. Проезжая Роттердам, я любовался великолепным мостом через реку Маас, но далее за станцией Willemsdorp имеется еще более замечательный мост через морской залив Hollandsh-Diep. Этот громадный мост открыт для движения только в 1871 году и состоит из 14-ти красивых арок, каждая по 100 метров, так что длина моста составляет 1432 метра, но полная длина его с дамбами на берегах более 21/2 верст. В южной части моста устроена поворотная часть для пропуска судов.
Наконец поезд прибыл на последнюю голландскую станцию Розендааль (Roosendaal), и через несколько минут мне надлежало покинуть эту прекрасную страну. За короткое время моего тут пребывания я, конечно, не мог ознакомиться с голландским языком, но, сколько могу судить, язык этот не труден; он похож частью на немецкий, частью на английский, но произношение мягче и благозвучнее обоих. Из разговора с одним соседом по вагону я узнал, что в настоящее время замечается стремление упростить голландскую грамматику так, чтобы, например, изгнать вовсе склонения; в разговорной речи уже почти не склоняют, и падежи заменяют перифразами: вместо de tuin mijns vadere (сад моего отца) говорят mijn rader zijn tuin, т. е. буквально: мой отец, его сад.
Таким образом, тогда как в немецком языке склонения в полном ходу, а в английском вовсе не существуют, в голландском языке они постепенно вымирают. Чтобы дать понятие об одновременном сходстве голландского языка с немецким и английским, привожу наименования первых двадцати чисел: een, twee, drie, vier, vijf, zes, zeven, acht, negen, tien, elf, twaalf, dertien, veertien vijftien, zestien, zeventien, achttien, negentien en twintig.
VI. В Бельгии
На станции Esschen пассажиры подверглись суровому осмотру бельгийских таможенных чиновников и пересели в бельгийские весьма тесные и грязные вагоны. Бельгийская железнодорожная прислуга оказалась тоже грубая и грязная, заставившая меня тотчас сделать невыгодное для Бельгии сравнение. Какая быстрая и резкая перемена после отменной вежливости и предупредительности голландцев. Впрочем, мне некогда было предаваться мрачным размышлениям, так как спутник по вагону, какой-то милый молодой бельгиец, стал рассказывать самые веселые анекдоты, и мы незаметно прибыли в Антверпен, предварительно миновав все твердыни этой крепости, воздвигнутые известным генералом Бриальмоном, который с одинаковым старанием укрепляет как свою родину, так и земли врагов. На воксале оказалось множество офицеров и солдат; последние имеют довольно печальный вид и смешную форму обмундирования: синие безобразно короткие мундирчики, серые шаровары и какие-то коробки вместо шапок. Солдаты разговаривали между собою на совершенно непонятном мне языке. Хотя в Бельгии официальным языком считается французский, но народ по долине Мааса говорит по-валлонски, а по Шельде по-фламандски. Соответственно этому и все вывески и объявления в городах — трехъязычные.
От Антверпена поезд несся сплошными садами по весьма густо населенной местности и скоро прибыл в Брюссель, где я по совету спутников остановился в довольно приличной, но старомодной «Почтовой» гостинице (de la Poste) на «Монетной» площади (de la Monnae). За общим столом одно блюдо быстро сменялось другим, но настоящей пищи всё же не было: то подадут какую-то косточку неизвестного зверя, то крылышко загадочной птицы, то пышный лист салату. Соседи восторгались при каждой перемене и находили всё восхитительным, но я дал себе слово не обращаться более к табльдотам, а заказывать отдельные порции. Когда бесконечный, но пустой обед кончился, я пустился осматривать город.
По наружности Брюссель недурен и изобилует красивыми постройками. Подобно Риму, он стоит на семи холмах, но эти холмы не высоки и не велики; на них расположена только центральная часть города, занятая дворцами и лучшими домами. Всё остальное раскинуто на низменности или, вернее, на равнине. Брюссель стоит на речке Сенне (Senne), но её нигде не видно: кажется, на всём протяжении города она скрыта под мостами. Прежде всего я хотел запастись планом города, но, несмотря на тщательные поиски, мне не попадалось книжных магазинов: мелькали только вывески ресторанов, кофейных, табачных лавок и особенно изобильных estaminets — кабачков, в которых подают густое и горькое пиво. Перед каждым рестораном поставлены сотни столиков, и гуляющие пьют и едят тут же на улице; не знаю, насколько это приятно при господстве невообразимой пыли.
Переходя с одной улицы на другую, я незаметно вышел к так называемому Парку — «le Parc» — прекрасному общественному саду, находящемуся в центре города, на самой возвышенной его части. Сад изобилует красивыми дорожками, скамейками для отдохновения и не особенно изящными статуями. За парком расположено роскошное здание Академии Наук, где мне удалось осмотреть замечательные фрески местного художника Стинженейра (Stingeneyer), изображающие разные моменты бельгийской истории, а именно: 1) Древние бельгийцы со своим вождем Амбиориксом клянутся освободить свою родину от римского ига в 54-ом году до Р.X. 2) Сражение при Толбиаке в 496 году, в момент, когда Кловис обещает, в случае победы, принять христианство. 3) Карломан (768–814), производящий суд своим подданным. 4) Годфрид Бульонский, поклоняющийся гробу Господнему после взятия Иерусалима в 1099 году. 5) Диктатор Иаков Артевельде, советующий городам Фландрии соблюдать нейтралитет в войне между Францией и Англией в 1337 году. 6) Аннесенс, защищающий права общин против неистовств австрийцев в 1719 году. 7) Основание национальной династии (1831 г.), 8) Лекция историка Juste-Lipse в присутствии короля и королевы. 9) Национальная музыка и её представители Willaert, Clément, Lassus, Grétry и др. 10) Искусство в старину: визит Филиппа Доброго к живописцу Ван-Эйку. 11) Искусство в новейшее время: возвращение Рубенса на родину и 12) Естественные науки: врачевание раненых анатомом Везалем.
Возвращаясь в гостиницу, я случайно попал в «Банную» улицу (Rue de l’Etuve), где имеется бронзовый купидончик с известным фонтанчиком, привлекающим толпы любопытных. Когда я заметил одному из присутствующих, что такой фонтанчик неприлично было устроить в многолюдном городе, на улице, то услышал целую историческую легенду, после чего незнакомец прибавил: «la bizarrerie de ce monument ne lui ôte pas sa valeur artistique!»
Так как начинало уже смеркаться, а между тем погода была великолепная, то, чтобы избавиться от городской пыли, я решился прогуляться куда-нибудь за город. Сев в вагон паровой уличной железной дороги, я поехал в Камбрский лес (Bois de la Cambre). Публики в вагонах набралось такое множество, что трудно было дышать, и я был очень рад, очутившись наконец на лоне природы, в обширном лесу с весьма скудным освещением по дорогам. И тут гуляющих было великое множество и, между прочим, несмотря на поздний час, целые толпы нянек и детей. На лужайках дети предавались танцам и разным играм, а взрослые пели и резвились самым непринужденным образом. Кое-где попадались жалкие оркестры музыки, и тут толпы гуляющих были особенно густы. У оркестров устроены балаганы с буфетами и каруселями. Брюссельцы уверяют, что их Камбрский лес представляет в малом виде Булонский в Париже. В общем, благодаря близости к городу и дешевизне сообщения, это довольно удобное место отдохновения для городских жителей, но следовало бы устроить лучшее освещение, а то, право, опасно углубляться в темные аллеи.
Продолжая осмотр Брюсселя и на следующий день, я прежде всего посетил главный собор св. Гудулы — величественной, во мрачной архитектуры, в строго готическом стиле. Внутри отделка храма не особенно изящная, но я долго любовался поставленным против алтаря, в особой нише, памятником графа Мерода, убитого в 1830 г. в сражении у Берхема, близ Антверпена, когда граф защищал независимость своей родины. Прост и благороден тут же начертанный девиз фамилии Меродов:
После собора св. Гудулы я осмотрел величественную колонну конгресса (Colonne du Congrès), открытую в 1859 году и воздвигнутую в память событий 1830 года. Колонна в строго коринфском стиле увенчана наверху двухсаженною бронзовою статуей короля Леопольда I-го. По бокам — четыре громадные бронзовые же фигуры женщин, которые должны изображать: свободу печати, свободу преподавания, свободу собраний и свободу религии. Внутри колонны имеется узкая винтовая лестница с 192-мя ступеньками. Поднявшись на верхнюю галерею, я любовался чудным видом на весь город и его окрестности. Брюссельские бульвары, окаймляющие центральную часть города, представляются отсюда красивыми зелеными лентами; отдаленный горизонт замыкается роскошными холмами, покрытыми лесами и загородными постройками.
Но самое замечательное здание в Брюсселе — это гигантский, колоссальный Дворец Суда (Palais de Justice), начатый в 1866 г. и отстроенный только к 1883 году. Говорят, это самое большое здание в мире. Оно занимает площадь в 24 600 кв. метров, т. е. на 3400 кв. метров больше площади, занятой собором Св. Петра в Риме. Дворец Суда из огромного квадрата в основании переходит постепенно в круглый купол, по сторонам которого стоят четыре величественные статуи: Правосудия, Закона, Силы и Милосердия. Купол увенчан громадною вызолоченною королевской короною. Высота короны над основанием здания 122 метра. У входа в здание стоят статуи: направо Демосфена и Ликурга, налево Цицерона и Домициана. Внутри насчитывают 27 больших и 245 малых зал. Особенно замечательна громадная зала в 3600 кв. метров, называемая «salle des pas perdus». Постройка здания обошлась в 50 миллионов франков.
Пользуясь отличною погодою, я решился проехать на знаменитое поле битвы под Ватерлоо. Еще недавно такое путешествие было довольно затруднительно, но теперь, с «Южного» воксала (Gare du Midi), туда можно приехать менее чем в час. В числе пассажиров одного купе со мною оказалась очень болтливая фламандка, проводничка на Ватерлооское поле, некая Julienne Nicaise. Выйдя на станции Braine d’Alleud, я хотел пуститься один прямо к громадному коническому холму, увенчанному бронзовым львом, но хитрая Жюльенна уверила, что её путь лежит по одной со мною дороге, и не отступала ни на шаг. Вместо того, чтобы идти ко льву, она повела меня по узкой полевой тропинке совсем в другую сторону, заявив, что льва и другие памятники мне гораздо удобнее будет осмотреть на обратном пути; начинать же осмотр следует с развалин фермы Гумон (Château de Goumont). При этом моя спутница непрерывно болтала всякий вздор, подносила пахучие полевые цветы и рассыпалась в любезностях, расхваливая мое французское произношение. Майское солнце светило великолепно, обливая ярким светом луга, покрытые роскошною зеленью.
Через полчаса мы пересекли большое шоссе, ведущее из Брюсселя в Париж, и подошли к развалинам замка. Ныне это небольшая ферма, окруженная полуразрушенною каменной стеною, в которой видны еще следы попадавших сюда ядер. Спутница провела меня в небольшую и довольно грязную комнату, где стояли стол и стул, на котором сидел будто бы сам Веллингтон, после знаменитого сражения 18 июня 1815 года. По стенам развешены заржавленные сабли и ружья, собранные в окрестностях. Усадив меня на этот исторический стул, фламандка принесла молока, хлеба и масла и объявила, что ферма принадлежит её матери. Действительно, в комнату вошла кривая, неприятного вида старуха и, прикидываясь, что не говорит по-французски, стала о чём-то спорить со своею дочерью. Между тем я подкрепил свои силы, и мы пошли в огород фермы, где находятся несколько могил, большею частью с английскими надписями. Спутница, не переставая, рассказывала пространные биографии всех покойников и разные анекдоты так, как будто она была очевидцем достопамятного сражения.
Известно, что ферма Гумон была занята англичанами в качестве передовой позиции и весь день сражения подвергалась непрерывным атакам французов, под предводительством маршала Нея. Если бы французам удалось взять Гумон, то участь сражения была бы иная (на других пунктах французы имели уже перевес), а вместе с тем, быть может, и вся новейшая история приняла бы иное течение.
После осмотра Гумона я хотел освободиться от непрошеной проводницы, уверял, что ей неудобно оставить старушку-мать и притом, если ей было по дороге идти со мною в Гумон, то назад, вероятно, будет уже не по дороге. Но веселая Жюльенна отвечала, что её присутствие необходимо, дабы избавить меня от назойливости нищих и всяких бродяг, предлагающих здесь себя в качестве проводников. Хотя я мог бы возразить, что пока испытываю на себе только её собственную назойливость, но рассудил, что с женщинами вообще спорить трудно, и потому мы отправились опять вместе.
Вскоре мы подошли ко льву. Он стоит на громадном холме, высотою в 45 метров, насыпанном в том месте, где во время сражения был ранен принц Оранский. На вершину холма ведет довольно узкая лестница в 235 ступенек. Самый лев отлит на заводе Кокериля из отбитых у французов пушек. Я был немало удивлен, увидав, что у льва отбита часть хвоста. Говорят, что это сделали французы, которым лев, рыкающий по направлению к Франции, конечно, не по душе. Когда французские войска в 1832 году явились помогать бельгийцам против голландцев, то, по пути к Антверпену, они проходили по этому историческому полю, и солдатики из понятного чувства патриотизма отломали хвост. С вершины холма открывается великолепный вид на окрестности, особенно на близлежащие деревни Белль-Альянс и Мон-Сен-Жан. Известно, что в Ватерлоо, лежащем севернее, находилась лишь главная квартира Веллингтона, и хотя англичане называют сражение Ватерлооским, но немцы вернее называют его сражением при Белль-Альянсе; французы же эту битву называют сражением при Мон-Сен-Жане.
Около холма со львом имеется довольно приличный ресторан и музей, где собраны разные достопримечательности. Сюда особенно много приезжает англичан; им, вероятно, приятно вспоминать это почти единственное место на материке Европы, где они одержали победу, хотя еще неизвестно, чем бы окончилось сражение, если бы к его концу не подоспел Блюхер.
Из других осмотренных мною мест Ватерлооского поля стоит упомянуть о памятниках погибшим пруссакам и ганноверцам; они построены в виде красивых часовен и содержатся исправно. На мраморной плите над входом в трактир в Бель-Альянсе имеется следующая надпись: Rencontre des généraux Wellington et Blücher lore de la mémorable bataille du 18 Juin 1815, se saluant mutuellement vainqueurs. Как-то странно видеть здесь надписи на французском языке. Впрочем, большинство вывесок над лавками — английские. Англичане, благодаря своему нежеланию изучать другие языки и богатству, принудили местных жителей выучиться говорить и писать по-английски.
Наконец пора было думать и о возвращении в Брюссель. Неутомимая спутница проводила меня до железнодорожной станции я удовольствовалась самым скромным вознаграждением. При прощании она просила меня рекомендовать ее другим русским путешественникам, и надо отдать ей полную справедливость: без её руководства я бы не мог так скоро и подробно ознакомиться с этим историческим местом.
Прибыв в Брюссель, я быстро собрался в дальнейший путь я на северном воксале взял билет прямо в Лондон. По пути в Остенде пришлось проехать два замечательных бельгийских города: Малин — религиозный центр и местопребывание архиепископа, и Гент — старинный город, построенный чуть не в VII-ом веке и считавшийся во времена Карла V-го самым многолюдным в Европе; тогда в нём было до 175 000 жителей; теперь же всего 150 000.
В Остенде поезд пришел уже в 11 часов вечера и после краткой остановки в городском воксале проследовал прямо к пристани, где нас ожидал пароход «Парламент». За темнотою ночи я не мог видеть Остенде, в котором, говорят, много красивых построек. Спустя четверть часа мы отвалили от пристани и покинули материк Европы. Мало-помалу стали бледнеть огни маяков Бельгии и Франции и открываться огни английских маяков. Погода стояла чудная, небо было залито звездами, и обыкновенно неприятный морской переход я совершил спокойно, как по реке.
VII. Лондон
Четырехчасовой переход из Остенде в Дувр прошел для меня незаметно; почти всё время я беседовал с английским доктором Иэтсом (Yeates), который много рассказывал о лондонской жизни и дал мне несколько весьма полезных наставлений. В Дувре, куда мы прибыли в 3 часа ночи, таможенные чиновники даже не вскрывали моих чемоданов; пользуясь несколькими минутами, остающимися до отхода поезда, мой случайный спутник повел меня в «Бар» (Bar), род кабачка, где угощал английским пивом. Последнее оказалось неважным, но в угоду англичанину я похвалил пиво и тем, кажется, еще более расположил спутника в свою пользу. Английские вагоны роскошнее и удобнее бельгийских и освещаются электричеством. Прямо с места, поезд пошел с такою быстротою и с таким грохотом, что говорить было невозможно; за темнотою ночи нельзя было любоваться и видами (говорят, окрестности Дувра очень живописны); я чувствовал лишь, что поезд пролетал один туннель за другим. Часа через полтора начало уже светать, и я заметил, что мы несемся поверх домов необъятного города. Еще несколько минут — и поезд, миновав мост через Темзу, остановился внутри огромного воксала «Канон-стрит» (Canon Street), где, на той же платформе, прямо против окон вагонов я увидал вереницы извозчичьих кэбов. Мой спутник предложил довезти меня до гостиницы; я с удовольствием принял его предложение, и мы тотчас уселись в один из кэбов. Нигде в Европе нет таких экипажей, но, право, это самый удобный экипаж для городской езды. Поворотливость его идеальная, а большие колеса не дают чувствовать толчков; пассажир совершенно защищен от дождя, так как, кроме верха, имеются дверцы до высоты груди, а спереди спускается, в непогоду, особая рама со стеклами; наконец он весьма поместителен, так как вещи можно класть не только на переднюю площадку, но и на крышу, где сделана особая решеточка и где уложится самый большой дорожный сундук. Переговоры с кучером, сидящим сзади, производятся через небольшой клапан в крыше. Но всего более обращено внимания на личные удобства пассажира: в стенки кэба вделаны два зеркала, имеются пепельница, спички, особый карман с платяною щеткою и с сегодняшнею газетою. Кучера, или, как их тут называют, драйверы, одеты джентльменами — в круглых котелках, в чистом белье и у каждого заткнута в петлицу роза или другой цветок, а то и целый букетик. Лошади поразительной силы и выносливости, их уродуют только безобразно короткие хвосты.
Извозчики шутя уверяют, что короткие хвосты очень выгодны: когда лошадь находится в стойле, то ей приходится отмахивать мух головою и потому она меньше ест. Другой извозчик, на мой вопрос: зачем он стрижет хвост так коротко, отвечал: мой хозяин — член общества покровительства животных и не желает, чтобы лошади мучили мух, отгоняя их от себя хвостами. Вообще англичане — народ практичный; в газетах я прочел тут такой анекдотический разговор между родителями:
Отец. Я полагаю купить для Роби не пони, а велосипед, он не требует пищи.
Мать. Это так, но зато от велосипеда у Роби разовьется волчий аппетит.
Выехав из-под стеклянного свода воксала, мы покатили по роскошной набережной Темзы. Здания величественные, а мостовая великолепная и гладкая, как стол. На слой бетона уложены дубовые кирпичики, залитые смолою. Лондон просто подавляет своею колоссальностью; чувствуешь, что это столица могущественного государства. На каждом шагу памятники; телеграфных и телефонных проволок видимо-невидимо. По случаю раннего утра улицы были почти пусты, и встречались только городовые, очень прилично, но просто одетые в однобортные мундиры и брюки навыпуск; на головах они носят красивые каски, крытые черным сукном; у каски ремешок, лежащий на подбородке как бы для того, чтобы напоминать городовому, что ему надлежит смотреть, а не разговаривать.
Свернув с набережной и проехав ряд роскошных улиц, мы остановились у гостиницы Metropol. Несмотря на громадность гостиницы, в которой имеются сотни комнат, свободных не оказалось; это меня смутило, так как я отнюдь не желал злоупотреблять любезностью моего спутника, торопящегося к своему семейному очагу. Но швейцар «Метрополя» догадался сам и вручил нашему драйверу записочку с наименованием другой гостиницы, где, по его соображениям, должны быть свободные комнаты. Через несколько минут мы уже были на Джермин-стрит (Jermyn street) и остановились у подъезда небольшого, но весьма приличного дома, перед всеми окнами которого выставлены жардиньерки с благоухающими цветами. Это был Брунсвик-отель (Brunswic Hotel). Прощаясь с моим спутником, я желал расплатиться за кэб, но любезный доктор решительно воспротивился, уверяя, что ему доставило большое удовольствие быть чем-нибудь полезным русскому путешественнику, и, пожелав мне всего хорошего, поехал дальше. Я был крайне удивлен такими любезностями совершенно незнакомого мне человека, тем более, что раньше слышал только о ненависти англичан к русским и о славе лондонских жуликов.
Обстановка в отведенной мне комнате была роскошная: ковер на весь пол, огромная двухспальная кровать с особыми подушками в виде валиков и простыми и пр. В камине, который, разумеется, не топится летом, вместо дров находилась корзина с искусственными цветами. Правда, тут не было электрического освещения, но, вероятно, потому, что Брунсвик-отель один из стариннейших в Лондоне и считается семейным отелем; тут было чисто патриархальное спокойствие. Вместо лакея, на мой звонок явилась премиленькая молодая англичанка с кувшином кипятка. Оказывается, что англичане всегда моются теплою водою. На мою просьбу принести мне чаю, горничная отвечала, что у них не принято подавать в нумера и предложила спуститься вниз в общую дайнинг-рум (dining room), столовую.
В столовой, за отдельными столиками, покрытыми скатертями ослепительной белизны, сидело уже несколько человек (было 6 ч. утра) и в том числе какой-то молодой пастор. Окна были открыты (подняты), и свежий утренний воздух, насыщаясь ароматом цветов в жардиньерках, проникал в комнату. Я сед к столику подле пастора и спросил себе чаю; когда чай был подан, пастор вступил со мною в разговор и заметил, что, вероятно, я приезжий, так как здесь никто не начинает день чаем, а каждый предварительно съедает бифштекс, яичницу с ветчиной и какую-нибудь рыбу; это тем более удобно, что плата за завтрак совершенно одинаковая, как за один чай, так и за перечисленные предварительные кушанья. К чаю, вместо мягкого хлеба, подают так называемые тосты (toast), т. е. теплые ломти хлеба, намазанные маслом и слегка поджаренные. Вслед за чаем едят варенье, джам (jam), разнообразных вкусов с какою-то приятною горечью. Пастор принял во мне живое участие и перечислил места, которые следовало бы мне осмотреть в Лондоне. Оказывалось, что гостиница, в которую я попал совершенно случайно, находится в центре города близ Piccadilly, главной Улицы, и отсюда легко совершать поездки по разным направлениям.
В городе оживление и шум поразительны. Кроме пешеходов и кэбов, по улицам движутся многочисленные омнибусы с верхами (империалами). Каждый омнибус запряжен только парою лошадей, но везется ими легко, благодаря чрезвычайно гладкой мостовой. Вообще в Лондоне мало конно-железных дорог, и они заменяются тут этими омнибусами, которых насчитывают в городе до 40 000. По главным улицам они тянутся непрерывною вереницей иногда в несколько рядов, и по надписям легко соображать, в который нужно сесть. Скамейки на империале устроены поперек, так что все сидят лицом вперед; наверху ездят и дамы, причём их зонтики и красивые костюмы приятно разнообразят картину общей суеты. Я взобрался на один из таких омнибусов и стал наблюдать уличную жизнь. Вдоль тротуаров зачастую стоят какие-то оборванные старики с громадными объявлениями на груди, спине и даже на голове. Вид этих господ важный и степенный. Постояв несколько минут на одном месте, они медленно переходят на другое. Среди экипажей беспрестанно попадаются велосипеды налегке или с кладью; на некоторых трехколесных велосипедах перевозят даже значительные грузы.
Вскоре я выехал на довольно красивую, но небольшую площадь — Трафальгарский сквер, с высокою колонною Нельсону. Колонна окружена четырьмя лежащими бронзовыми львами громадной величины. По бокам два бассейна с колоссальными центральными и множеством боковых мелких артезианских фонтанов. На улицах много торговцев с газетами, табаком, спичками, нитками, катушками и пр. Все они кричат и надоедают прохожим. Наконец я очутился перед величественным собором св. Павла считающимся одним из замечательнейших зданий Лондона, но снаружи впечатление портится цветом портлендского плитняка, из которого собор построен; этот серый камень испещрен белыми потеками от дыма и дождя, так что кажется, будто стены облиты грязною водою. Говорят, что на этом месте стояла церковь уже во II-м веке; постройка же собора начата Вильгельмом Завоевателем. С тех пор собор несколько раз подвергался пожарам и в последний раз перестроен заново в 1673 году архитектором Wren. Его высота 404 фута. Внутренность собора довольно мрачная, так как окна не велики и забраны цветными, покрытыми живописью, стеклами. Тут похоронены многие знаменитости, в том числе Нельсон и Веллингтон. С галереи вокруг верхнего купола я долго любовался видом на город; погода была восхитительная, и солнце обильно расточало свои лучи. Говорят, что ясных дней в Лондоне немного, и в туман поднятие наверх не представляет, конечно, интереса. Сверху особенно красивы многочисленные мосты через Темзу; все они различной и довольно красивой архитектуры. При мне строился еще новый мост ниже всех прочих, в восточной части города; мост этот необычайной высоты, чтобы под ним могли свободно проходить суда с высокими мачтами. По берегам были уже воздвигнуты гигантские устои, внутри которых помещается элеваторы для подъема и спуска пешеходов.
Желая воспользоваться ясной погодой, я обратился к городовому, с просьбою указать мне ближайшую фотографию. Тот сейчас же написал мне, на вырванном листке записной книжки, фамилию и адрес фотографа Тейлора (Taylor), и я легко разыскал его, причём оказалось, что это был фотограф Её Величества, обладающий величайшим фотографическим заведением в свете! Меня встретила прелюбезная англичанка и обещала исполнить мой заказ в самый короткий срок. Обещание было исполнено в точности, но фотографические карточки оказались неважными.
На набережной Темзы я убедился, что вода этой реки весьма грязная, а берега облицованы простым известковым и весьма некрасивым камнем. Был отлив, и грязь облицовки выделялась еще резче. Однако река очень оживлена, и по ней плавает множество пароходов, как грузовых, так и пассажирских. По набережным, в торговой части города, трудно ходить — так много там ломовых извозчиков с громадными подводами, готовыми ежеминутно задавить прохожего. Все дома представляют тут просто склады, в которые товары подымаются паровыми лебедками непосредственно с подвод в верхние этажи.
Самая роскошная и приличная часть города — северо-западная. Тут расположены дворцы, сады и т. п. Букингамский дворец, местожительство королевы, громаден, но мрачен. Перед его воротами стоят парные часовые — рослые гвардейцы в красных мундирах и огромных медвежьих шапках. Вообще здесь солдаты очень красивы, высоки и опрятно одеты; впрочем, сама форма одежды очень изящная. Смешно только, что все солдаты носят ремешки от головного убора полуспущенными на подбородок. Поразительный контраст с солдатами составляют лондонские почтальоны: это всё какая-то мелкота; все они бедно и грязно обмундированы, лица их измучены и заморены. Им, кажется, действительно приходится много бегать; почтовые ящики очищаются каждый час. Кстати об этих ящиках; они очень красивы и представляют отдельные колонки на тротуарах, своим ярким красным цветом легко бросающиеся в глаза. В такой же ярко-красный цвет окрашены почтовые кареты, в которые собирают почту.
Англичане вообще, кажется, любят красный цвет. Хотя тут нет недостатка в самых усовершенствованных способах сообщения, однако в некоторые окрестности Лондона ходит еще старинная почта в виде огромных и высоких шарабанов, запряженных цугом. Кучер и кондуктор такого шарабана одеты в фантастические красные кафтаны; кондуктор вооружен длиннейшею медною трубою, звуками которой он сзывает желающих ехать или предостерегает прохожих от опасности быть раздавленными.
Похвально удобство лондонских городских водопоев; они устроены подобно, например, петербургским, но здесь можно напоить не только лошадь, но и человека, для чего у каждой колоды имеется особый фонтанчик; притом пользование водопоем — бесплатное.
Чтобы не перебивать рассказа описаниями моих поездок в окрестности, я кратко упомяну о тех зданиях, которые мне удалось осмотреть в самом Лондоне.
Конечно, прежде всего я посетил Британский музей, помещающийся в огромном отдельном здании на Great Russell Street и, как известно, представляющий величайший музей в мире. Он открыт для публики с 1759 года и заключает сокровища, собранные со всего света. Правительство истратило на него около 40 000 000 рублей. Прямо от входа посетитель попадает в огромную залу — сени, откуда ведут двери в разные боковые отделения и роскошная лестница наверх. Перечислю отделения: библиотека (50 000 томов), рукописи (45 000 древних папирусов), римская галерея, греческая галерея, где, между прочим, помещены огромные модели семи чудес света (сады Семирамиды, храм Дианы Эфесской, статуя Юпитера, мавзолей в Галикарнасе, Колосс Родосский, маяк в Александрии и египетские пирамиды), ассирийская галерея с целыми частями зданий из Ниневии, Коюнджика и Вавилона и наконец египетская галерея с колоссальными статуями богов и фараонов, настоящими саркофагами, обелисками и прочими сокровищами, вывезенными англичанами из Александрии после очищения её французами в 1801 году. В верхнем этаже музея помещаются более мелкие, но не менее ценные предметы: египетские мумии, утварь чуть ли не допотопных жителей, множество древних золотых и серебряных украшений, огромные коллекции монет, ваз, сосудов и идолов разных времен и народов, особенно древних и средних веков. Для подробного осмотра Британского музея нужны, конечно, не часы, а дни и недели; я мог ограничиться лишь самым беглым обзором.
Другой замечательный музей в Лондоне — это Музей Естественной Истории. Он только недавно устроен (большая часть сокровищ переведена сюда из Британского музея, именно всё, что относится к естественной истории) и занимает великолепное здание на лучшей улице Cromwell Road, среди роскошного и обширного сада. Все здание облицовано снаружи украшениями из терракоты, которые представляют головки разных птиц и зверей; это придает фасаду чрезвычайно оригинальный и веселый видь. В сенях прежде всего бросаются в глаза: гигантский скелет кита и великолепный бюст или, вернее, целый памятник Чарльзу Дарвину (1809–1882). От сеней начинаются по разным направлениям ряды зал, из которых каждая посвящена особому семейству или даже виду животного или растительного царств. По каждому отделу имеются толково составленные иллюстрированные каталоги с подробными объяснениями и историческими справками; эти каталоги продаются отдельно при входе в каждую залу и стоять сущие пустяки — 1 или 2 пенса. Понятное дело, я не предполагаю описывать здесь все сокровища, хранящиеся в музее; упомяну только о предметах, обративших на себя мое внимание. В отделе животных: чучелы слонов, верблюдов, гиппопотамов, жирафов и обезьян, из которых особенно замечательны огромные и страшные гориллы. В отделе птиц: бесконечное множество колибри и других птиц, причём все они очень живописно размещены по сучкам искусственных деревьев с превосходно сделанною листвой; небольшие деревья с сидящими на них птицами заключены в громадных стеклянных витринах. Подле каждой чучелы птицы помещены скелет того же рода птицы и её яйца. В отделе растений поражают посетителя огромные гербарии и разрезы стволов некоторых деревьев. Один такой разрез имеет около сажени в диаметре, и на нем легко насчитать 1550 слоев! Подле каждого класса животных или растений помещена карта географического его распространения.
Вообще коллекции размещены рукою знатока, и приняты меры, чтобы сделать их удобообозреваемыми и поучительными. Кроме зал, открытых всем и каждому, имеются отдельные кабинеты с надписями «students only», назначенные для специальных занятий. Лично меня более всего заинтересовала чрезвычайно полная, лучшая в мире, коллекция метеоритов; она занимает обширную залу и заключает более 400 метеорных камней, собранных по всему свету, от метеорной пыли до знаменитого сидерита Cranbourne, найденного в Австралии в 1854 г. и имеющего вес до 200 пудов.
Известно, что падение камней с неба еще 100 лет тому назад считалось сказками, и все находимые раньше метеориты, как, например, камень, найденный каким-то казаком в 1749 году близ Красноярска и переданный Палласу в 1772 году, принимались за куски самородного железа. Между тем уже в древнейших сочинениях упоминается о случаях падения камней на землю; так, в 10-ой главе книги Иисуса Навина говорится о камнях, поражавших полчища царей аморейских у Галгалы; о том же упоминают Плутарх, китайские летописи и пр. Только знаменитый каменный дождь, выпавший в 1803 году во Франции, близ городка L’Aigle (в 120 верстах к западу от Парижа) и исследованный на месте комиссией Академии Наук, побудил ученых обратить внимание на метеориты.
Из числа сидеритов, заключающих по большей части чистое железо, кроме упомянутого уже Cranbourne’a, я видел здесь камень, найденный при проложении дороги близ Тулы в 1846 г., огромный камень Otumpa, найденный в Гран Чако, в Аргентине в 1783 г. и мн. др. Из сидеролитов, состоящих почти из равных количеств железа и камня, тут имеется кусок Палласова железа, подаренный нашею Академией Наук. Наконец между Аэролитами, состоящими почти исключительно из камня, я видел камни из Легля, 57 образчиков нашего каменного дождя близ Пултуска в 1868 году и пр.
Замечу, что здешний музей открыт для публики ежедневно до сумерек (зимою до 4-х, летом до 7-ми часов вечера) и в этом отношении Лондонский музей доступнее нашего Петербургского, в который зимою пускают только один раз в неделю, а летом — когда путешественников и любопытных особенно много — вовсе не пускают.
На Jermyn Street, в нескольких шагах от гостиницы, где я стоял, помещается Геологический музей, который должен быть интересен уже по одному тому, что геология — излюбленная наука англичан. Музей громаден и переполнен не только чисто геологическими коллекциями, но и предметами строительного и горного дела. Так, в нижнем этаже размещены образцы всех строительных материалов, употребляемых в Англии, и тут легко можно составить себе наглядное представление о том, каким огромным и разнообразным запасом материалов располагают английские инженеры и архитекторы для своих построек. В нижнем же этаже, по стенам, развешены портреты знаменитейших английских геологов: Вильяма Смита, Чарльза Ляйелля и других. Во втором этаже помещаются коллекции руд и минералов; говорят, это величайшая и богатейшая коллекция в мире. Между прочим я увидел здесь превосходные модели всех замечательнейших бриллиантов и модель, в натуральную же величину, величайшего из найденных, самородка золота, имеющего около двух футов в длину и около одного фута в ширину и толщину. На табличке у этого самородка имеется следующая надпись:
Model of the Welcome Nugget, the largest known mass of native gold, weighting 20193/4 onces, found June 11-th 1818 at Bakery Hill, Ballarat, Victoria. Value of the gold £8376. (Модель самородка «Желанный», наибольшей до сих пор известной массы самородного золота, весящей 20193/4 унции (около 4-х пудов), и найденной 11-го июня 1818 года в Бакери Хилл (в Австралии). Ценность металла 8376 ф. ст. (около 80 тысяч рублей).
Таким образом этот самородок вдвое тяжелее знаменитого самородка (весом 2 пуда 7 фунтов 92 золотника), найденного в Царево-Александровске на Урале в 1842 году. Но наш самородок хранится в музее Горного института в С.-Петербурге, а английский давно употреблен на чеканку монет, и хранится только его модель.
В числе драгоценностей здешнего музея, в особой витрине, сохраняются подарки Мурчисона, привезенные им из России; из них заслуживают упоминания: роскошная золотая, осыпанная бриллиантами табакерка, полученная Мурчисоном от Императора Николая I-го, громадный поднос из стали и золота, подарок уральских горных инженеров и заводчиков, и коллекция великолепных ваз из яшмы.
Несколько зал заняты окаменелостями, расположенными в строгой системе по формациям. Тут же превосходные модели пластов целых областей, например, модель геологического разреза долины Темзы, модель Монблана (в масштабе 1:63 360), модель всех Альп вообще и пр.
В верхнем этаже музея помещены очень красиво и даже изящно сделанные модели целых горных заводов, разрезы рудников и пр. Всё это сделано со всеми мельчайшими подробностями, рабочими с тачками и т. п. Но стенам зал развешены всевозможные горные инструменты, предохранительные лампы для шахт и т. д.
К числу лондонских музеев должно отнести также известный Тоуер, бывший некогда крепостью, королевским замком, местом пыток, тюрьмою и т. д. Теперь это арсенал и музей старины. Уверяют, что Тоуер — наиболее древнее здание Лондона; будто постройка его начата Юлием Цезарем. Как бы для того, чтобы напоминать об этой древности, здешние сторожа одеты в фантастические средневековые костюмы, в длинные красные камзолы и огромные черные шляпы. Тоуер представляет целую систему зданий, заключенных в одну общую ограду, окруженную еще глубоким крепостным рвом. Здания весьма разнообразной архитектуры, указывающей на различие времен их постройки; внутри — множество закоулков, темных переходов, узких спиральных лестниц и т. п.
В главном и наибольшем четырёхугольном здании с башнями помещается склад старинного оружия, лат, конского снаряжения и пр. Всё это расставлено и развешено очень живописно, но до того тесно, что посетитель, двигаясь по узким переходам, ежеминутно рискует выколоть себе глаза, наткнувшись на острие штыка, пики или сабли. Самою замечательною частью Тоуера считается Башня Бошана (Beauchamp Tower); в этой отдельно стоящей башне, построенной при Генрихе III-ем, заточались, или, вернее, замуровывались самые важные государственные преступники. Здесь каждый этаж представляет центральную комнату, кругом которой расположены весьма тесные каморы, лишенные и дверей и окон. Перед помещением преступника часть стены разбиралась и затем снова заделывалась; оставлялось только ничтожное отверстие для подавания пищи. В настоящее время можно входить во все эти каморы и изучать любопытные автографы по стенам. Многие надписи принадлежат историческим деятелям, нашедшим здесь предпоследнее успокоение.
В отдельном здании показывают регалии английских королей; тут хранится множество золотых корон, скипетров и т. п. Короны весьма массивны, но сделаны далеко не изящно.
Вообще, несмотря на внутренний порядок и образцовую чистоту во всех помещениях, прогулка по Тоуеру производит тяжелое впечатление; во всяком случае на каждом шагу невольно вспоминаешь, что тут была некогда темница и притом образцовая. Однако англичане, по-видимому, очень любят свой Тоуер. Я осматривал его в будний день, а посетителей было множество; часто попадались на глаза целые семейства, причём старики-отцы объяснили своим детям выставленные предметы с такими подробностями, что нельзя было не вывести заключения, что они бывали здесь по многу раз и основательно знакомы с историей Англии.
Чтобы окончить перечисление посещенных мною музеев в Лондоне, упомяну еще о национальной картинной галерее, помещающейся в великолепном здании у Трафальгарского сквера. Хотя тут огромное число картин, но они не знамениты, и их даже трудно рассматривать, потому что все картины вставлены в рамы со стеклами, которые отражают свет и не позволяют видеть, что находится под стеклом. Признаться, я впервые ознакомился с обычаем прикрывать стеклами картины, написанные масляными красками.
Из осмотренных мною храмов наиболее замечательно Вестминстерское аббатство, где я побывал во время церковной службы. Это монументальное готическое здание начато еще Эдуардом Исповедником в 1055 году. По стенам внутри размещены могилы знаменитейших людей Англии. Тут похоронены все английские короли и королевы, а также деятели на поприщах науки, искусства и государственной службы, например, Ньютон, Мильтон, Джон Гершель, Маколей, Дарвин и др. На каждой гробнице имеются разнообразные скульптурные орнаменты из камня и бронзы и соответствующие надписи. На гробнице Ньютона имеются глобус и разные другие научные эмблемы. Надписи по-латыни гласят: Hic depositum est quod mortale fuit Isaaci Newtoni, т. e. здесь покоится то, что было смертного у Исаака Ньютона, и Humani generis decus, т. е. Ньютон есть украшение рода человеческого.
Поделиться книгой: