Помоги проекту - поделись книгой:
Василий Витковский
За океан. Путевые записки
Предисловие
Летом 1892 года мне удалось осуществить давнишнее желание побывать в Англии и в Соединенных Штатах Северной Америки. Кроме простого любопытства, я имел и особую цель: лично ознакомиться с состоянием астрономии и геодезии в упомянутых странах и повидаться там с выдающимся представителями этих наук.
О собранных мною специальных сведениях я сделал сообщения в Императорском Русском Географическом и Русском Астрономическом обществах, и эти сообщения напечатаны в Известиях названных обществ (И.И.Р.Г.О. т. XXIX и И.Р.А.О. в. III).
Что же касается «путевых записок», которые я вел, по обыкновению, в течение моего четырехмесячного путешествия, то я вовсе не имел намерения их издавать, полагая, что поездка, подобная моей, представляет в настоящее время самое обыденное явление. Но настояния друзей, которым я давал читать мои «записки», побудили меня наконец, по истечении уже двух лет, напечатать их. Быть может, мои «записки» и в самом деле, как уверяют друзья, не лишена своего рода занимательности не только для астрономов и геодезистов, но и для тех, кто интересуется физическою географиею, и жизнью обитателей посещенных мною стран.
Сочувственная встреча со стороны просвещенных читателей и продолжающийся спрос на «записки» побуждают меня напечатать второе их издание, в котором я исправил все замеченные погрешности первого.
I. От С.-Петербурга до Гамбурга
Когда едешь по железной дороге из Петербурга за границу, нельзя миновать Вильны, а кто, подобно мне, попадет случайно не на прямой заграничный поезд, а на так называемый варшавский, тот неизбежно должен проскучать на виленском воксале несколько часов. Чем сидеть в обширной, но неуютной пассажирской комнате, лучше прогуляться по виленским улицам, на которых за последнее время можно заметить много перемен. Все польские и еврейские вывески заменены ныне русскими, но перед некоторыми из них русскому человеку подчас приходится призадумываться; например, на Стефановской улице я прочел: «Богомольщик Геллен». Что такое богомольщик? Это оказывается еврей, изготовляющий шишки с изречениями из талмуда (так называемые филактерии) для привязывания их ко лбу во время еврейского богослужения. В общем Вильна город весьма приличный и живописный, а деревянные узенькие тротуары для ходьбы удобнее каменных. Особенно красив большой кафедральный собор, переделанный из костела св. Казимира; в нём очень изящный иконостас с высокими розовыми мраморными колоннами и превосходною живописью.
От Вильны местность становится разнообразнее, и перед Ковною поезд пробегает длинный туннель (в 700 сажен), известный разными курьезными случаями в вагонах; теперь при въезде в туннель зажигают свечи. У Ковны из окон вагона можно любоваться горою Наполеона, долиною Мицкевича и другими историческими местами. Вечером я прибыл на последнюю русскую пограничную станцию Вержболово, где отлично поужинал и простился с Россией. Переезд от Вержболова до первой немецкой станции Эйдкунен совершается еще в наших русских вагонах, причём путешественники переезжают границу буквально беспаспортными, потому что все паспорты отбираются в Вержболове и возвращаются по принадлежности уже в Эйдкунене. Государственную границу составляет ничтожная речонка; у моста стоят: по одну сторону русский пограничный стражник, а по другую — немецкий караульный.
Воксал в Эйдкунене построен по одному плану с нашим в Вержболове, а порядки здесь уже иные: пассажиры заметно притихли и стали вежливее обращаться с прислугою. Где у нас приказывают, тут уже просят. Большинство набросилось на немецкое пиво, как будто от роду его не пробовало. Таможенный досмотр совершается вежливо, но довольно подробно, хотя и без излишних придирок. Немецкие вагоны оказались не хуже русских: они снабжены умывальниками и прочими удобствами, а кушетки на ночь обратились в превосходные постели.
В Кенигсберг я приехал уже совсем ночью, причём поезд миновал несколько ворот в оградах внушительных укреплений с караулами. Спутниками моими по вагону оказались русские немцы, зло подсмеивавшиеся над новыми немецкими порядками и особенно над желанием изгнать из немецкого языка иностранные слова. «Menu» уже заменено словом «Speisenfolge», а по поводу замены билета словом «Fahrkarte» вышел, говорят, прекурьезный случай. Пассажир обращается к служащему на станции с вопросом: Wo kann ich ein Billet bekommen? — Es giebt jetzt keine Billete, sie werden Fahrkarten genannt. — Schön, wo kann ich eine Fahkarte haben? — Gehen Sie zum Billetschalter[1]. Таким образом, изменив название билета, забыли изменить название билетной кассы. Да еще вопрос, почему «карта» слово более немецкое, чем «билет», и не всё ли равно, из какого языка заимствовать, если своих слов не хватает. В этом отношении у нас, в России, проще, и каждому предоставляется употреблять те слова, которые ему нравится: где простой крестьянин говорит: «это всё едино», там образованный человек «показывает тождественность», а «интеллигент» уже «констатирует идентичность»…
Перед Диршау (на Висле) я любовался прекрасным железнодорожным мостом, быки которого построены, как известно, из нидер-мендигской лавы.
Рано утром поезд миновал сильную крепость Кюстрин и двойной мост через реку Одер, и в начале седьмого часа, по особой ветке городской железной дороги, мы прибыли в самый центр Берлина, на станцию Фридрихштрасе. Пользуясь льготами проездного билета решился провести весь день в Берлине и ехать дальше лишь с вечерним поездом. Для хранения ручных вещей тут, как и везде за границею, на воксалах имеются особые отделения, куда, за ничтожную плату, вещи отдаются под квитанцию; это многих избавляет от необходимости останавливаться в гостиницах.
Не имея определенного плана, что именно осматривать, я пошел со пергой улице от станции и через несколько минут вышел на главную «Unter den Linden». Это широкий, хотя и не длинный, но весьма изящный проспект, обсаженный превосходными липами, уже совершенно зелеными, несмотря на первые числа мая. Хорошая, ровная мостовая поливалась из больших железных бочек, везомых сильными и красивыми лошадьми. Улицы уже были запружены школьниками, торопящимися на утренние занятия; тут начало занятий в школах зимою в 8, а летом в 7 часов утра. Кроме отдельных школьников, длинные вереницы их тянулись одна в церковь с молитвенниками, другая на загородную ботаническую экскурсию с красивыми зелеными жестянками за спиной. На «Unter den Linden» стоят все три дворца Берлина: Старый, где жил Вильгельм I и где мне указали то историческое окно, в котором старый итератор появлялся народу в дни важных событий, Малый, где проживал Фридрих III в течение короткого своего царствования, и огромный «Замок» — резиденция нынешнего императора. Против Старого дворца находится великолепное здание Берлинского университета со стоящими впереди превосходными мраморными статуями обоих Гумбольдтов, Александра и Вильгельма.
Пройдя весь проспект, я вышел на обширную Парижскую площадь, окруженную домами иностранных послов, триумфальной аркой и неизбежною для Берлина гауптвахтою. Отсюда начинается огромный парк, называемый Зоологическим садом, хотя собственно зоологический сад занимает лишь небольшую его часть. Невдалеке от арки, называемой Бранденбургскими воротами среди роскошной зелени старых деревьев находится замечательный памятник Гёте, из безукоризненно-белого мрамора, работы Папера. Памятник этот воздвигнут лишь в 1880 году и исполнен художественно. Издали лицо старца необыкновенно серьезное и торжественное; вблизи — добродушное и даже улыбающееся. Близ той же Триумфальной арки построен памятник Славы, представляющий довольно неуклюжую колонну, бедно усаженную французскими пушками; но зато надпись по своей краткости хороша: «Das danklare Faterland dem siegreichen Нееге» (Благодарное отечество победоносному воинству). Кругом этого памятника имеется множество стульев и скамеек с прибитыми на них ценами 5 и 10 пфеннигов; неужели любоваться национальным памятником сидя можно только за деньги?
Погуляв еще по роскошным аллеям Зоологического сада, я вернулся в город и поторопился в новый музей, переделанный из бывших тут цейхгауза и арсенала. Этот музей стоит на площади против Замка и представляет снаружи огромное, хотя всего двухэтажное, квадратное здание. Середину здания занимает крытый стеклом двор с роскошными мраморными лестницами и величественными бронзовыми статуями всех прусских королей. Верхний этаж — сплошная картинная галерея с огромными полотнами преимущественно батальной живописи. Сюжеты взяты главным образом из победоносных для Пруссии войн 1813–14 и 1870–71 гг. У каждой картины в особой рамке помещена гравюра, представляющая, в малом виде, ту же картину и снабженная подписями имен против всех изображенных лиц, что весьма удобно для справок. Несмотря на раннее утро, в музее было уже довольно много посетителей, между которыми бросались в глаза бедные поселяне, очевидно, пришедшие издалека восхищаться славою прусского оружия. Нижний этаж с величественными сводчатыми залами наполнен собраниями оружия разных времен, конными статуями рыцарей в латах, образцами военных одежд разных эпох и т. д. В этих залах устроено множество украшений в виде люстр и канделябров из эффектного сочетания бесчисленного множества сабель, кинжалов и пистолетов. Кроме всего этого, несколько зал занято моделями городов и крепостей, где в малом виде и с соблюдением масштаба показаны дома, укрепления, сады и расположение войск. На осмотр всех подробностей этого музея нужно было бы пожертвовать несколько дней, а в течение двух часов, проведенных мною, можно было сделать лишь самый беглый обзор. Большинство посетителей запасается у входа весьма обстоятельным каталогом.
Покинув музей, я поторопился на воксал Ванзее, чтобы прокатиться в Фриденау, небольшой городок в шести верстах от Берлина, где помещается мастерская оптических и механических инструментов Бамберга. Городок Фриденау очень миленький и чистенький; он возник так недавно, что еще и кирка в нём только строится. Хозяин мастерской встретил меня весьма любезно и лично показал ее во всех подробностях; в ней изготовляются преимущественно переносные астрономические и геодезические инструменты, заслужившие уже весьма почтенную известность как в Германии, так и у нас, в России. Самые важные и ответственные части инструментов исполнялись самим хозяином, и я весьма пожалел, когда потом узнал, что несколько недель спустя после моего посещения г. Бамберг скоропостижно умер.
Возвращаясь назад из Фриденау в Берлин, я попал в вагон, наполненный школьниками, сегодня уже вторично едущими в Берлин. Оказывается, что благодаря удобству и дешевизне сообщения, многие предпочитают жить в уединенном, спокойном Фриденау и ежедневно по разу, а то и по два раза ездить в Берлин. Школьники были гимназисты и по моему настоянию показывали свои учебники и тетради, содержимые в отличном порядке. Кроме латинского и греческого, они изучают языки французский и английский; некоторые могли и говорить на этих последних языках. С русским языком берлинских гимназистов не знакомят, предоставляя его изучение одним военным. Оценка познаний делается по пятибалльной системе, но единица считается самым лучшим, а пять — худшим баллом.
Затем я отправился в Зоологический сад, для чего прямо с воксала перешел на империал вагона конно-железной дороги и попутно наблюдал уличную жизнь. Кроме конно-железных дорог, по Берлину ездят в обыкновенных каретах-дилижансах, но эти последние очень искусно пользуются рельсами, проложенными по многим улицам. Ход колес таких карет одинаков с ходом вагонных, а чтобы не съезжать с рельсов, кареты имеют маленькое пятое, «ведущее» колесо, поднимаемое кучером особым рычагом при всякой встрече с вагоном или для переезда с одной улицы на другую. Простые берлинские извозчики не могут назваться изящными; они подразделены на два класса и берут за проезд по таксе. Извозчики 2-го класса грязноваты и неопрятны; лошади у них заморены. Попадаются по улицам и велосипедисты, не только любители спорта, но и просто рассыльные. Оригинальны детские повозки: их возят няньки перед собою, но дети сидят в них лицом назад.
Берлинские улицы вообще очень чисты, прекрасно вымощены и украшены приличными постройками, вовсе не напоминающими казарм, как отзываются, или, вернее, отзывались, о Берлине некоторые путешественники. Только набережные реки Шпрее облицованы разноцветными и далеко не изящными, мелкими известковыми плитами; конечно, тут нет тех неистощимых запасов гранита, который у нас в Финляндии как бы предназначался для украшения столицы. Большинство домов, особенно по углам улиц, выстроено вновь и представляет монументальные и красивые фасады. Попадаются роскошные магазины, и на вывесках выхваляются иностранные товары, так что пристрастие ко всему иностранному свойственно, очевидно, не одним русским. На многих перекрестках построены весьма изящные колонки, где под стеклами помещены метеорологические инструменты и ежедневно три раза сменяемые синоптические карты с предсказаниями погоды. Говорят, колонки эти появились в Берлине весьма недавно и заведены обществом «Урания»; они привлекают множество любопытных.
Зверей в Зоологическом саду не особенно много, но есть несколько интересных, например, огромный гиппопотам, вечно купающийся в особом, довольно глубоком бассейне, два моржа, несколько львов, пантер и пр. Впрочем, публику занимают тут, кажется, не столько звери, сколько ресторан, кстати сказать, весьма приличный. Здесь оригинальны тарелки и вообще вся посуда, украшенная львиными и тигровыми головками, свирепо взирающими на сидящих за столом. В саду поочередно играют два оркестра музыки: гусарский и железнодорожного полка. Большое украшение сада — превосходные цветы.
Как ни приятно было бы посидеть в Зоологическом саду подольше, но мне надлежало торопиться на воксал, чтобы поспеть к вечернему скорому поезду, с которым можно доехать до Гамбурга в 4 часа. Этот скорый поезд введен недавно для удобства гамбургских жителей и главным образом для биржевых дельцов: они могут утром выехать в Берлин, устроить здесь все свои дела и в тот же день к вечеру вернуться в Гамбург. Скорость этого поезда не малая, так как расстояние между городами равно 286 километрам. Итак, заехав за оставленными вещами, я успел явиться на Лертербанхоф (Lehrterbahnhof) к 7 часам вечера и помчался в Гамбург.
Местность между Берлином и Гамбургом представляет такую же равнину, как и прочая часть северной Германии. Население тут не очень густое, но постройки довольно миленькие, каменные или фахверковые с черепичными крышами. За всю дорогу поезд остановился только один раз, в Виттенберге, где пассажиры с жадностью накинулись на пиво и бутерброды. Вообще вследствие краткости остановок на станциях, да и самых переездов в Германии, тут как-то не принято увлекаться в дороге пищею, и пассажиры не столько едят, сколько перекусывают. Перед Гамбургом, у самого полотна железной дороги, находится Фридрихсруэ — местожительство Бисмарка. Говорят, ко времени прогулки экс-канцлера по саду, сюда ежедневно стекаются любопытные со всех концов Германии, но я проезжал это священное для немцев место в ночной темноте и, понятно, не видал ни дома, ни его теперь уже умершего хозяина.
Хотя погода стояла отличная, но единственный спутник по вагону уверял меня, что в Гамбурге будет дождь, и действительно, как только издали показались огни некогда свободного города, в оконные стекла забарабанил дождь. Таким образом Гамбург на первых же порах поддержал свою славу дождливого города. Зато на воксале не было иных экипажей, кроме карет и крытых колясок, и через несколько минут я уже добрался до приличной и недорогой гостиницы Штрейтс-отель (Streit’s Hotel), расположенной на берегу озера Альстера, составляющего красу города. Это одна из стариннейших гостиниц в Гамбурге. Особенно понравилась мне роскошная старинная мебель в номерах, причём в каждом имелось бюро, служащее проезжающему и комодом и письменным столом.
II. Гамбург
На другое утро я был восхищен видом из окон на озеро Альстер, составляющее середину Гамбурга и лучшее его украшение. Озеро окаймлено бульварами и садами; с утра до позднего вечера, по всем направлениям, рассекается оно множеством маленьких пароходов, поддерживающих сообщение между пристанями на берегах. Вид весьма своеобразный и, по уверению туземцев, единственный в Германии.
Первою моей заботой, после утреннего кофе, было разыскать известную механическую мастерскую Репсольда, в которой изготовляются большие астрономические инструменты, лучшие в мире. К стыду гамбургских жителей, мне не могли указать точного адреса этой мастерской: знают о Репсольде-пивоваре, Репсольде-шерстяном торговце, но о Репсольде-механике не слыхали. Репсольда, которого знают все астрономы всех пяти частей света, не знают сами гамбуржцы! К счастью, в гостинице оказалась справочная книга — род адрес-календаря, и там я нашел, что мастерская Репсольда, помещается на улице Мительвег (Mittelweg). Однако, разыскав эту улицу, я не нашел еще Репсольда и узнал лишь, что в Гамбурге существуют две Mittelweg; пришлось ехать на другую. Впрочем, эти розыски позволили мне осмотреть попутно большую часть города, и я мог убедиться, что Гамбург один из красивейших городов Германии. В нём множество домов миллионеров; дома эти изящной постройки и, по большей части, с хорошенькими садиками и разными затеями. К наружным особенностям города можно отнести своеобразные вагоны конно-железных дорог: они двухэтажные с крытыми империалами для защиты от непогоды. Таким образом установившееся мнение о господстве тут дождей справедливо, но сегодня, на мое счастье, стояла превосходная погода.
Наконец мастерская Репсольда была найдена, и я немедленно приступил к осмотру этого замечательного учреждения, основанного еще дедом настоящих хозяев, в 1799 году.
Прежде всего я был введен в небольшую комнату, где помещается делительная машина и откуда вышли те превосходные лимбы (разделенные круги), которыми определяется положение небесных светил во всех лучших обсерваториях. Всякий видал круги, разделенные на градусы и даже минуты, но не всякий знает, как трудно нарезать деления с требуемой точностью. Главная часть делительной машины — образцовый круг, разделенный через 2', и особый механизм, снабженный резцом с алмазом, помощью которого черточки образцового круга копируются на вновь изготовляемый. Черточки нарезаются на тонкой серебряной кольцеобразной полоске, впаянной в медный круг. Так как круг, деленный через 2', имеет 10 800 черточек, то, положив на нарезку каждой черточки, в среднем, одну лишь минуту, все 10 800 черточек можно сделать только по истечении 180 рабочих часов, или, полагая в сутки 10 рабочих часов, такой труд потребует 18 суток. Если же в продолжение работы случится перерыв, задержка, то на нарезку круга пойдет гораздо больше времени. Чтобы новый круг был так же верен, как образцовый, необходимо, чтоб оба круга во всё время работы отнюдь не изменяли своего взаимного положения, а можно ли ручаться, что от перемен температуры или каких-либо других обстоятельств это положение не изменится? Малейшая же перемена во взаимном положении обоих кругов будет иметь то следствие, что промежуток между последнею черточкой и самою первой на новом круге будет или больше, или меньше остальных, и тогда весь круг никуда не годен; надо счистить все черточки и начинать работу с начала. Конечно, механик принимает все меры против разных случайностей: температура поддерживается постоянною, делительная машина, вместе с приделанным к ней нарезаемым кругом, находится под стеклянным колпаком, защищающим ее от теплоты самого механика, и т. п., но может, например, сломаться алмаз, коим нарезываются черточки. Новый алмаз немыслимо вставить как раз таким же образом, как стоял старый, а от этого нарушится взаимное положение резца и того микроскопа, под который подводится черта образцового круга. Опять надо начинать всё сызнова. Вникнув во все подробности, не станешь удивляться, что хорошо разделенный круг стоит тысячи германских марок.
Помимо искусства копировки черточек, Репсольды владеют и лучшим в мире образцовым кругом. Последний должен быть копией какого-нибудь другого круга, но копировать приходилось, очевидно, с круга менее совершенного. На первом круге, сделанном дедом нынешних Репсольдов, все промежутки между черточками были тщательно исследованы помощью микрометров, и их ошибки приняты в расчет при изготовлении второго образцового круга. Этот, в свою очередь, был тоже исследован, и с него снята следующая исправленная копия и так далее, пока не явился нынешний образцовый круг. Вот почему астрономы шутя говорят, что ни один механик не может сделать хорошую делительную машину; таковую может сделать только сын или даже внук механика.
Кроме черточек, на том же лимбе следует награвировать цифры для отсчетов градусов и минут. Когда отсчеты делаются помощью микроскопов и, следовательно, когда видно лишь небольшое число близлежащих черточек, необходимо, чтобы цифры были поставлены против каждого полного градуса. Обыкновенно цифры эти просто гравируются от руки, но под микроскопом они кажутся безобразными, да притом гравировать от руки весьма мелкие цифры чрезвычайно трудно. Репсольды изобрели особый прибор, которым цифры нарезываются механически — очень мелко, однообразно и красиво. Прибор состоит из длинного рычага, точка вращения которого находится очень близко к изготовляемому новому кругу. Конец длинного плеча рычага водится по шаблонам с готовыми цифрами, а конец короткого, со вставленным туда алмазом, режет те же цифры в уменьшенном виде на круге, против соответствующей черточки.
Здесь не место описывать разные другие оригинальные приспособления, изобретенные самими Репсольдами или только применяемые в их мастерской, но нельзя пройти молчанием одного нововведения для освещения нитей в окуляре зрительной трубы. Так как при наведении трубы на определенную точку требуется поставить ее точно между близкими параллельными нитями окулярной сетки, то нити эти должны быть видимы. Во время ночных наблюдений нити освещаются лампочкою сбоку трубы, так что всё поле зрения представляется светлым, а нити черными; но слабые звезды и кометы нельзя различить на светлом фоне, и потому в новейших инструментах стараются устроить такое освещение, чтобы на темном фоне видны были светлые нити. В последнее время Репсольдам удалось устроить внутри окулярной трубочки целую систему небольших узеньких зеркал, помощью которых одна маленькая лампочка освещает, и притом весьма равномерно, все нити, оставляя поле зрения совершенно темным. Смотря по надобности, можно еще изменять силу освещения нитей, так что таким окуляром можно весьма точно и удобно наблюдать самые слабые звезды, кометы и т. п.
Весьма остроумное изобретение сделано Репсольдами еще для увеличения точности наблюдения прохождений звезд в пассажном инструменте. Обыкновенно эти наблюдения заключаются или в непосредственной оценке времени прохождения помощью зрения и слуха, или же в замыкании гальванического тока в моменты прохождения светила через каждую нить, после чего времена прохождений отсчитываются на хронографе, на котором рядом со знаками, сделанными вследствие замыкания тока самим наблюдателем, отмечаются (тоже помощью гальванического тока) секунды астрономических часов. Такие наблюдения, как известно, подвержены так называемым личным ошибкам, исключение которых составляет весьма трудную и почти неразрешимую практическую задачу. В новом микрометре Репсольдов наблюдатель вращением винта удерживает изображение светила, во всё время его прохождения, между подвижными нитями, причём в течение каждого оборота винта гальванический ток механически замыкается несколько раз, оставляя следы на ленте хронографа. Вместо небольшого числа моментов прохождений через несколько неподвижных нитей, новое приспособление дает возможность получить большое число отсчетов, которые притом, как показал уже опыт, свободны от влияния личных ошибок. Здесь даже одно прохождение звезды дает результат большей точности, чем целый ряд прохождений, наблюдаемых прежними приемами.
Распростившись с любезными Репсольдами, я поспешил в Гамбургскую морскую обсерваторию, Seewarte, куда имел рекомендательное письмо к директору, знаменитому Неймайеру. Обсерватория представляет огромное четырёхугольное здание на вершине красивого холма над самой Эльбой. Отсюда прелестный вид на реку и окружающую равнину. В центральном зале обсерватории особенно интересен гигантский глицериновый барометр, трубка которого имеет более пяти сажен высоты и 11/2 дюйма в диаметре. Конечно, этот барометр не может служить для точных измерений, но он весьма наглядно позволяет замечать малейшие перемены в давлении атмосферы. Вершина столба подкрашенного глицерина видна чуть не с каждого места на галереях центральной залы.
Гамбургская морская обсерватория получает телеграфные метеорологические известия со всех концов мира и ежедневно по два раза издает синоптические карты, тут же печатаемые в количестве 2000 экземпляров, для рассылки во все уголки Германии. Отделом синоптических карт заведует г. Кеппен, служивший ранее в С.-Петербурге, в нашей Главной физической обсерватории и отлично говорящий по-русски. Несмотря на переселение в Гамбург, он не забывает русского языка, так как, по его словам, принужден следить за русскою научной литературой. В подвальном этаже обсерватории помещается огромная коллекция моделей лодок и судов германского флота.
Осмотр морской обсерватории произвел на меня самое приятное впечатление, но любезность её директора пошла гораздо дальше. Он поехал вместе со мною обедать, а потом водил по городу и показывал все его достопримечательности. Мы осмотрели памятники Лессингу, Шиллеру и гамбуржцам, павшим в войну 1870–71 гг., затем высокую колокольню Св. Михаила, в которой Бенценбергер производил свои знаменитые наблюдения над уклонением падающих тел к востоку и которая составляет конечный пункт триангуляции бессмертного Гаусса, и пр. К вечеру мы незаметно очутились у здания академической гимназии, перед которой имеется красивый памятник Бугенгагену, введшему реформаций в Гамбурге и основавшему названную гимназию. Войдя во внутрь, мы прошли в одну из аудиторий, где на сегодня было назначено заседание местного метеорологического общества. Я был представлен всем присутствующим и с большим удовольствием прослушал сообщение профессора Книппинга о климате Японии, в которой докладчик прожил около 20 лет. Присутствуя на заседании ученого общества, я был приятно удивлен, что тут не курят и не гремят посудою, подавая чай, как в наших русских ученых обществах.
После заседания г. Неймайер показал мне еще несколько замечательных зданий в Гамбурге, из которых стоит упомянуть о здании биржи, где, кроме огромной центральной залы, вмещающей до 8000 человек, имеется читальня и многие другие удобства. В читальне получаются газеты со всех концов света и выставляются телеграммы, непрерывно поступающие на тут же находящуюся телеграфную станцию. Биржевой дом открыт и днем и ночью.
Было уже за полночь, когда мы наконец расстались, и я сохраню навсегда самое отрадное воспоминание о добрейшем старом профессоре, давшем мне возможность увидеть в Гамбурге гораздо более, чем это было бы в силах обыкновенного туриста.
III. На Рейне
Покидая Гамбург, я сел в скорый, так называемый парижский поезд, но взял билет только до Кёльна. Спутниками моими по купе оказались два солидных немца, спешивших на съезд мануфактуристов в Мюнстере. Они рассказали мне немало интересных подробностей о гамбургской жизни и особенно о страшном пожаре, истребившем более половины города в 1842 году. Вот почему в центральной части Гамбурга осталось так мало старинных зданий. Проехав целых три больших моста через Эльбу и ее рукава, мы покатили по так называемой Хейде (Heide), т. е. безлесной гановерской равнине, покрытой вереском; только изредка попадались небольшие деревеньки, с довольно печальными домиками, крытыми черепицею. После Мюнстера окрестности приняли другой, более оживленный видь; тут начинается самая промышленная часть Вестфалии и расположены известные заводы Круппа, у местечка Эссен. По поводу этого местечка у немцев сложился даже следующий непереводимый каламбур: Welcher Unterschied ist zwischen Essen und Trinken? — Von Essen bekommt man die Kanonen, und von Trinken eine rothe Nase.
Проехав Дюссельдорф с его знаменитым политехническим институтом и после краткой остановки в Дейтце, довольно сильной крепости, мы пересекли наконец Рейн по великолепному мосту с красивыми и затейливыми башенками на каждом устое. После предыдущих мелких и узких германских рек, вид Рейна привел меня в такой восторг, что, по совету соседей по вагону, я решился изменить мой маршрут, потерять липший день, но зато прокатиться вверх по реке и осмотреть хоть небольшую её часть, например, до Бингена, против которого построен памятник войны 1870–71 гг. С моста через Рейн можно любоваться уже общим видом Кёльна и особенно величественною двойною колокольней его собора. Я остановился в отличной гостинице Диш (Hotel Disch) с разными удобствами и электрическим освещением. В каждом номере имеются две электрические лампочки: в середине потолка, для освещения всей комнаты, и у кровати, для любителей чтения перед сном.
На другое утро, вставши пораньше, я тотчас, тут же в гостинице, запасся билетом и покатил по правому берегу Рейна, рассчитывая вернуться назад на пароходе. Единственным спутником моим по вагону оказался молодой американец, специально изучавший Германию в географическом и историческом отношениях и вооруженный целою сумкой разных путеводителей и справочных книг. Он заявил, что еще ближе Рюдесгейма, первоначальной цели моей поездки, есть место достойное осмотра, именно известное Семигорье (Siebengebirge) со скалой дракона «Drachenfels», воспетою Байроном. Мы вместе вышли на небольшой станции Кёнигсвинтер (Königswinter) и по зубчатой железной дороге поднялись на вершину скалы. Она окружена живописными, когда-то вулканическими горами, которые сплошь покрыты виноградниками. На самой вершине трахитовой скалы лежат развалины старинного замка и при них небольшой ресторан для освежения туристов. Должно отдать справедливость немецким проводникам: они весьма добросовестно объясняют окрестности и называют правильно все видимые горы, деревни и пр. Надо помнить, что такие объяснения им приходится повторять по многу раз в день. Кроме Drachenfels, скалы, на которой Зигфрид убил чудовищного дракона, сторожившего сокровища Нибелунгов, Семигорье составляют еще следующие шесть вершин: Petersberg, Wolkenburg, Ölberg, Löwenburg, Lohrberg и Nonnenstromberg; все эти горы занимают пространство всего в несколько квадратных верст; но, кроме природных достопримечательностей, тут много и исторических памятников еще средневековой старины. Американец отправился пешком изучать все подробности, я же спустился обратно и на следующем поезде поехал дальше.
Вид обоих берегов Рейна, даже из окна мчащегося поезда, поистине восхитительный; то здесь, то там мелькают развалины замков, разрушенных еще войсками Наполеона I-го. Вот где причины особой ненависти германцев к французам, страшной любви к Рейну и желания воздвигнуть именно тут свой национальный памятник. Побывавши на Рейне, убеждаешься, что это германская река. От Кобленца пошло уже настоящее ущелье; это самое узкое и вместе с тем самое глубокое место Рейна. Провести тут железную дорогу было не легко; проложено много туннелей, из которых один сквозь знаменитую скалу Лорелей, при одном виде которой немцы плачут от восторга. Лорелей, или Скала Скорби, представляет большой выступ шиферу изборожденный рукою времени; здесь суда нередко разбивались, а лодочники, поглощаемые волнами, испускали предсмертные крики, повторяемые по 15 раз насмешливым эхо. Таково происхождение легенды, которую чудные стихи Гейне сохранять навсегда в памяти людей. На мое счастье, новыми спутниками по купе оказались голландцы, молодые супруга, совершающие свою свадебную поездку. Муж еще до свадьбы основательно изучил Бедекера и толково объяснял мне и своей жене все подробности проезжаемых мест. На противоположном, левом берегу Рейна тянется плоскогорье Эйфель, замечательное своими многочисленными вулканами, которые в отдаленную геологическую эпоху провалились сквозь пласты сланцев, известняков и песчаников. Теперь тут имеются лишь так называемые маары.
Прибыв в Рюдесгейм, мы втроем прямо из вагона перешли на зубчатую железную дорогу и стали подниматься на вершины Нидервальда. Виды сверху действительно поразительны и, говорят, лучшие в Германии. Под ногами красивый изгиб Рейна со многими островками, на одном из которых — развалины Мышиной башни, где был съеден мышами легендарный бингенский епископ. Вдали видны Обервальд, Хунсрюк и пр. Кроме того, здесь немцы впервые перешли через Рейн в 1870 г., и здесь же новый германский император Вильгельм I впервые вновь увидал Рейн при возвращении с победоносной войны.
На самом лучшем месте, на вершине небольшого холмика и без того высокого берега, воздвигнут национальный памятник, увенчанный колоссальною статуей Германии. Эта статуя отлита из бронзы, имеет более шести сажен высоты и одною рукой опирается на меч, а другою, поднятой вверх, держит германскую императорскую корону. Под статуей укреплена бронзовая доска, на которой огромными буквами начертано: Zum Andenken an die einmüthige siegreiche Erhebung des deutschen Volks and die Wiederaufrichtung des deutscben Reichs 1870–71 (в память единодушного победоносного воспрянутия германских народов и восстановления Германской империи, 1870–71 гг.).
Ниже на расширяющейся части пьедестала помещены: железный крест, огромный орел и гербы всех немецких государств, а под ними рельефные бронзовые доски. На передней представлены главные действующие лица войны 1870–71 гг., а именно: в середине Император Вильгельм верхом, в походной форме и с железным на груди крестом, полученным еще в 1813 году Около императора стоят: Бисмарк в кирасирской форме и со свертком пергамента, на котором начертано объявление войны, затем Мольтке с картою в руке, далее следуют фигуры всех тогдашних королей и герцогов Германии с группирующимися около них полководцами и генералами. На заднем плане выделяются представители простых солдат: прусский артиллерист при пушке, гессенский егерь, пионер, баденский драгун верхом, пехотинцы, гусары, уланы и даже целый понтонный парк. Под этой доской в граните выбит текст известной песни «Die Wacht am Rhein». По бокам стоят две изящные фигуры «войны» и «мира».
На боковых досках пьедестала представлены весьма трогательные сцены: слева — разлуки, а справа — свидания после войны. На левой доске изображены: сын в форме баварского кавалериста, прощающийся с родителями и семьею; младший браг представлен таким, как будто он просит отца отпустить его вместе со старшим. Фигуры и выражение лиц производят впечатление; трогательно даже выражение собаки, чувствующей начало долгой разлуки. В середине прусский пехотинец — жених прощается с невестой; она склонила голову на его плечо и рыдает. На этой же доске изображен еще ландверист, забранный в моряки: тут отец прощается с женою и детьми. Таким образом, на этой доске в трех отдельных группах изображены сцены разлуки сына, жениха и отца. Соответственно этому, на другой боковой доске представлены сцены свидания после возвращения из похода. Родители восторгаются, глядя на своего сына, украшенного орденами и возмужавшего в течение тяжелой боевой службы; кругом — дети прыгают от радости; жених обнимает свою невесту и смотрит на небо, оба плачут от избытка чувств; наконец, и ландверисту удалось благополучно отслужить и возвратиться в свою семью. У основания памятника изображены аллегорические фигуры старика Рейна и молодого Мозеля. Они выражают последствия войны: старый Рейн передает сторожевой рог молодому Мозелю; сам он уже утомился так долго оберегать границу Германии.
Общую мысль и место постановки памятника нельзя не назвать удачными. Это действительно монумент для памяти павшим, в награду живущим и в назидание потомству. Памятник заложен 16 сентября 1877 г. и открыть 28 сентября 1883 г. в присутствии императора, королей, князей, герцогов и представителей всей Германии. Ныне памятник служит священным местом для ободренных удачами войны немцев. Не только праздные путешественники, но даже крестьяне и разные бедняки стекаются сюда ежедневно сотнями. Я спросил одного босоногого мальчика и узнал, что он поступает работником в Гейдельберг из одной дальней деревни; хотя и не по пути, однако он счел своей обязанностью первый выход из родительского дома сделать к национальному памятнику.
Вблизи, в роще выстроен домик, в котором живет какая-то глухая старушка, продающая виды, описания и модели памятника. Вероятно, чтобы не подрывать её торговли, тут же, на дереве, прибита доска с лаконическою надписью: Die photographische Aufnahme des National-Denkmals ist verboten (фотографирование национального памятника воспрещается).
Кругом — весьма живописный и обширный лес с разными затейливыми постройками: обелиском, искусственными развалинами, подземным ходом и т. п. Погода стояла чудная, воздух ароматический, молодые голландцы восхищались всеми немецкими выдумками, как дети… Только по прошествии нескольких часов я распрощался с моими случайными спутниками и спустился по зубчатой дороге вниз, прямо к пароходной пристани. Тут оказалось, что обратный пароход давно ушел, и единственным средством сегодня же добраться до Кёльна оставалось переплыть на другую сторону Рейна и возвращаться по левому берегу, где тоже имеется железная дорога. Между Рюдесгеймом и противолежащим городком Бингеном существует особое пароходное сообщение каждые два часа (среди лета — чаще), но я и тут опоздал, так что был принужден или ждать около двух часов, или искать лодочника. В это время какая-то лодка только что отчалила от берега; я стал звать, и лодочник вернулся, но пассажиры в лодке были недовольны потерей времени, и мне удалось их успокоить только обещанием заплатить за перевоз всех нас.
Пообедав в Бингене, в прелестном ресторане на самом берегу Рейна, я немедленно сел в поезд и через Кобленц и Бонн благополучно вернулся в Кёльн; но тут, уже ночью, случилось со мною довольно неприятное приключение. Зная, что гостиница находится недалеко от воксала, и надеясь на память, я пошел пешком, несмотря на моросивший мелкий дождик. Однако вскоре пришлось убедиться, что я сбился с пути и попал в такие кварталы Кёльна, где улицы оказались пустынными и слабо освещенными; дождь между тем усилился. Весьма редко попадавшиеся мне прохожие, к которым я обращался с вопросом, как пройти в Disch Hotel, отзывались незнанием, а улицы я и сам не мог назвать. Только на другой уже день я узнал, что нужно было спрашивать не Disch Hotel, а Hotel Disch; таковы странности немецкой речи. Блуждая по узким и кривым закоулкам и промокши буквально до последней нитки, я наконец повстречал почтальона, который оказался понятливым, объяснил мне дорогу, но заявил, что идти довольно далеко. Боясь вновь заблудиться, я начал уговаривать почтальона проводить меня до гостиницы и обещал его вознаградить, но тот, вероятно, не доверяя, стал отговариваться спешным делом и хотел уже бежать от меня. Опасаясь за себя, я стиснул плечи почтальона и объявил, что не выпущу его, пока он не приведет меня к гостинице. Сперва почтальон сопротивлялся, но потом смирился, и мы через полчаса благополучно добрались до места, после чего я с удовольствием расположился спать, крайне измученный продолжительным путешествием с раннего утра до поздней ночи.
Следующий день я решился посвятить исключительно осмотру Кёльна и начал со знаменитого собора, или, как его тут называют, Dom’a. Этот собор строился чрезвычайно долго, с 1248 по 1880 г., и представляет очень красивое чисто готическое здание с двумя прозрачными, ажурными колокольнями, высотою по 157 метров. Внутренность собора величественная, но несколько мрачная, благодаря цветным стеклам в узких окнах, покрытым живописью, и темноте стен, сложенных из трахитовых плит, добытых из каменоломен Семигорья. Довольно странно, что доступ наверх для осмотра производятся по билетам, за определенную плату. В нижней части колокольни имеются колокола, из которых главный, весьма внушительных размеров, весит 27 000 килограммов; он приводится в колебание 28-ю человеками, что объясняется тем, что здесь вращается весь колокол, а не один язык, как в православных храмах. Проводник уверял, что в состав этого колокола вошла медь от 22 пушек из числа отбитых пруссаками у французов в последнюю войну. Подымаясь далее наверх, я обратил внимание, что спирали лестницы вьются поочередно, то в одном, то в противоположном направлениях, так что, несмотря на продолжительность подъема, не чувствуешь головокружения. Всего снизу до площадки у того места, которое служит конечною целью подъема публики и от которого начинается ажурная пирамида колокольни, я насчитал 436 ступеней. На этой площадке, в особой нише, стоит машинка, из которой за монету в 10 пфеннигов желающий может получить флакончик с одеколоном!
После собора, я со случайным знакомым, встреченным на колокольне, отправился осмотреть известную в Германии фабрику шоколада и конфет Штольверка. Контора фабрики представляет громадную и весьма изящную валу с бесчисленными столиками, за которыми занимаются служащие. По стенам, между затейливыми орнаментами, красивыми готическими буквами начертаны назидательные изречения для служащих и рабочих. Некоторые более любопытные, я записал:
Probieren geht fiber studieren.
Ordnang hilft hauehalten.
Ohn’ Fleiss — kein Preis.
Eret waege, dann wage.
Wer ist Lehrling? — Jedermann.
Wer ist Geselle? — Wer was kann.
Wer ist Meister? — Wer was ersann.
(Сделать важнее, нем изучить.
Порядок помогает хозяйству.
Без прилежания — работник не имеет цены.
Сперва взвесь, а потом действуй.
Его ученик? — Каждый.
Кто подмастерье? — Кто что-нибудь умеет.
Кто мастер? — Кто что-нибудь изобрел).
Получив в проводники смышленого рабочего, мы пустились по бесчисленным лабиринтам зал и коридоров. Видели, как орехи какао перемалываются в порошок, перетираются с сахаром, высушиваются и наконец превращаются в шоколадную массу, которая формуется в плитки. Чтобы масса плотно заполняла формы, последние расположены на особом станке, приводимом в беспрерывное сотрясение. В каждую форму работник бросает опытной рукою комок шоколадной массы, и от сотрясений масса эта скоро заполняет все изгибы и фигуры формы. Интересны также станки, на которых приготовляются из леденца фигурки жучков, бабочек, солдатиков и т. п. На стальном цилиндре и соответствующей ему платформе сделаны углубленные фигурки. Работница кладет на платформу пласт мягкого леденца и прокатывает его под цилиндром; получается множество фигурок, соединенных тонкою пленкой. Когда они высохнут, вся масса рассыпается на отдельные фигурки, а пленка превращается в мелкую сладкую пыль.
При фабрике имеется особое отделение, где выделываются красивые картонажи и цветные обложки для конфет и шоколада. Здесь имеются свои литографные и скоропечатные станки. Перед склейкой картонажи укладываются слоями с последовательными отступлениями, так что мастерица одним мазком широкой кисти подготовляет их целыми десятками. Другая мастерица тотчас закупоривает в картонажи куски шоколада, уже завернутые предварительно в олово. В этом отделении работают исключительно девочки 12–15 лет, под наблюдением старых дев. На вопрос, имеют ли эти девочки время для посещения школы, мне отвечали, что все они уже окончили свое школьное образование и получили аттестаты начальной школы, без которых они и не принимаются на фабрику. Несмотря на обильное питание сластями, девочки имеют довольно печальный вид, и мои замечания вызывали у них кислые улыбки.
Покинув фабрику, я отправился в музей Вальрафа, где видел множество картин, статуй и разных древностей. Музей представляет величественное, отдельно стоящее здание с роскошными и обширными залами с превосходными мозаичными полами. Из других осмотренных мною зданий стоит еще упомянуть о так называемом Gürzenich — род местного торгового клуба. Это очень древнее здание в готическом стиле с разными затеями, роскошною лестницей и пр.
Покончив с Кёльном, я проехался еще в Дейтц на противоположном берегу Рейна. Он соединен с Кёльном двумя мостами: железным с массивными каменными устоями и красивыми памятниками по концам (Фридриху-Вильгельму IV на кёльнской и королю Вильгельму I на стороне Дейтца) и понтонным, составленным из 42-х судов.
Устроившись в поезде, идущем в Утрехт, я сталь опасаться за мое незнание голландского языка. Но спутники по вагону успокоили меня и уверили, что в Голландии можно путешествовать и без знания местного языка, так как сами голландцы — отличные лингвисты. Проехав станцию Эммерих (Emmerich), последнюю на прусской территории, мы пересекли границу, не имеющую, впрочем, естественного рубежа и означенную только пограничным столбом. Таможенный осмотр производился на первой голландской станции Зевенаар (Zevenaar). Как и везде, тут нельзя провозить вино, табак и одеколон. Между тем, перед самым выездом из Кёльна меня, чуть не насильно, заставили купить огромную бутыль одеколона в изящной плетенке. Благоразумные соседи по вагону посоветовали переложить бутыль из чемодана в карман, и несмотря на безобразно оттопыренный бок, я миновал таможенный досмотр благополучно.
IV. Утрехт и Гаага
При въезде на голландскую территорию мне прежде всего бросились в глаза железные шпалы на железной дороге. Видно, что лес тут еще дороже, чем в Германии. Железные шпалы состоят из тонких выгнутых пластин, к которым рельсы прикрепляются винтами. Окружающая местность представляла довольно унылый вид песков и мелких кустов, но зато постройки весьма красивы и чисты.
Около 9 часов вечера я прибыл в Утрехт — старинную голландскую крепость и оживленный университетский город. На улицах множество солдат, чрезвычайно молодых и одетых в потешные курточки и простенькие шапочки с кисточками спереди и сзади. По воинской повинности, в Голландии берут молодых людей 19-ти лет и держат на действительной службе всего год, а потом, на втором и третьем годах службы, их призывают только на один месяц, для повторения солдатской науки. Поэтому не мудрено, что солдаты показались мне детьми; хотя они мало дисциплинированы, но очень вежливы и опрятны. Остановившись в гостинице Pays-Bas, я был удивлен, когда слуга спросил меня, не желаю ли я, как русский, чаю. Последний оказался очень хорошего качества, хотя и привозится не из Китая, а из Голландской Индии.
Внешний вид Утрехта очень веселый и чистый. Особенную красоту придают ему громадные окна с отличными шлифованными стеклами. Окна устроены на английский манер, т. е. они не открываются наружу или внутрь, а поднимаются и опускаются; открыть все окно невозможно, но, подняв нижнюю половину и опустив верхнюю, получаешь двойную тягу воздуха, способствующую скорому освежению комнаты. Рамы снабжены противовесами, так что останавливаются в любом положении. Чистота в голландских гостиницах поразительная, а постели таких громадных размеров, что на каждой кровати свободно могли бы уместиться трое и даже четверо.
Приступив на следующий день к утреннему завтраку, я был удивлен своеобразною сервировкой и самою пищей. Посуда какая-то старинная и, вероятно, драгоценная; каждый прибор окружается несколькими тарелками, на которых, под безукоризненно чистыми стеклянными колпаками, имеются круглые сухари, круглый голландский сыр, превосходное масло и мелко нарезанные ломтики телятины и говядины. Надо заметить, что в Голландии не берется отдельной платы за утренний завтрак; она включена в цену за комнату.
После завтрака я разыскал профессора астрономии и директора Утрехтской обсерватории Аудеманса (Oudemans). Всю свою молодость, с 1857 по 1875 г., он провел на весьма тяжелых и ответственных астрономических и геодезических работах на острове Яве, но отлично сохранил свое здоровье и теперь еще весьма бодр и увлекателен. Аудеманс тотчас предложил прогуляться в обсерваторию, построенную в красивом саду в юго-восточном углу города. Обсерватория состоит из главного здания и нескольких небольших башен, весьма изящно раскрашенных, так что даже дымовую трубу можно издали принять за минарет восточной мечети.
Утрехтская обсерватория не очень богата инструментами, и главный её рефрактор имеет объектив всего в 91/2 дюймов, но зато я заметил несколько приспособлений, весьма облегчающих производство наблюдений. Кроме чисто астрономических инструментов, имеются тут и геодезические, из которых особенно замечателен изобретенный Аудемансом компаратор для сравнения жезлов концевых и жезлов с черточками. В прошлом веке и в начале нынешнего нормальные меры делались преимущественно концевые т. е. длиною меры называлось расстояние между крайними концами жезла; ныне же находят более точным иметь нормальные меры нарезные, в которых длиною меры служить расстояние между черточками близ концов жезла. Сравнивать меры одного рода не трудно, но когда приходится сравнивать концевую меру с нарезною, то обыкновенные компараторы оказываются неудовлетворительными. Для таких случаев компаратор Аудеманса особенно пригоден и дает возможность производить сравнения с высокою точностью, достигаемою применением отражения света на шкалу, на которой разности в длинах отсчитываются в увеличенном виде. Так как сотрясение пола при ходьбе наблюдателей могло бы вредить точности сравнений, то весь компаратор весьма остроумно прикреплен на стержнях к сводчатому потолку валы, а от резких перемен температуры защищен толстым картоном, оклеенным оловом.
Окончив осмотр обсерватории, профессор зазвал меня к себе обедать, после чего предложил вместе с его семейством совершить поездку по окрестностям Утрехта. В превосходной четырехместной коляске мы вскоре выехали на великолепное шоссе, вымощенное мелким, но весьма твердым голландским кирпичом. Вообще, дороги в Голландии устроены образцово: помимо больших железных дорог существует множество мелких паровых и конно-железных, соединяющих небольшие города и селения между собою. Сеть железных дорог представляет лишь магистральные линии другой более обширной сети превосходных шоссе, гладких, как асфальтовая мостовая. Постройки в деревнях весьма красивы и оригинальны; по большей части это небольшие двухэтажные, кирпичные, неоштукатуренные домики всегда с большими светлыми окнами. Около каждого домика красивые садики со множеством цветов, особенно лилий и тюльпанов. Полей мало, всё пастбища с густою сочною травой и множеством пасущегося скота. Одно, что неприятно поразило меня на загородном шоссе — это довольно частые шлагбаумы, у которых сторожа останавливают экипажи и взимают плату за проезд. Плата небольшая, по 5-ти центов с лошади, но частые остановки задерживают прогулку. Впрочем, Аудеманс справедливо заметил: «кому же и платить за ремонт дорог, как не проезжающим по ним?» По сторонам шоссе обсажено громадными липами, и везде, где от главной дороги имеется поворот на боковую, два угловые дерева, на некоторой высоте, покрыты белой краской, чтобы ночью легко находить нужный поворот.
Нам пришлось проезжать множество мостов через узкие каналы. По каналам плывут небольшие лодки, нагруженные кирпичом и овощами. Берега каналов представляют довольно высокие и прочные земляные валики, для защиты прилежащих полей от наводнений.
Верстах в восьми от Утрехта расположено селение Зейст (Zeist), где мы пошли осматривать огромный парк и здания моравских братьев. Как известно, это непосредственные потомки гуситов, не пошедшие ни на какие компромиссы с католической церковью и основывающие свое исповедание и свое общественное устройство единственно на Священном Писании. Преследуемые в Моравии и Силезии, они рассеялись по всему свету, и теперь их, вообще, осталось очень немного. В свободной для всех религий Голландии они устроили тут, в Зейсте, богатейшую колонию. Все братья живут в одном огромном здании, мужчины и женщины вместе, и, как говорят, ведут высоконравственный образ жизни. Они очень трудолюбивы и воздержаны. Мне хотелось бы проникнуть внутрь здания, но Аудеманс уверял, что никто из непосвященных туда не допускается, хотя я подозреваю, что он опасался войти туда со своею дочерью.
Нагулявшись в заколдованном парке моравских братьев, мы вернулись в деревеньку Зейст и сели отдохнуть в местном ресторане, где было не мало других посетителей, по большей части велосипедистов, приехавших сюда из Утрехта, вероятно, по случаю праздничного дня. Здесь я впервые увидал новые велосипеды с весьма толстыми, пустыми внутри, резиновыми шинами, которые теперь получили всеобщее распространение. Любезный Аудеманс угощал меня голландским напитком Advokaat, составленным из водки, мускатного ореха, яиц и сахара. Эта сладкая жижица весьма сильно действует на голову, но голландцы, кажется, вообще не прочь выпить. Жена и особенно дочь Аудеманса много хохотали, что я морщился и долго отказывался даже попробовать эту местную бурду.
Когда на обратном пути, мы разговорились о недостатке леса в Голландии, жена Аудеманса предложила мне зайти к ним на кухню, где я мог бы убедиться, как можно хорошо и удобно жить вовсе без дров. Плита отапливается торфом в виде мелких кубиков, для хранения которых в кухне стоит громадный ящик.
Торф воспламеняется лучинками, пропитанными керосином. Несмотря на столь сорное топливо, в кухне — поразительная чистота и опрятность. Стены сплошь выложены разноцветными красивыми кафелями, так что вся кухня имеет вид большой фарфоровой игрушки. Кухарки одеваются очень чисто и на головах носят весьма красивые чепчики с бесчисленными плойками.
На следующее утро, оставив вещи в Утрехте, я поехал в Гаагу — голландскую столицу, где мне особенно хотелось осмотреть Топографический институт, куда уже успел написать обо мне добрейший Аудеманс. При самом выезде из Утрехта я имел случай лично убедиться в высокой честности голландцев. Не имев еще времени запастись голландскими флоринами, я подал кассиру немецкую монету в 20 марок. Так как я не знал точно цены её во флоринах и стоимости проезда до Гааги, то удовольствовался данными мне билетом и мелким серебром и ушел скорее в вагон; и без того я прибыл на станцию довольно поздно. Но только что я успел занять место, ко мне подбежал какой-то рабочий и сунул в руку две большие серебряные монеты по одному флорину. Я так удивился и растерялся, что машинально взял монеты; между тем поезд уже тронулся, и только дорогою я понял, что это недоданная мне сдача. Вернувшись вечером того же дня в Утрехт, я не мог разыскать честного рабочего и просил уже самого кассира передать ему от меня благодарность. В данном случае обнаружились одновременно честность и кассира и рабочего.
Рассматривая окружающую местность из окна вагона, я вновь поражался чрезвычайной свежестью лугов и чистотою и опрятностью построек; но особенно интересны здесь «польдеры», т. е. пространства земли, лежащие ниже уровня воды в окружающих каналах и могущие быть по произволу наводняемы и осушаемы помощью открытия шлюзов и вращения архимедовых винтов, приводимых в движение множеством ветряных мельниц; вообще, в Голландии каналы и шлюзы встречаются на каждом шагу, и имеется даже особое Министерство каналов, или водяное (Waterstaat).
Гаага, нынешняя столица Голландии и родина Гюйгенса, город весьма древний, но в старину тут был только охотничий замок королей, откуда и самое название Graven Haag (парк князей). Столицею Гаага стала лишь со времен короля Людовика Бонапарте. При самом выходе из воксала я был поражен роскошью и чистою улиц; они чрезвычайно широки и большею частью обсажены деревьями. Самое красивое место Гааги — историческая площадь Бьютен-Хоф (Buiten-Hof). на которой совершались многие события прежней бурной истории Нидерландов. Часть этой площади примыкает к так навиваемому садку (vijver), представляющему живописный пруд, среди которого — небольшой островок с кустами, цветами и жилищами множества уток, гусей и лебедей. Гуляющие бросают в воду крошки хлеба и наслаждаются зрелищем дерущихся между собою птиц; в воде много рыб. С одной стороны пруда устроена роскошная набережная и обширный бульвар, окаймленный превосходными зданиями новейшей архитектуры, а с другой — всё старинные дома с высокими черепичными крышами, и нет вовсе набережной, так что дома кажутся прямо выросшими из воды. Невдалеке от этой площади — красивый памятник Боруха Спинозы, португальского еврея, который умер здесь в 1679 году.
Так как я не знал точного адреса Топографического института (Topographische Inrichting), а знал только, что он где-то вблизи площади Buiten-Hof, то стал спрашивать прохожих, которые оказались однако мало знакомыми с топографическими учреждениями, и я решился обратиться к солдатам, мирно разговаривавшим перед гауптвахтою; однако и голландские солдаты не могли решить моих недоумений и, вероятно, даже не понимали моих вопросов, поэтому я просил их вызвать мне офицера. Караульным офицером оказался молодой капитан Риттер, отлично говоривший по-французски. Когда я объяснил ему мое затруднительное положение, он очень любезно тотчас приказал унтер-офицеру назначить мне вестового в провожатые. Тем временем мы разговорились, и я узнал, что капитан отлично знает даже русский язык и часто делает переводы из «Русского Инвалида» для голландских военных журналов. Караульное помещение оказалось неважным, и офицер, очевидно, завален разными формальностями: на столе лежала целая груда графленых книг и бланков. Впрочем, как и у нас, тут же лежал какой-то пикантный французский роман.
Итак, под конвоем маленького голландского солдатика я отправился в Топографический институт, расположенный вовсе не там, где мне раньше говорили. Проходя узкими боковыми улицами, я был удивлен при виде повозок, везомых собаками. Правда, уже в Берлине я видел собак, занимающихся перевозкою, но там собаки запрягаются, как лошади, впереди повозки; здесь же собаки припряжены к задней оси и бегут под повозкою, так что, не видя их, можно подивиться, как один человек везет довольно тяжелый воз. Когда повозка стоит, собаки спокойно лежат тут же в своей сбруе и грызут брошенные им кости. Особенно много собачьих повозок с молоком и мороженым.
Топографический институт оказался во дворе здания Военного министерства на красивой площади Плейн (Plein), на которую выходят своими фасадами несколько других монументальных построек, а именно Министерства колоний и юстиции, Государственны! Архив и др. Меня весьма любезно встретил сам директор института г. Экштейн и лично повел подавать управляемое им замечательное учреждение. Прежде всего мы прошли в гравировальное отделение, в котором, у больших светлых окон, сидела граверы и занимались гравировкою карт на медных досках, затем я осмотрел фотографический павильон и печатню. Судя по показанным мне образцам карт и планов, картографическая техника достигла тут высокой степени совершенства. Особенно поразительны, по чистоте и изяществу, хромо-литографированные карты Голландии и Голландской Индии.
По окончании осмотра Топографического института, добрейший г. Экштейн повел меня завтракать в огромное здание офицерского собрания со всевозможными удобствами и затеями. Буфет великолепный, но голландская водка «bitter» чрезвычайно крепкая. Мы условились в тот же день вторично встретиться и ехать осматривать окрестности Гааги, а пока, до обеда, я, уже в одиночестве, пустился осматривать музеи, рекомендованные мне г. Экштейном. Прежде всего я разыскал Королевский музей картин, Maurits-huis, помещающийся в бывшем дворце. Это великолепное здание, построенное еще в XVII веке, состоит из ряда громадных зал, наполненных всевозможными картинами. Музей составляет гордость голландцев не только потому, что голландцы считают себя изобретателями живописи масляными красками, но и потому, что это действительно один из древнейших и замечательнейших музеев в Европе. Известно, что в 1795 году французы обобрали здесь все лучшие картины, и голландцам только с большим трудом удалось вернуть их обратно, после Ватерлоо. Старик-проводник сообщил мне даже, что французский король Людовик XVIII очень сопротивлялся обратной перевозке картин и приказал запереть Лувр, где они находились; возврат удался только благодаря вмешательству русских властей в Париже. В музее множество произведений Антона Ван-Дика, Рубенса, Поттера, Рембрандта и др. Самой замечательной картиной музея считается «Урок анатомии» Рембрандта; на ней изображен профессор, объясняющий ученикам какой-то мускул руки тут же лежащего трупа. Эта небольшая сравнительно картина, написанная в 1632 г., помещена в отдельной зале, и перед нею, на скамейках, постоянно множество зрителей, молча созерцающих одно из величайших произведений искусства. Во многих залах я видел молодых художников и художниц, снимающих копии с образцов великих мастеров.
Из Королевского музея я перешел в находящийся тут же невдалеке так называемый Муниципальный музей равных искусств. Здание гораздо меньше и проще предыдущего, но зато тут не одни картины, а еще множество статуй, древних одежд, ковров и т. д. Однако, и тут главное богатство составляют картины. Особенно поразительны по величине громадные полотна, на которых изображены собрания генеральных штатов в разные периоды голландской истории. По ним можно наглядно проследить перемены в одеждах: на собрании 1617 года все депутаты — в громадных гофрированных жабо с длинными усами и бородами; в 1647 году депутаты уже в гладких камзолах, но всё еще в усах и бородах; в 1717 году в роскошных камзолах, с кружевными воротниками, уже бритые и в огромных париках; в 1759 году парики меньше и камзолы черные, весьма простые. Таким образом, обычай брить усы и бороды завелся в Голландии только в начале XVIII столетия и, по-видимому, не вывелся еще и до сих пор.
После музеев я посетил публичную библиотеку, помещающуюся в новом роскошном здании с великолепною лестницей из безукоризненно-белого мрамора. Тут мне показали наиболее редкие и замечательные книги: описание поездки Гумбольдта в экваториальные страны и роскошные русские издания на французском языке — «Древности русской истории» и «Русская армия» с большими раскрашенными гравюрами. Всех книг в библиотеке насчитывается до 400 000; они размещены в 17-ти больших комнатах, в одной из которых помещается коллекция гравюр, принадлежавшая Наполеону I-ому. Кроме книг, тут собрано множество монет, медалей и пр. У входа поставлен красивый мраморный бюст Эразма Роттердамского.
Около пяти часов дня я явился к г. Экштейну, и мы поехали в Скевенинг (Scheveningen), место морских купаний, лежащее в трех верстах от Гааги, на берегу моря. Пут туда пролегает сплошным парком, превосходно распланированным, с разными затейливыми поворотами роскошных дорог, удивительно вымощенных мелким голландским кирпичом. Собственно говоря, Скевенинг — простая рыбачья деревушка, а между тем это одно из самых модных купальных мест в Европе, куда на летний сезон съезжаются иностранцы, преимущественно англичане. Главные здания, особенно огромные гостиницы, выстроены по берегу; в глубине же имеется множество небольших скромных домиков, хотя и тут уже попадаются роскошные магазины с поразительно громадными цельными стеклами, которыми так любят щеголять голландцы. Когда мы выехали к берегу, нам открылся дивный вид на спокойное море. Погода была тихая и ясная. Берег представляет довольно высокий и крутой уступ, перед которым тянется еще широкая полоса чистого, почти белого песку, периодически затопляемая волнами приливов. Вся низменная полоса заставлена равными снастями рыбаков и вытянутыми на сушу лодками, а между ними отведены места для купаний с сотнями корзин-кресел, в которых выносят купающихся до глубокого места. Спустившись вниз, я восхищался здешним песком; замечательно, что он не дает пыли: если высыпать целую горсть на одежду, то малейшего встряхивания уже достаточно, чтобы не осталось и следа. Говорят, приезжие увозят отсюда этот песок на память целыми ящиками.
Я упомянул уже, что по высокому гребню берега раскинуто несколько гостиниц; все они весьма роскошной и оригинальной архитектуры. Например, одна имеет фигуру лежащего кита. Его черная спина и хвост видны издалека; вблизи это крыша гостиницы. Среди всех зданий выделяются маяк и громадный обелиск, воздвигнутый в память высадки в Скевенинге короля Вильгельма I-го, в 1813 г., после французской оккупации. Вообще, Скевенинг важный исторический пункт; в виду его еще в 1673 г. голландский адмирал Рюйтер разбил соединенный англо-французский флот. Как внизу по песчаному откосу, так и по берегу, на гребне, устроены превосходные дороги, вымощенные всё тем же удивительно прочным и красивым голландским кирпичом.
Окрестности Скевенинга представляют дюны, высотою до 20-ти сажен. Большею частью они успели уже обрасти травою и мелким кустарником, посаженным трудолюбивым населением; иначе дюны подвигались бы в глубь страны и засыпали бы роскошные луга. Экштейн справедливо заметил, что именно эта постоянная опасность быть залитым водою или засыпанным песками сделала голландца столь энергичным и трудолюбивым. Голландцы сумели победить природу, но и теперь их энергия поддерживается ожиданием новых опасностей. Около одной высокой дюны мы вышли из экипажа и взобрались на самую вершину. Открывшийся оттуда вид при заходящем солнце невозможно описать. Морской воздух поразительно чист и целебен. Экштейн уверял, что для него нет лучшего отдохновения, как прогулка на дюны.
Уже начало смеркаться, когда мы пустились в обратный путь. Из Гааги в Скевенинг, кроме нескольких шоссе в парке, проведены две паровые и две конно-железные дороги. Приехав в Гаагу, мы отлично поужинали в военном клубе и наконец расстались. Я сохранил самое приятное воспоминание и о Гааге, и об Экштейне, этом превосходном человеке, который подарил мне весь сегодняшний день и ознакомил не только с Топографическим институтом, но и со всеми прелестями окрестностей Гааги и с дюнами, которые представляют единственное разнообразие рельефа здешних берегов. Было уже далеко за полночь, когда я вернулся в Утрехт.
V. Амстердам и Лейден
Избрав Утрехт временною квартирой, я ежедневно совершал поездки в другие города Голландии, что очень удобно, благодаря небольшим расстояниям и весьма частым поездам. Голландские железные дороги отличаются быстрою ездой и чрезвычайною дешевизной. После Гааги я порешил осмотреть Амстердам. Это громадный, для Голландии, город (более 400 000 жителей) у самого залива Зюдерзе. Он весь изрезан множеством каналов, через которые перекинуты красивые мостики. Амстердам основан еще в XIII веке и издавна занимает важное место во всемирной торговле, хотя в последнее время он, говорят, стал упадать под влиянием конкуренции городов английских и американских. Город расположен на 90 островах и имеет свыше 300 мостов. Архитектура домов, вообще мрачных, узких и высоких, довольно однообразна. В верхнем чердачном окне каждого дома имеется выступающая балка с крюком и блоком. При помощи пропущенного в блок каната поднимают разные грузы, для приема которых каждый этаж имеет балкончик и наружную дверь. Утром при мне поднимали таким образом преимущественно огромные корзины с торфом. В дома, прилегающие к каналам, — а таких большинство — торф поднимался прямо с лодок. В городе множество старинных церквей с колокольнями и часами; все часы с заунывным, но громким боем, привлекающим внимание прохожих, несмотря на уличный шум. На улицах множество торговцев с овощами и другими предметами, развозимыми в ручных тележках. Торговцы — большей частью евреи — неистово кричат и выхваляют свой товар. Боковые улицы довольно грязны и пропитаны еврейским духом. Почва топкая, и все дома стоят на сваях, так что перевернутый город представил бы удивительное зрелище леса без ветвей и листьев. Эразм говаривал, что он знает город, жители которого живут, как вороны на вершинах деревьев, разумея Амстердам.
Согласно наставлениям Аудеманса, по прибытии в Амстердам я отправился прямо в зоологический сад, считающийся старейшим и лучшим в Европе. Он занимает огромное пространство в 11 гектаров, и над главным зданием, новейшей постройки, красуется латинская надпись «Natura Artis Magistra». (Природа учительница искусства). Войдя в сад, я попал прежде всего в отдел певчих птиц; их тут множество, и они громко поют, не стесняясь посетителями. В главной аллее на кольцах много попугаев, свирепо хватающих подаваемые им куски булок и пр. Вообще, зоологический сад представляет весьма красиво разбитый парк с прудами и канавами и множеством отдельных зданий, наполненных представителями известной группы животных или птиц. Крупные животные: верблюды, быки, овцы и т. п., расположены открыто, на лужайках. Из животных особенно поразила меня огромная жирафа, высотою в 21/2 сажени. Очень красиво устроен бассейн с моржами; в бассейне бьют несколько фонтанов, под которыми моржи премило играют. Из птиц особенно замечательны громадные фламинги, с роскошным розовым оперением, красными, беспрестанно моргающими глазами и удивительною способностью подолгу стоять на одной ноге.
Главная достопримечательность амстердамского зоологического сада — новое величественное двухэтажное здание с аквариумом, за вход куда взимают отдельную плату. Внутри полумрак, а в стены вделаны огромные зеркальные стекла, за которыми видны при сильном искусственном освещении разные чудеса водного царства. Кроме всевозможных рыб, раков, губок и т. п., тут имеется отделение с животно-растениями Anemone rousse, с берегов Атлантического океана. В общем они напоминают кубышки, самых разнообразных форм и цветов, но вид и величина каждой беспрерывно изменяются: из плоской кубышка вдруг превращается в узкую и высокую и наоборот. Каждой особи дают по кусочку мяса через 10 дней; проводник тотчас предложил показать мне процесс кормления. При помощи длинной палки он спустил внутрь бассейна довольно большой кусочек мяса; как только одна из кубышек почувствовала приближение мяса, она зашаталась, вытянула уродливые щупальцы и поглотила пищу. Говорят, что многие кубышки обнаруживают при этом особенную жадность и, несмотря на прикрепление к камням, ухитряются перебивать лакомые куски друг у друга. Стоит упомянуть также о бассейне, наполненном мелкими рыбками, Gemeine Stichling, которые являются паразитами на коже других рыб. В аквариуме образцовый порядок; у каждой витрины имеется вывесочка с названием содержимого на латинском и нескольких других языках и, кроме названия, краткое описание на языке голландском.
В громадном каменном флигеле, построенном у входа в музей, помещаются скелеты, коллекции насекомых и пр., а также весьма внушительная библиотека. Флигель этот назначен для научных занятий посетителей, чего, кажется, нет ни в одном частном музее. У входа находится бюст Линнея (Carl Linné 1707–1778), а внутри — чугунная статуя божества Вишну.
Покончив с вышеописанною зоологическою сокровищницею, я совершенно случайно натолкнулся на здание панорамы Иерусалима. Тут собственно не одна, а две панорамы, из которых каждая занимает только половину круглой арены. В первой изображен общий вид города, с выходящею из него длинною процессией за Иисусом Христом, несущим крест; здания и лица изображены весьма живо, особенно если иметь в виду, что ближайшие к зрителю части зданий, местность и люди сделаны действительными, в натуральную величину, и выступают впереди полотна. Всё залито светом ослепительного южного неба. Перейдя в другую половину, зритель, наоборот, попадает в полный мрак, и только постепенно начинает различать Голгофу с тремя крестами и распятыми на них Иисусом Христом и двумя разбойниками. Затем, привыкая к темноте, последовательно начинаешь различать всё окружающее: множество людей у крестов, зияющий провал, произведенный землетрясением, и густые толпы спасающихся бегством. Вдали заметны здания Иерусалима и пещера, приготовленная для погребения Христа. Эта ночная панорама производит на зрителя потрясающее впечатление; честь и слава художнику Бронверу (Bronwer), сумевшему сделать ее столь естественно. Я долго не мог оторвать глаз от этого страшного зрелища и не постигаю, каким путем достигнуто тут ночное освещение; эффект поразительный.
Было уже около 3-х часов пополудни, когда я вышел из здания панорамы и стал соображать, куда бы мне теперь отправиться. Дело в том, что в Амстердаме так много разных музеев и других достопримечательностей, что невольно теряешься, и потому, не имея возможности видеть всё, я решился ограничиться уже виденным и съездить тепёрь в близлежащий городок Заандам (Zaandam, неправильно называемый у нас Саардамом), чтобы осмотреть свято сохраняемый там домик, в котором жил некогда наш Великий Петр. Пройдя целый ряд улиц и каких-то катакомб под полотном пересекающей город железной дороги, я очутился наконец у пристани и сел на маленький, но весьма чистенький пароходик, совершающий рейсы между Амстердамом и Заандамом. Через полчаса, среди множества ветряных мельниц (говорят, свыше трехсот), замелькали красивые домики веселенького Заандама, ныне места жительства голландских миллионеров. На пристани мне попался проводник, старый бритый голландец с фарфоровой трубкой в зубах. Мы тотчас зашагали по заандамским бульварам и спустились по косогору в глухой переулок, где, внутри большого деревянного дома с громадными окнами стоит покривившаяся избушка, бывшая обиталищем Петра в 1697 году. Как известно, Петр Великий прожил здесь целую неделю, работая у какого-то судостроителя, в качестве простого плотника, Петра Михайлова.
Поделиться книгой: