Помоги проекту - поделись книгой:
На могиле Гершеля сделана английская надпись:
Sir John Frederick Herschel, b. 1792, d. 1871, the celebrated astronomer, who, having explored the heavens, rests here near Newton, т. e. знаменитый астроном, который, исследовав небеса, покоится здесь, рядом с Ньютоном.
Каждому молящемуся дают евангелие и молитвенник в массивных старинных кожаных переплетах. Богослужение совершал сам епископ в фантастической красной бархатной мантии. Хор в 50 человек, из которых около половины мальчики, одет, поверх черных сюртуков, в белые балахоны до самых пят. Церковная служба отправляется с замечательным благоговением и торжественностью. Чуть не более половины службы молящиеся простояли на коленях, для чего у каждого места имеется особая кожаная подушка.
Посещение различных достопримечательностей Лондона облегчается образцовыми средствами сообщения внутри города. Я упоминал уже о многочисленных омнибусах и кэбах, но совершать переезды в 10 верст и более, из одного конца города в другой, на лошадях было бы слишком медленно. Вот почему лондонцы додумались до подземной паровой железной дороги, подобной которой нигде больше нет. Под городом имеется целая сеть туннелей с многочисленными колодцами, выведенными на лицо земной поверхности. Каждый колодец представляет приемник публики вверху и железнодорожную станцию внизу. В туннелях непрерывно носятся небольшие поезда из 6–8 вагонов с локомотивом; так как в каждом туннеле два пути, то поезда беспрепятственно двигаются и в ту и в другую сторону. Кто запасся планом города с показанием станций подземной железной дороги, тот не встретит затруднений в пользовании этим благодетельным и образцовым средством сообщения. Ждать не приходится; днем поезда следуют через каждые три минуты. Быстрота передвижения поразительна. Я всякий раз удивлялся лишь замечательной системе тормозов. На полном ходу поезд почти мгновенно останавливается у платформы, ярко освещенной электрическими фонарями; после самой краткой стоянки, в течение которой публика успевает однако выйти или войти, поезд снова несется и сразу почти уже полным ходом. Передвижение в колодцах совершается в отличных клетках подъемных машин. Одно неудобство подземных дорог — это мрачность как вагонов, так и туннелей: и те и другие постоянно наполнены дымом и смрадом, и хотя я не чувствовал особого стеснения для дыхания, но вообще, мне кажется, тут требуется особая привычка. Говорят, что число пассажиров до подземным дорогам Лондона доходит в год до 120 000 000. Это, впрочем, и не удивительно: население Лондона уже перевалило за 6 миллионов, а многие пользуются услугами подземной дороги ежедневно.
Понятно, что в числе туннелей подземной железной дороги есть туннели под Темзою, но, проезжая по ним, не замечаешь разницы, т. е. не чувствуешь, идет ли поезд под городскими зданиями, или под дном реки. Поэтому я посетил специально пешеходный туннель под Темзою, начинающийся у самого Тоуера и оканчивающийся в южной части города, среди многочисленных тут складов и фабричных зданий. Подземный, или, вернее, подречный, пешеходный туннель — это огромная чугунная труба около сажени в диаметре. Он довольно бедно освещается электрическими лампочками. Длина туннеля 200 сажен. На концах устроены грязные спиральные лестницы. За пользование туннелем взимается ничтожная плата в полпенса, но сборщик платы сидит у северного выхода, так что с южного конца вход свободен, и кто, войдя оттуда и выйдя к Тоуеру, не желает платить, тот принужден возвращаться обратно. Говорят, что прогулки по этому туннелю не безопасны, и там бывали случаи грабежа и даже убийства.
Уличная жизнь в Лондоне ничем особенным не отличается от уличной жизни в других городах, но однажды поздно вечером я встретил уличный спорт нового рода. Проходя какою-то пустынной улицей, я увидал целую толпу молодых людей, одетых в гимнастические костюмы, т. е. в коротенькие фуфайки и легкие башмаки. Эти господа просто бегали взад и вперед, пользуясь серединою улицы и не стесняя прочих прохожих. На мои расспросы я получил в ответ, что не все имеют возможность купить велосипед или предаваться иным гигиеническим упражнениям, поэтому многие мелкие чиновники и приказчики, после неподвижного сиденья за конторкою в течение целого дня, предаются телесным упражнениям в виде свободной беготни по пустынным улицам. Нельзя не сознаться, что такое времяпровождение по вечерам несравненно полезнее карточной игры и да утих развлечений, лишь усугубляющих вред сидячей жизни в течение рабочего дня. Во всяком случае после усиленной беготни в легком одеянии эти чиновники и приказчики, вероятно, пользуются здоровым и завидным сном.
VIII. Редхиль
Редхиль — ничтожный городок в 30 верстах к югу от Лондона; он весьма живописно раскинут среди зеленеющих холмов и своею тишиною и патриархальностью представляет резкую противоположность шумному и цивилизованному Лондону. Целью моей поездки в Редхиль было, однако, не наслаждение природою, а посещение известного английского геодезиста Александра Кларка, который, после выхода в отставку в 1881 году, избрал этот городок своею резиденцией. Для поездки в Редхиль я воспользовался ближайшим воскресеньем и в 10 часов утра выехал из Лондона с воксала Чаринг Кросс (Charing Cross). Как в самом городе, так и на значительном протяжении вне его, железнодорожный путь пролегает между двумя сплошными каменными стенами, так что любоваться окрестными видами нет никакой возможности. Зато внимание путешественников невольно приковывается многочисленными и самыми разнообразными объявлениями, которыми покрыты почти сплошь обе стены и оправа и слева. Пальма первенства принадлежит известному фабриканту мыла, Пэрсу. Его лаконические и беспрерывно повторяющиеся объявления «Pear’s Soap» тянутся на целые версты. Объявления особенно неприятны на железнодорожных станциях. Все стены станций, как снаружи, так и внутри, изобильно усеяны объявлениями, и с первого взгляда очень трудно найти название самой станции; последнее же положительно необходимо при краткости остановок на станциях и при молчаливости английских кондукторов. Только впоследствии я убедился, что и тут англичане нашли практический выход из затруднительного положения: хотя название станции и помещается на стене, но там его никто не ищет, ибо знает заранее, что среди объявлений его не скоро найдешь; все смотрят на фонари: на каждом из них, и сколько бы их ни было на станции, неизменно оказывается её название. Поезд много раз проходил в туннелях, и всякий раз вагоны моментально освещались электричеством; загнивание тока производится самим машинистом.
Прибыв в Редхиль, я смело пустился по главной от воксала улице и хотя не знал адреса Кларка, во полагал, что его дом будет мне указан каждым встречным. Однако и здесь, подобно тому, как было в Гамбурге, при разыскивания Репсольдов, я убедился, что никто не может быть пророком в своем отечестве. Имя знаменитого Кларка было неизвестно встречавшимся мне жителям Редхиля. Опасаясь потерять напрасно время и находясь уже почти на краю города, где прохожих было очень мало, я решился обратиться к одной молоденькой англичанке, совершавшей утреннюю прогулку на велосипеде. Она разрешила мои сомнения и указала на изящный небольшой коттедж в двух шагах от места нашей встречи. Позвонив у дверей, я с замирающим дыханием стал дожидаться свидания с человеком, которого уже хорошо знал по письмам, но никогда еще не видал лично. Через несколько мгновений на пороге появилась молоденькая девушка, которая, взглянув на меня, покраснела и улыбнулась.
— Что же вы улыбаетесь, разве вы меня знаете?
— Как же! Г-н Кларк давно уже ожидает вашего приезда; я тотчас узнала вас по фотографии. Теперь ни хозяина, ни его дочерей нет дома; все они в церкви, но потрудитесь пожаловать в кабинет и переждать: они скоро вернутся домой.
В кабинете, на письменном столе я увидал мою фотографическую карточку (посланную мною несколько лет назад) в изящной плюшевой рамке, а подле неё — несколько писем, адресованных на имя Кларка ко мне из России. Такое внимание тронуло меня до слез; мои чувства может понять тот, кто на чужбине получал письма из родины. Дело в том, что, не зная вперед, где будет моя первая продолжительная остановка, я просил родных и знакомых адресовать мне письма в Редхиль на имя Кларка, но не успел даже предупредить последнего о таковом моем распоряжении. Добрейший же Кларк, зная, как приятны должны быть мне эти письма, держал их так, чтобы я без труда мог найти их даже в случае его отсутствия. Таким образом теперь, на досуге, без посторонних свидетелей я мог тотчас прочесть дорогие мне письма. Я привожу здесь эти лично меня интересующие обстоятельства, как образчик предупредительности и любезности англичан, о которых у нас сложилось понятие, как о черствых эгоистах.
Вскоре звонок возвестил прибытие хозяина, и через несколько мгновений я был уже в объятиях почтенного старца, принявшего меня, как родного. Из последующих разговоров я мог вывести заключение, что великие люди не всегда оцениваются по достоинству даже и в Англия. После продолжительной и тяжелой службы, сопряженной со всеми опасностями полевых геодезических работ, после напечатания трудов, известных и высоко ценимых в ученом мире, полковник Кларк был совершенно неожиданно уволен в отставку, даже без производства в генералы, на что он имел полное право и что увеличило бы его, теперь весьма скромную, пенсию. К счастью, наука доставляет самое прочное убежище благородному самолюбию, и, несмотря на свои 70 лет, Кларк продолжает трудиться и горячо интересуется научными вопросами по своей специальности. По его словам, большое утешение доставил ему русский перевод его «геодезии», которая до сих пор еще не переведена на другие европейские языки. Кроме науки, Кларк, подобно многим другим английским ученым, много занимается и религиозными вопросами и состоит председателем здешнего «христианского» общества.
За обедом я познакомился с дочерьми Кларка, которые ухаживают за отцом и помогают ему в делах благотворительности и христианского просвещения. Одна из них собиралась ехать миссионеркою в Китай. С этими милыми девушками я предпринимал потом прогулки по окрестностям и мог лично убедиться в окружающем их уважении и доверии со стороны простых местных поселян. Они же услаждали мой слух пением псалмов и игрою на рояле. Вообще в семье Кларка я был принят, как родной, и чувствовал себя, как дома.
Сам хозяин, не имея возможности продолжать занятия астрономией, вследствие отсутствия обсерватория, много занимается теперь микроскопией и, по собственным его словам, в микроскопических объектах находить столько же величия, как и в бесконечных пространствах вселенной. Тут же он наталкивается на любопытные математические вопросы. Между прочим Кларк показал мне отлично препарированный глаз мухи и насчитал в этом глазе 3400 весьма правильных шестиугольных граней. При этом, так как правильные шестиугольники в случае их равенства могли бы располагаться только в плоскости, тогда как глаз мухи представляет поверхность полушара, то природа устроила эти грани так, что, начиная от вершины глаза, они делаются всё меньше и меньше, и казались бы равными, только будучи перенесены на основание глава в стереографической проекции. Таким образом площадь граней у краев глаза вчетверо меньше грани на вершине:
Показав грани глаза мухи, Кларк пожелал еще удивить меня маленьким фокусом. После перестановки микроскопа он предложил мне взглянуть еще раз, и я действительно удивился, увидя, что на каждой грани (а их, как упомянуто выше, 3400) рукою Кларка написано I see you (я вижу вас). Понятно, что сделать такие надписи на каждой грани, когда весь глаз мухи меньше пылинки, совершенно немыслимо. Фокус заключается в том, что к микроскопу, у объектива, привинчивается маленькое параболическое зеркальце, на котором и сделана упомянутая надпись; эта надпись отражается в каждой грани глаза мухи, а наблюдателю кажется, что надписи сделаны на самых гранях. Радушный хозяин показывал мне много и других весьма интересных и поучительных объектов собственного приготовления. Для освещения микроскопических препаратов имеется у него маленькая керосиновая лампочка с синеватым стеклом; такое стекло поглощает тепловые лучи и потому не нагревает ни препаратов, ни самого микроскопа.
Когда мы наслаждались музыкою, Кларк показал мне маленький метроном собственного изобретения. Это картонный диск, укрепленный в вертикальной плоскости на тонкой игле, пропущенной через его центр. По одному из радиусов диска передвигается и может закрепляться в любом положении маленький грузик; смотря по положению грузика, диск колеблется с разными скоростями, соответствующими различным скоростям такта. Колебания диска хорошо виданы издали, благодаря зачернению одной части его белой поверхности. Назначение делений для разных положений грузика, сообразно общеупотребительной шкале метронома Метцеля, составило весьма любопытную математическую задачу. Такой метроном представляет неоспоримые преимущества перед обыкновенным в том отношении, что он беззвучен и потому не мешает слушать звуки музыкальной пьесы; за колебаниями диска, совершающимися в довольно продолжительное время, легко следить просто глазами.
Когда Кларк показывал мне свою библиотеку и образцовую коллекцию всевозможных географических карт, то между прочим он спросил меня, знаю ли я, сколько нужно
Кстати замечу, что английские монеты довольно курьезны и сбивчивы для иностранца. Только мелкие серебряные и медные монеты имеют надписи или цифры своего достоинства; начиная же с одного шиллинга, цена на нонетах уже не выставляется, и достоинство их надо угадывать по размерам и наружному виду монет. Я говорю угадывать, потому что в обращении попадаются монеты разновременной чеканки с весьма разнообразными рисунками и причудливыми украшениями, причём иные весьма мало различаются и по величине; особенно трудно отличать, по величине почти равные, серебряные монеты в 2 и 21/2 шиллинга. Золото здесь в большом употреблении и такой правильной и полновесной чеканки, что большие суммы не считаются, а отвешиваются на весах; так, при получении денег по переводному векселю в лондонском банке, мне высыпали груду монет прямо с чашки весов, куда их зачерпнули ковшом из огромного ящика: полученная сумма оказалась совершенно верною. Бумажные деньги попадаются реже, и все они однообразного белого цвета с текстом на одной стороне, вроде русских 25-тирублевых бумажек, бывших у нас в обращении около, двадцати лет тому назад.
При прощании дочери Кларка предложили мне, по старинному английскому обычаю, вписать свое имя в их семейные альбомы, а сам хозяин снабдил лестными рекомендательными письмами ко многим английским астрономам и приказал своему сыну, служащему в Лондоне, сопровождать меня по ближайшим окрестностям.
Наше прощание было самое трогательное, вся семья провожала меня на железнодорожную станцию и махала платками, пока поворот пути не скрыл меня от её взоров. Так пришлось покинуть уединенный Редхиль и мирную обитель достойнейшего геодезиста, прославившего Англию, но недостаточно оцененного на родине.
IX. Гринвич и Кью
Из ближайших окрестностей Лондона меня более всего интересовало посетить известные обсерватории: астрономическую в Гринвиче и метеорологическую в Кью.
Гринвичская обсерватория основана в 1675 г. и прославлена трудами её директоров: Флемстида, Галлея, Брадлея, Маскилайна, Понда и Эйри. Подъехав к воротам обсерватории, я спросил своего драйвера, не привез ли он меня с заднего хода — так прост и скромен главный въезд. К тому же обсерватория стоит среди обширного парка, и из-за деревьев почти не видно центрального здания, напоминающего небольшой, изящный замок в средневековом стиле. Направо у ворог снаружи вделаны большие часы, идущие, очевидно, по гринвичскому среднему времени, которое служит основанием счета часов у большинства астрономов и моряков. Слева у ворог я прочитал два объявления, которые способны охладить пыл любого туриста. На одном сказано, что без разрешения директора внутрь никто не допускается, а на другом, что никто из служащих в обсерватории без разрешения директора не имеет права вводить посетителей. Первое объявление, кажется, уже исключает необходимость второго, но у англичан своеобразная логика. Эти размышления невольно явились в голове, пока сторож носил мою карточку к директору, а я дожидался у ворот и читал упомянутые объявления. Впрочем, ждать пришлось недолго. Нынешний директор или, как он тут называется, королевский астроном Кристи принял меня весьма любезно и, показав на свою больную ногу, извинился, что не может лично сопровождать меня по обсерватории, вспомнил, что виделся уже со мною в Пулкове на полувековом юбилее нашей обсерватории в 1889 году, и отрекомендовал меня молодому астроному Миллигану (William Milligan), которому и поручил показать всё, могущее меня интересовать.
Из кабинета директора мы перешли в меридианный зал с огромным меридианным кругом Ramsomes and May, 1850 года. Диаметр кругов 6 футов и деления через 5 минут; они отсчитываются шестью микроскопами с микрометрами. Великолепный объектив работы Траутона и Симса имеет 8 дюймов в диаметре. Опорные столбы инструмента весьма мало возвышаются над полом залы, но зато между столбами имеется значительное углубление, куда и спускается наблюдатель во время производства наблюдений. Помимо прямых, здесь в большом употреблении наблюдения при помощи отражения в искусственном горизонте. Для этого у одного из столбов устроена подвижная железная рама, на которую устанавливается плоский деревянный ящик со ртутью. Этот ящик легко передвигается как взад и вперед, так и вверх и вниз, а когда искусственный горизонт не применяется, его отводят в сторону. Каждая звезда наблюдается одинаковое число раз непосредственно и при помощи отражения в горизонте, так что уровень на горизонтальной оси инструмента здесь почти вовсе не употребляется. Так как мы были
Наибольший инструмент Гринвичской обсерватории — это огромный отражательный телескоп Грубба с зеркалом 28-ми дюймов в диаметре. Он помещается в большой, недавно построенной башне и снабжен так называемою английской установкою, отличающейся от немецкой, общеупотребительной на материке Европы. Полярная ось не покоится на столбе в центре башни, а представляет громадную раму, расположенную наискось башни и упирающуюся в пятники в стенах, так что середина башни совершенно свободна. Английская установка имеет некоторые преимущества перед немецкою: отдельные части инструмента расположены более симметрично и подвержены меньшему гнутию, а часовой механизм, устроенный при нижнем пятнике, имеет здесь более простое устройство и не так легко портится.
В отдельной небольшой башне я увидал единственный в своем роде инструмент — альтазимут, изобретенный покойным директором Эйри и назначенный специально для наблюдений Луны во всякое время нахождения её над горизонтом. По своему наружному виду альтазимут представляет огромный цилиндр, снабженный горизонтальным и вертикальным кругами по 3 фута в диаметре. Труба инструмента в 5 ф. длины, а её объектив 33/4 дюйма в отверстии.
Так называемый большой рефрактор Гринвичской обсерватории (южный экваториал) — это небольшая, сравнительно, труба Мерна с объективом 12,8 дюйма в диаметре и длиною 17 футов. Особенность этой трубы заключается в том, что составляющие стекла объектива, кронглас и флинтглас, вделаны не неподвижно, но могут раздвигаться и устанавливаться так, что в одном положения рефрактор действует, как зрительная труба, а в другом — как астрограф. Микрометрический прибор при окуляре замечателен тем, что показания на барабанах винтов не отсчитываются и не записываются наблюдателем, а прямо печатаются на бумажной ленте, для чего головка микрометрического винта снабжена рельефными цифрами, на которые накатывается печатная краска. Это новое и остроумное приспособление изобретено нынешним директором Кристи.
Войдя в хронометрическую комнату, я был поражен числом хранящихся здесь хронометров: их тут более 200. Для исследования ходов хронометров при разных температурах употребляют, как известно, некомпенсованный хронометр, суточный ход которого изменяется почти на 16 секунд при изменении температуры на 1° по Цельсию. Для увеличения точности выводов здесь, вместо некомпенсованного хронометра, употребляют хронометр с обратною компенсацией, так что замечаются самые малые перемены температуры.
Не буду перечислять прочих инструментов, как находящихся в употреблении, так и старинных, хранящихся здесь, как дорогие воспоминания. Кроме собственно астрономических, тут имеются также инструменты метеорологические, фотографические и магнитные. Из показанных мне ценных коллекций заслуживает особого внимания огромное собрание фотографических снимков Солнца. По большей части это снимки, сделанные в Гринвиче, но много прислано и из других обсерваторий, из Индии и Австралии, так что, вообще, здесь имеются снимки Солнца
По окончании осмотра обсерватории я посетил еще огромную светлую залу, где занимаются вычислители; число вычислителей значительно, но часто изменяется. Собственно же штат обсерватории составляют директор и девять астрономов.
Метеорологическую обсерваторию в Кью я посетил в сопровождении генерала Уокера, бывшего начальника триангуляции в Британской Индии. Кью представляет теперь пригород Лондона, но некогда это было отдельное небольшое поселение. Еще в начале XVIII века тут была частная обсерватория Самуила Молинё (Molyneux), и на ней производил наблюдения сам Брадлей, который из этих наблюдений, продолженных затем в Оксфорде, вывел перемены в положении звезд, приведшие его к бессмертному отбытию аберрации и нутации. Затем король Георг III выбрал это место для наблюдения прохождения Венеры через диск Солнца в 1769 году. Только спустя сто лет, именно в 1871 году, небольшое здание обсерватории короля Георга поступило в собственность Королевского общества — Royal Society, было перестроено и обращено в метеорологическую и физическую обсерваторию.
Еще не входя внутрь здания, мы осмотрели устроенное здесь приспособление для измерения высоты и скорости движения облаков. Для этого на крыше обсерватории и в саду, в расстоянии 800 ярдов, располагаются два наблюдателя и одновременно измеряют высоты и азимуты той или иной точки какого-нибудь облака. Повторив такие наблюдения несколько раз, черев короткие промежутки времени, легко вычислить затем как высоту, так и скорость движения облава. Чтобы выбрать я условиться наблюдать ту же часть облака, обе точки наблюдения соединены проволокою, и наблюдатели могут переговариваться при помощи телефонов. Непосредственные наблюдения заменяются тут иногда фотографированием облаков, так что потом по негативам можно производить измерения и вычисления, необходимые для выводов. Из таких наблюдений получено, что высота облаков весьма различна и колеблется в пределах от 3 до 50 тысяч футов.
Из многих инструментов, осмотренных в обсерватории, опишу в кратких словах главнейшие и наиболее замечательные. В барометрах устроено здесь остроумное приспособление для исключения влияния перемен температуры. С увеличением температуры ртуть в барометрической трубке, очевидно, поднимается, независимо от давления атмосферы. Чтобы ртуть оставалась на той же высоте, чашка барометра подвешена на двух медных стержнях, длина которых рассчитана таким образом, чтобы поднятие ртути в трубке, от повышения температуры, равнялось опусканию чашки вследствие расширения стержней. Показания барометра отпечатываются на фотографической бумаге при помощи луча света, направленного на ртутный столб. Эти барографы настолько точны и чувствительны, что слабое барометрическое падение, во время известного извержения на Кракатоа в 1883 году было замечено здесь почти в один момент всеми семью барографами.
Из термометров замечателен тут максимальный термометр, называемый «turnover maximum». Недалеко от резервуара имеется резкий двойной перегиб на трубке; при повышении температуры ртуть свободно проходит через перегиб трубки, при понижении же ртутный столбик разрывается. В известное время дня термометр механически переворачивается, и наблюдатель отсчитывает его показания когда угодно, но отсчет покажет только наибольшую температуру за сутки. Так как термометр отсчитывается в обратном, перевернутом положении, то и подписи на его шкале имеют обратное расположение. Для сравнений термометров при различных температурах имеется оригинальный прибор Мунро (Munro), состоящий из высокого жестяного цилиндра, с боку которого устроен особый резервуар, подогреваемый пламенем газовой горелки. Внутри цилиндра движутся особые мешалки, так что легко поддерживать в нём постоянную температуру.
В подвале обсерватории помещены автоматические приборы для записывания перемен элементов земного магнетизма. Здесь измеряются склонение и горизонтальная и вертикальная слагающие напряжения земного магнетизма. Наклонение стрелки не наблюдается непосредственно, а выводится вычислением из слагающих напряжения. Суточные перемены элементов отмечаются на фотографической бумажке, причём, с помощью остроумно расположенных зеркал, на одной и той же бумажке отмечаются все три элемента. Рассматривая кривые на бумажках, я невольно обратил внимание на значительные колебания склонения в ночь с 12 на 13 февраля 1892 года, когда эти колебания доходили до 2°.
Обсерватория в Кью, помимо систематических наблюдений, занимается также поверкой разных приборов по заказу правительства и частных лиц; поэтому тут имеются инструменты для поверки и испытания секстанов, зрительных труб и пр. На каждом выверенном здесь приборе вырезается при помощи остроумно устроенного механизма клеймо обсерватории в виде кружка, внутри которого заключена буква К: кружок и буква К изображают начальные буквы слов «Kew Observatory». Из подвергающихся тут испытаниям приборов я обратил особое внимание на прекрасные ручные зрительные трубы с так называемыми панкратическими окулярами, при помощи которых можно изменять увеличение трубы, не изменяя её фокусного расстояния. Эти трубы очень удобны для разыскивания отдаленного земного предмета: сперва употребляют малое увеличение с большим полем зрения, а затем, найдя предмет, можно рассматривать его подробнее, повернув кнопку у окуляра.
После осмотра обсерватории генерал Уокер повез меня к себе на ленч. Генерал занимает роскошную квартиру на Cromwell Road; у него здесь собственный дом, убранный с большим вкусом. Комнаты переполнены индийскими вазами, коврами и всевозможными безделушками из черного дерева и слоновой кости, привезенными из Индии. Сам хозяин, между прочим, большой поклонник русского искусства. Рассказывая о лондонской выставке картин Верещагина на индийские темы и из эпизодов русско-турецкой войны, генерал напомнил, что англичане, не умея выговорить фамилию нашего художника, назвали его «very shocking» (очень ужасно).
Около 3-х часов дня генерал предложил мне ехать вместе с ним на заседание Королевского общества (Royal Society); эти заседания бывают только один раз в месяц, и сегодня должно было состояться последнее перед летними каникулами. Понятно, я с удовольствием принял любезное приглашение, особенно имея в виду, что ученые англичане не допускают в свои заседания не только иностранцев, но и вообще посторонних. Royal Society помещается в громадном и роскошном здании Burlington House на главной улице Пиккадилли. Я был представлен секретарю лорду Релею (Rayleigh), а вслед затем и президенту лорду Кельвину, знаменитому Вильяму Томсону. Зал заседания имеет весьма торжественную и величественную обстановку. На особом возвышении стоит огромный стол, покрыта толстым бархатным ковром; посередине стола лежит большая подушка и на ней старинная председательская серебряная булава. Место председателя у середины стола за подушкою, и потому его кресло выше прочих и походит на трон. За спиною председательского кресла висит большой и превосходно сделанный портрет Ньютона. Для членов общества имеются ряды мягких и широких диванов, обитых красным бархатом. Перед началом заседания маленький мальчик в средневековом костюме — в бархатном камзоле с широкими рукавами — роздал всем присутствующим печатные оттиски предстоящих сообщений. Эти оттиски сделаны лишь по предварительным наброскам авторов и не подлежат оглашению, почему на каждом из них, в заголовке, напечатано: Proof, issued for the convenience of Fellows at the Meeting, not to be communicated to any Journal for Publication (Пробный оттиск для членов собрания, не подлежащий оглашению в печати).
После заседания я осмотрел прочие помещения общества: великолепную библиотеку, занимающую несколько роскошных зал
X. Окрестности Лондона
После осмотра ближайших окрестностей Лондона, мне хотелось побывать и в более отдаленных. Впрочем, расстояния тут почтя не причём; Лондон представляет узел всех сообщений, и, кажется, всю Англию можно осмотреть, живя в Лондоне и совершая только дневные поездки в ту или другую сторону; такой способ представляет даже неоспоримые преимущества, потому что избавляет от сложных переездов с багажом из одной гостиницы в другую. Железнодорожные поезда отходят и приходят с поразительною точностью и несутся с неизвестною на континенте быстротою. Во все стороны так много поездов, что нечего опасаться опоздать, и чтобы избавить себя от напрасной тревоги, я даже не рассматривал путеводителей. На какой бы воксал ни приехать, всегда через несколько минут отходит поезд в желаемое и намеченное заранее место. Самые переезды в Англии, на короткие расстояния, можно совершать весьма дешево, пользуясь вагонами 3-го класса. В противоположность вагонам этого класса на материке, где они представляют грязные деревянные стойла, в Англии вагоны 3-го класса отличаются от 2-го только тем, что обивка в них, вместо сукна, сделана из простой шерстяной материи; диваны же одинаково мягки и удобны. Англичане и за малую цену желают иметь комфорт. Они отдыхают во время дороги; русские же путешественники, как известно, привыкли отдыхать после дороги. Описывать мелкие экскурсии в разных направлениях было бы утомительно; ограничусь описанием Хрустального дворца и моей поездки в Соутгамптон.
Хрустальный дворец находится в 10-ти верстах к югу от Лондона и представляет огромное здание из железа и стекла, выстроенное еще для лондонской всемирной выставки 1851 года; уверяют, что одно это здание обошлось в 11/2 миллиона фунтов. После выставки Хрустальный дворец несколько раз перестраивался; он окружен превосходным парком и ныне составляет постоянный музей всех времен и народов, главное назначение которого — служить местом поучительных прогулок для тех, кто, по тень или иным причинам, не может предпринимать отдаленных кругосветных путешествий. Действительно, тут имеются модели зданий и произведений искусства на пространстве всего земного шара. Конечно, эти модели не велики (хотя имеются и сделанные в натуральную величину), но всё же они дают понятие о разных предметах более полное, чем рисунки или описания. Все модели исполнены весьма тщательно, с точным соблюдением масштаба и красок.
Главная часть Хрустального дворца представляет грандиозное четырехугольное здание, имеющее 230 сажен длины и 50 сажень ширины. Высота же посередине 25, а по бокам 20 сажен. Внутри это одна огромная зала с тремя круговыми галереями вдоль стен, одна над другою. С этих галерей, заставленных всевозможными предметами, особенно с верхней, открывается весьма красивый и оригинальный вид на всю полуверстовую залу, сплошь занятую самыми разнообразными постройками и витринами. Середина здания представляет концертную залу, или, вернее, партер, на несколько тысяч слушателей; за помещением для оркестра тут стоит огромный орган с тысячами труб и колоколов. По бокам имеются еще два больших театра (каждый на 4000 зрителей) в целый тропический сад, отгороженный стеклянной стеною, за которою поддерживается высокая температура. И всё это помещается под одною стеклянною крышей; мало того, отдельные постройки почти не заметны, и оркестр, играющий на центральной арене, не мешает ходу представлений в боковых театрах.
Вся выставка разделена на отделы по народностям и эпохам, причём промежутки между отделами представляют широкие проходы, занятые ресторанами и кофейнями. Несмотря на обилие посетителей, в обыкновенные дни зал Хрустального дворца кажется пустым.
Перечислять все предметы, собранные на этой постоянной выставке, нет, конечно, никакой возможности, упомяну только о тех, которые особенно бросились мне в глаза. В Египетском дворе (отделения выставки называют дворами) поражают модели пирамид и древних храмов, а также статуи фараонов с гордым и важным выражением лиц. В Греческом изящны: модель Немейского храма, на фризе которого старинными греческими буквами начертаны имена замечательнейших поэтов и философов: Гомера, Солона, Пифагора, Сократа, Платона и др., и модель храма Афины, или известный Парфенон, с классическою дорической колоннадою вокруг. Этот храм представлен в четверть натуральной величины и производит сильное впечатление своим величием. В Римском дворе можно видеть первые зачатки построек с арками и сводами, которые не были известны египтянам и грекам, но главным образом обращает на себя внимание модель Колизея, построенного, как известно, императорами Веспасианом и Титом, после возвращения римских легионов из Палестины и разрушения Иерусалима. Даже по этой небольшой модели можно уже поверить, что тут были места на 87 000 зрителей. В Мавританском дворе главное внимание обращает на себя дворец Альгамбра (красный замок), существующий и поныне в Гренаде. Часть Альгамбры, именно известный львиный двор с его величественными фонтанами исполнен в половину натуральной величины и с соблюдением мельчайших подробностей оригинала. Войдя в этот львиный двор, трудно не поддаться иллюзии, не забыться я не вообразить себя в поэтической Испании. За львиным двором идет зала правосудия, где мавританские калифы производили казни преступников. Эта таинственная зала, говорят, представляет самое замечательное произведение арабских архитекторов. Даже здешняя копия залы с её богатою орнаментовкою стен, с характерными мавританскими сводами и сталактитоподобными колонками, при слабом освещении сквозь великолепные цветные стекла фигурчатых окон, производит чарующее впечатление. Можно представить себе, каков должен быть самый оригинал!
В упомянутом уже тропическом саду, занимающем северную оконечность Хрустального дворца, множество пальм и других экзотических растений, а в центре устроен большой и красивый фонтан. Для полноты иллюзии на ветках деревьев размещены чучела разных тропических птиц, кроме которых перепархивают также десятки живых попугаев. Эти попугаи пользуются тут полною свободой, потому что всё отделение тропического сада представляет для них одну большую клетку.
По другую сторону залы, вдоль восточной стены, расположены произведения древне-христианских культур: византийские, средневековые, эпохи возрождения и итальянские. Здесь всего замечательнее небольшая (в масштабе 1:1000), но весьма изящная модель собора св. Петра в Риме.
В южном крыле здания помещается двор туристов — отделение, в котором можно выбрать себе маршрут путешествия и купить билет для поездки в любую страну света. На стене повешена громадная карта маршрутов по Европе. Тут же выставлены коллекции всевозможных приборов для путешествия и научных инструментов фирмы Негрети и Цамбра. Недалеко от двора туристов идут опять фонтаны и растения, среди которых расставлены статуи всех английских королей и других замечательных лиц; между ними выдаются колоссальные статуи четырех величайших людей Англии: Ньютона, Стефенсона, Пилля и Бентинка. Затем стоит помпейский дом — модель восстановленного дома какого-то аристократа Помпеи со всеми комнатами и внутренним убранством, всё в натуральную величину. Тут же за особую плату впускают в темную комнату, по стенам которой устроено 50 круглых окошечек. Здесь можно рассматривать панорамы с видами Помпеи и сценами домашней жизни древних римлян.
По галереям Хрустального дворца расставлены утварь и модели построек древних американцев, индусов, китайцев и проч., равно как всевозможные произведения современной промышленности и техники. Наконец в этнографической галерее можно видеть представителей всех народов и племен в виде манекенов, одетых в свои национальные костюмы и занимающихся своими характеризующими каждого промыслами. Нельзя не сознаться, что подробный осмотр и изучение таких коллекций должны иметь важное педагогическое значение.
Большой парк, окружающий Хрустальный дворец, тоже представляет не мало интересного. Тут имеются фонтаны, из которых один в 20 сажен высоты, цветники с весьма занимательным восточным лабиринтом и т. п. Между прочим, в обрыве одного искусственного холма можно изучить порядок геологических систем, расположенных здесь в типической последовательности и с образцами различных окаменелостей. Нельзя не упомянуть еще и о двух сорокасаженных башнях, на вершинах которых устроены водоемы, питающие парковые фонтаны. С вершины одной из башен я долго любовался великолепными видами на окрестности. Любопытно смотреть отсюда на множество несущихся поездов, стягивающихся к Лондону и выходящих из него по всем направлениям. При благоприятных обстоятельствах отсюда можно видеть даже отдаленный Виндзорский замок.
Что Хрустальный дворец служит не только местом увеселительных и поучительных прогулок, но и ценным музеем, я заключаю из того, что во многих отделениях видел молодых художников и художниц, делающих наброски разных зданий, статуй и т. д., совершенно как, например, в нашем Эрмитаже снимаются копии с драгоценных картин. Вообще тут такое множество произведений природы и искусства, что остается лишь удивляться, каким образом частная компания может всё это поддерживать и пополнять при ничтожной входной плате в 1 шиллинг.
Побывать в Соутгамптоне мне было любопытно главным образом потому, что там находится Управление съемки Великобритании, или, как оно тут называется, Ordnance Survey. От Лондона до Соутгамптона всего 115 верст, и полотно железной дороги пролегает по весьма живописной местности. Тут много туннелей, проведенных даже через такие небольшие горки, где казалось бы гораздо легче сделать выемки; но в Англии, очевидно, дорожат каждым клочком земли и правильно рассчитывают, что туннель вовсе не отнимает места.
Управление съемки занимает в Соутгамптоне целый квартал в северной части города. Главное здание и несколько флигелей построены с большим вкусом и утопают в зелени окружающего их парка; самые стены домов покрыты вечно-зеленым плющом. Директор съемки, генерал Вильсон, принял во мне горячее участие и поручил одному из служащих показать мне всё достойное внимания.
Основанием съемок Великобритании служит первоклассная триангуляция, начатая еще в 1784 году, под начальством генерала Роя, и имевшая ближайшею целью определение разности долгот Гринвича и Парижа. Затем триангуляция распространялась и покрыла всё Соединенное королевство, так что в 1858 году появилось уже образцовое её описание под заглавием Principal Triangulation, причём большая часть как наблюдений, так и особенно вычислений произведена известным уже читателю геодезистом Кларком. Одновременно с первоклассною триангуляцией, а частью и позднее, произведены были триангуляции 2-го и 3-го классов, так что в настоящее время все собственно тригонометрические работы здесь уже окончены. Топографические же съемки хотя и произведены на больших пространствах, однако продолжаются еще и в настоящее время. Прежние съемки не отличались большое точностью и производились в довольно мелком масштабе — 1 миля в дюйме. Надо заметить, что в Англии масштабы именуются не как у нас, столько-то верст или сажен в дюйме, а, наоборот, столько-то дюймов на милю, так что масштабы тут бывают 1 миля на дюйм, 1 миля на 6 дюймов и т. п. (английская миля равна 5280 футам). Позднейшие съемки делались всё в более крупном масштабе и теперь доведены уже до 25-дюймового (около 1: 2500). Во всех государствах топографические съемки производятся при помощи мензулы, но англичане, любящие во всём отличаться от других, не признают мензулы, говоря, во-первых, что при крупном масштабе мензульная съемка не дает достаточной точности, а во-вторых, что при их климате с частыми дождями употребление мензулы просто невозможно.
Порядок производства работы на съемках заключается в следующем. Перед выездом в поле съемщик получает из управления длины сторон и углы между тригонометрическими точками, находящимися на его участке, равно как описание этих точек для удобства разыскания их на местности. Из инструментов он снабжается цепью и небольшим теодолитом. При помощи этих инструментов съемщик производить измерения линий и углов и результаты измерений записывает в полевой журнал. Затем особые чертежники наносят все измеренные линии и углы на бумагу и передают сделанный предварительный чертеж другому съемщику, который наполняет его в поле всеми подробностями местности. Черновой чертеж поверяется третьим съемщиком и перечерчивается набело, опять поверяется и пополняется в поле, и тогда только отсылается в управление, где составляются уже окончательные планы. По этим планам издаются карты в различных масштабах, причём уменьшение оригиналов производится при помощи фотографии, а самое печатание при помощи цинкографии. Цинкография нашла здесь обширное применение и почтя вытеснила литографию главным образом потому, что цинковые доски удобнее для работы и для хранения. Цинковая доска в 43×28 дюймов весит 60 фунтов и стоит 11 шиллингов, тогда как камень таких же размеров (но гораздо большей толщины) весит 450 фунтов и стоит около 150 шиллингов.
В Ordnance Survey состоит до 600 служащих, и оно выпускает ежегодно от 2-х до 3-х миллионов листов карт в разных масштабах. Склад готовых карт и цинковых досок занимает девять больших комнат.
Город Соутгамптон не велик, но производит приятное впечатление своими веселенькими и чистыми домиками. Так как пребывание в Управлении съемки поглотило весь день, то я не мог подробно осмотреть город и, торопясь на поезд, успел полюбоваться лишь на новый великолепный памятник генералу Гордону, трагически погибшему от меча магдистов после 11-ти месячной защиты в Хартуме; не могу не привести здесь полной надписи, сделанной на памятнике:
Major General
Charles George Gordon. С. B.
Royal Engineers
Soldier, Administrator
Philanthropist.
Born at Woolwich January 28-th 1833,
Slain at Kartoum January 26-th 1885.
His last letter to his sister closed with the words:
«I am quite happy thank God and like Lawrence
I have tried to do my duty».
T. e. Генерал-майор Кард Георг Гордон, кавалер ордена Бата. Королевский инженер, солдат, администратор и филантроп. Родился в Вульвиче 28-го января 1833 г., убит в Хартуме 26-го января 1885 г. Его последнее письмо к сестре заключалось словами: «Я совершенно счастлив; благодаря Бога, я, подобно Лауренсу (убитому при восстании в Индии), стремился исполнить свой долг».
XI. Оксфорд и Кембридж.
Дорога из Лондона в Оксфорд весьма живописна и непрерывно пролегает по долине реки Темзы. В 30-ти верстах от Лондона, на возвышенностях влево виднеется королевский замок Виндзор, построенный еще Вильгельмом Завоевателем. Замок утопает в роскошной зелени окружающего его парка.
В Оксфорде на воксале было полное спокойствие и тишина, тут даже не оказалось извозчиков, и тащить мои вещи взялись два мальчика не из служащих на станции, а так — местных обывателей. Хотя в Оксфорде насчитывается до 40 000 жителей, но это весьма тихий и совершенно не торговый город; интересы обитателей тесно связаны с здешним университетом.
Наскоро пообедав в гостинице, я поспешил в роскошный университетский парк, обильный зеленью и восхитительными цветами. Тут я на каждом шагу встречал студентов в черных накидках и оригинальных шапочках (trencher-cap) с большим четырёхугольным дном и черною шелковою кистью сбоку. Погуляв по парку, я присел на скамейку и разговорился с одним из студентов, от которого узнал не мало интересных подробностей о здешней университетской жизни.
Оксфордский университет один из старейших в Европе и основан еще в XII веке. Ныне здесь около 3000 студентов, живущих почти исключительно в особых общежитиях — колледжах, которых тут 24. Каждый колледж имеет свои особые здания, церковь, библиотеку и пр. Эти колледжи обладают большими средствами, пожертвованными в разное время королями и местными тузами. Самый богатый колледж Christ Church имеет около 250 000 рублей годового дохода. Высшая власть в университете принадлежит выборным канцлеру и вице-канцлеру. Канцлером избирается обыкновенно лицо королевской фамилии или какой-нибудь знатный лорд, и потому, фактически, делами университета управляет вице-канцлер. За внутреннею жизнью студентов наблюдают «прокторы» и их помощники «пропрокторы»; последних студенты называют попросту бульдогами.
Колледжи, в которых живут студенты, весьма различны по роскоши убранства; это зависит от богатства самих студентов или, вернее, их родственников. Помимо общих комнат, каждый студент, а чаще двое студентов имеют по две отдельных комнаты, из которых одна представляет спальню, а другая кабинет, или комнату для занятий. Студентам предписано возвращаться домой не позднее 12 часов ночи. Впрочем, есть студенты, живущие не в колледжах, а на вольнонаемных квартирах, но это допущено только недавно, и таких студентов не более одной десятой общего числа. Обыкновенно студенты носят простые черные костюмы, во время же праздников поверх их одевают широкие белые мантии. Профессора и начальство в праздничные и торжественные дни носят роскошные красные мантии.
Оксфордский университет считается самым аристократическим в Великобритании. Плата за слушание лекций и готовое житье в колледже составляет от 150 до 200 фунтов в год; вот почему бедные или менее состоятельные предпочитают жить на частных квартирах. Впрочем, в Англии вообще высшее образование доступно лишь богатым, так как оно считается роскошью. В связи с колледжами тут существует несколько студенческих клубов, где студенты предаются разнообразным видам спорта: гимнастическим упражнениям, музыке, театру, карточной и шахматной играм и т. п. Большим почетом пользуются также студенческие гонки на лодках. Ежегодно бывают особые «boat-race», т. е. гонки на призы между студентами Оксфордского и Кембриджского университетов. Ко времени этих гонок в Оксфорд съезжаются многочисленные родственники и знакомые студентов, и все пользуются тогда широким гостеприимством в самых колледжах. Наконец имеются особые команды из студентов, которые обучаются обращению с оружием.
Курс учения продолжается три года, после которых, по выдержании установленных экзаменов, студент получает звание бакалавра (Bachelor of Arts). Смотря по избранной специальности, каждый студент подвергается экзаменам по одной из следующих групп предметов: 1) греческая и римская история и философия, 2) английский и новые языки, политическая экономия и законы, 3) математика, механика, химия и физика и 4) богословские науки. Эти четыре группы соответствуют нашим факультетам. Во всяком случае, кроме предметов специальных, каждый студент экзаменуется еще из истории или философии и из одного из новых языков (французского или немецкого). После четвертого дополнительного года учения студент подвергается вторичным экзаменам и получает тогда звание или степень магистра (Master of Arte). Порядок экзаменов заключает в себе оригинальную черту: из математики, например, дают только несколько задач и предлагают решить их в присутствии экзаменующего профессора, пользуясь книгами и собственными записками, так что здесь экзамен не может быть случайным успехом или неуспехом; испытывают не память, а уменье пользоваться своими знаниями и уменье найти в книгах то, что требуется; словом, экзамен сближен с теми случаями, которые действительно встречаются в жизни при разрешении разных научных вопросов. Известно, что книги могут выручить только того, кто долголетнею практикою привык с ними обращаться.
Простившись с моим случайным, но любезным собеседником, я вышел из парка и пошел побродить по улицам. Оксфорд раскинут довольно живописно по левому холмистому берегу реки Айзис (Isis), как здесь называют верховье реки Темзы. Проходя разными узкими улицами, я совершенно случайно вышел к церкви Christ Church, около которой стояла большая толпа народа, слушавшая медленные удары церковного колокола. Из расспросов оказалось, что главный колокол, весящий 71/2 тонн, ежедневно, в 9 часов вечера, отбивает 101 удар, по числу студентов, бывших в Оксфорде при основании университета. Эти 101 удар продолжают, вот уже столетия, собирать толпу народа.
На следующий день, рано утром, я подходил уже к обсерватории, называемой Radcliffe Observatory. Она построена в обширном парке, в северной части города; парк окружен высокою каменною стеной, сплошь заросшею плющом. У ворот вместо всяких вывесок или объявлений я увидал только синоптическую карту с предсказаниями погоды. Через несколько минут я был уже в кабинете директора обсерватории, почтенного, теперь уже умершего, старца г. Стона (E. J. Stone), и слушал поучительную историю этого учреждения. Обсерватория построена в 1771 г. на средства Радклиффа, придворного врача прошлого столетия. Надо заметить, что Оксфорд сохраняет много памятников этого достойного человека, и тут благодарное потомство окрестило даже одну из улиц Радклиффовою. Со времени основания последовательными директорами обсерватории были Hornsby (1772–1810), Robertson (1810–27), Rigaud (1827–39), Johnson (1839–59), Main (1859–78), а после краткого управления Притчарда (Pritchard), в 1878–79 гг., обсерватория поступила в заведование Стона.
Здание Оксфордской обсерватории построено с большим вкусом и оканчивается вверху (на высоте 110 футов) огромным глобусом, поддерживаемым красивыми статуями Атласа и Геркулеса. Внутренность здания представляет много величественных зал и отдельных помещений с инструментами. Между прочим тут хранятся ветераны обсерватории: большой двойной Квадрант Бёрда, зенитный сектор и два старинных пассажных инструмента с длинными, но очень тонкими трубами. В новом меридианном зале находится великолепный меридианный круг работы Траутона и Симса (объектив 5 дюймов, фокусное расстояние 51/2 футов). Он отсчитывается 8 микроскопами с микрометрами; лимб сделан из чистого золота и разделен через 5'. Подобно гринвичскому, этот инструмент употребляется без уровня при горизонтальной оси, и наблюдения делаются прямые и при помощи отражения в искусственном горизонте. Особенность окуляра этого инструмента заключается в том, что при нём имеется двойной микрометр, с движением подвижных нитей и по прямому восхождению, и по склонению. Вся труба покрыта снаружи черным сукном, а для наблюдения надира имеется еще особая большая, тоже черная, мантия. На вершине здания под упомянутым уже глобусом установлены метеорологические приборы.
Кроме главного здания, в обсерваторском парке расположено несколько небольших помещений новейшей постройки. Башня для экваториала Кука (объектив 10 дюймов, фокусное расстояние 12 ф.), пожертвованного сюда известным богачом и любителем астрономии Барклеем (Barclay), снабжена весьма оригинальною крышей. Это не купол с люками, как его устраивают обыкновенно, а сплошная крыша, которая на катках, по особым горизонтальным рельсам отодвигается совершенно в сторону, так что во время наблюдений открывается весь горизонт. При таком устройстве наблюдатель не нуждается в прислуге для вращения купола и открывания люков и имеет возможность обозревать всё небо на случай появления какого-нибудь нового светила. В другой небольшой башне помещается новый гелиометр Репсольда (объектив 71/2 дюймов, фокусное расстояние 101/2 ф.). Обе половинки разрезанного объектива двигаются по дугам кругов, центры которых находятся в окуляре трубы; предельное раздвигание половинок доходит до 21/4 градусов. Взаимное положение частей объектива отсчитывается на шкалах при самом объективе, помощью длинных микроскопов от окуляра. Этот гелиометр употребляется здесь главным образом для микрометрических измерений положений двойных звезд.
Кроме обсерватории Радклиффа, в Оксфорде существует еще университетская обсерватория, но вследствие болезни её директора Притчарда мне не удалось ее осмотреть. Главные работы этой обсерватории — небесная фотография. Как известно, Притчард особенно прославился определением звездных параллаксов при помощи фотографии.
Не останавливаясь на подробном изложении всего виденного в Оксфорде, замечу лишь, что Оксфорд издавна славится своею ученостью и известен под кличкою link of England to the learned of Europe (звено, соединяющее Англию с учеными в Европе). Опишу теперь мое краткое пребывание в другом, тоже старом, университетском городе Кембридже. Это более многолюдный и торговый пункт. В Оксфорде я не видал извозчиков и с воксала в гостиницу и обратно следовал пешком в сопровождении мальчишек-носильщиков; в Кембридже оказались такие же кэбы, как в Лондоне. Я приехал сюда поздно вечером и остановился в старинной гостинице Old Castle, где тотчас спустился в общую залу обедать. Даже в большом обществе и за общим столом можно заметить примерную религиозность англичан. Каждый из них, садясь за стол, благоговейно склоняет голову и шёпотом произносит молитву или, по крайней мере, молча сосредоточивается на несколько мгновений и мысленно обращается к Богу.
Общий обед уже кончился, но мне тотчас приготовили и подали обычные английские явства: яичницу с ветчиною, кровавый ростбиф и пуддинг. От супа я, конечно, отказался, потому что английские густые супы — это просто рвотное, после которого уже ничего не будешь есть. За обедом, сколько я мог заметить, англичане мало пьют вина или пива, но любят выпить по стакану джину с водою. Впрочем, необходимо заметить, что английская водка — джин — хороша и без воды.
На следующее утро я прежде всего отправился на почту сдать несколько писем и книг. В почтовых конторах служат почти исключительно молодые девушки, и надо удивляться их выносливости: конторы открыты от 7 ч. утра до 8 ч. вечера. Это должно быть весьма утомительно для почтовых барышень, но зато очень удобно для путешественников.
Кембриджская обсерватория находится не в самом городе, а в трех верстах от него, к северо-западу, на так называемой Madingly road. Дорогою я любовался чистотой и исправностью английских шоссе. Они окаймлены прекрасными липами и кленами, а владения по бокам отделены от дороги превосходными каменными или железными оградами с очень красивыми и иногда даже затейливыми калитками. По-видимому, железо тут ни по чём: даже отдельные поля того же владельца разграничены решетками из толстых железных прутьев. Обсерватория построена на возвышенной площадке вправо от дороги. Войдя в ворота и миновав не длинную, но парадную аллею, я очутился перед зданием, у которого не заметно было людей. Только спустя несколько минут я увидал садовника, перекапывающего какие-то гряды; этот садовник не замедлил проводить меня к молодому астроному Г. Ньюолю (Н. F. Newall), который временно заведовал обсерваторией впредь до прибытия уже назначенного сюда нового директора Боля. Хотя я, видимо, явился не вовремя и прервал сложные вычисления, но г. Ньюоль тотчас вызвался показать мне всё, что можно.
Прежде всего я осмотрел исторически-замечательный стенной круг, которым Чаллис в 40-х годах нынешнего века производил свои наблюдения для разыскания неизвестной еще тогда планеты Нептуна. В настоящее время главным инструментом для наблюдений служит меридианный круг Траутона и Симса, поставленный в 1870 г. Его объектив, работы Кука, имеет 8 дюймов в диаметре и фокусное расстояние в 9 футов. Самый круг имеет 3 фута в диаметре и отсчитывается 4-мя микроскопами. Очень хорошо здесь устроено освещение: одною небольшою лампочкой, при помощи системы призм и зеркал, освещается не только поле зрения трубы, но и все микроскопы. Для ослабления освещения поля, что необходимо при наблюдения слабых звезд, здесь употребляется просто красное стекло, вставленное снаружи между лампочкою и — осью инструмента. По четырем сторонам от инструмента поставлено четыре коллиматора: два на севере и юге, для вывода гнутия и азимута, и два на востоке и западе, для исследования правильности цапф. Этим превосходным меридианным кругом произведены между прочим наблюдения зоны звезд между склонениями +25° и +30° и определено положение 10 299 звезд. Инструмент приобретен и установлен на деньги (10 000 фунтов), пожертвованные какою-то богатою мисс — любительницею астрономии.
Краса и гордость Кембриджской обсерватории — это недавно поставленный огромный рефрактор Кука с объективом в 25 дюймов в диаметре. Он помещается в отдельной башне в обсерваторском саду и употребляется как для непосредственных наблюдений, так и для астрофотографии. Для перехода от непосредственных наблюдений к фотографированию необходимо лишь передвинуть окуляр при помощи остроумного механизма. Разность фокусных расстояний светлых и химических лучей составляет в этом рефракторе значительную величину 3/8 дюйма. Здесь я впервые увидал также особый стул для наблюдателя, приделанный к самой трубе, так что наблюдатель не должен передвигаться с места на место, а переносится механически, по мере вращения трубы часовым механизмом.
Кроме описанного нового рефрактора Кука с немецкою системой установки, обсерватория имеет еще два других рефрактора меньшей величины с английскою установкой, подобною виденной мною еще в Гринвиче. В заключение этого беглого обзора обсерватории нелишне прибавить, что она построена в 1820–24 гг., и первым её директором до 1827 года был Удхауз (Woodhouse). Затем последовательно были директорами Airy (1827–36), Challis — (1836–61) и Adams (1861–92). В настоящее время, как я заметил выше, сюда назначен Ball — бывший директор Дублинской — обсерватории.
Любезность г-на Ньюоля не ограничилась сопровождением меня по обсерватории; он вызвался съездить со мною еще и в самый Кембридж, чтобы показать и там всё достойное внимания. Между прочим дорогой он, по моей просьбе, объяснил историческое происхождение колледжей при университетах, которыми английские университеты так резко отличаются от университетов континента. Дело в том, что старейшие университеты Англии, именно Оксфордский и Кембриджский, были основаны еще в те времена, когда городская жизнь не походила на нынешнюю. Помещики и вообще зажиточные люди избегали городов и проживали в своих замках, в городах же ютились только торговцы и ремесленники, и притом в такой жалкой обстановке, что о принятии постояльцев-студентов нечего было и думать, особенно студентов — сыновей богатых лордов. Вот почему такие студенты, соединившись в общину, покупали или строили себе отдельный дом и жили в нём общею семьею, имея отдельные спальни и общие комнаты для трапез и занятий. Для бедных студентов подобные же общежития устраивались впоследствии самим университетом или на пожертвования короля и частных лиц. С течением времени такие общежития постепенно расширялись, обогащались и наконец обратились в величественные здания, которые составляют ныне красу Оксфорда и Кембриджа. Здесь каждый колледж представляет как бы отдельную крепость; по большей части это большое квадратное здание с огромным внутренним двором и единственными воротами. Часть двора обыкновенно занята тенистым садом, внутри которого построены еще отдельные здания: церкви, часовни и т. п. Всё это было выстроено и теперь поддерживается в древне-готическом стиле. Нельзя не сознаться, что самое пребывание в таких колледжах уже располагает к правильным и непрерывным занятиям.
Поделиться книгой: