Окна

Все время он твердил про эти качели, может, с детства у него что-то осталось, какое-то смутное воспоминание, или на семинаре говорили, только он все время твердил про эти качели.

Да у нас вообще ничего не было, не только качелей, — не было еще спортивных площадок, никаких площадок, ни грибов этих, и сам дом был подготовлен плохо: стены мазались, форточки не открывались, а дети, конечно, дрались перед сном Подушками, побелка осыпалась и стояла в комнатах как туман или дым. Так что с приездом детей Щеголев постепенно начал разбираться, что его должность не столько выдвижение, сколько подвох какой-то, только он не совсем еще понимал, за что; я представлял, как перед сном, лежа в постели, он тихо поругивает завроно, который рекомендовал его, и уже не преисполняется к нему благодарностью, а с ужасом думает, что предстоит еще торжественное открытие.

Все дни перед открытием готовили концерт, а я с ребятами постарше оборудовал спортплощадку на берегу, где было порядочно ровного места. Мы разметили волейбольную площадку, сделали яму для прыжков, отмерили на тропинке 100 метров, а главное, врыли столбы, обозначив футбольные ворота. Накануне открытия мы сложили костер, принесли несколько бревен, обложили их плавником, а в центр воткнули здоровый шест…

Проснувшись назавтра, я увидел в окно, что бухта вся белая. «Опять натолкало льду», — подумал я, но, присмотревшись, понял, что это облака отражаются в неподвижной воде. День выдался отличный.

Щеголев с утра бегал по лагерю, решил повесить еще несколько плакатов, и уже вельботы с родителями показались, а он все еще прибивал, и по мере того, как вельботы приближались, увеличивалась скорость прибивания.

Но открытие прошло удачно. Сначала мои поиграли в футбол (я судил!), потом зажгли костер, детишки дали концерт, родители посмеялись, похлопали — словом, все, как у людей. Тут и Щеголев ободрился.

Потом начались будни. Снова зарядили дожди. Каждый вечер на пятиминутке утверждали мы план на завтра, и каждое утро план этот ломался, потому что нельзя было никуда пойти. В конце концов мы стали утверждать два плана — один с поправкой на дождь.

Настольных игр у нас почти не было, да и комнаты специальной не было для игр, вожатые и воспитатели из сил выбивались, И дети были дикие — никогда еще не было у нас лагеря, и они привыкли к свободе там, в поселке. Вожатые тащили их собирать цветы, а им больше нравилось ловить бычков, убегать и, свесившись с дебаркадера, часами вглядываться в затененную причалом воду, где у самого дна таились страшные головастые чудовища с растопыренными перьями, лягушечьим брюхом, скользкой кожей и мерзким запахом — дорогие их сердцу бычки. Пришлось с этим смириться и даже сделать мероприятием, и каждое утро на линейке Щеголев (тут надо отдать ему должное) объявлял: кто ловить бычков — шаг вперед.

Мне-то было легче: футбол оказался попритягательнее, и как только дождь прекращался — обычно он шел с утра и до обеда или с обеда до вечера, — мы отправлялись играть. И тут я открыл в себе страсть к футболу. Никогда я в него не играл, ни во дворе у нас, ни в школе, а теперь проснулся во мне азарт, и каждый раз, труся впереди ребят на поле, я уже знал, что буду играть, гадал только, на какой минуте не смогу удержаться.

Лучшими игроками были, бесспорно, Волков и Цимбал, капитаны команд, да и остальных я разделил так, чтобы команды были равными по силе. И вот примерно на десятой минуте я свистел и говорил как можно небрежнее: «Поиграть и мне, что ли?» Мы производили небольшую перестановку, одного-двух игроков отсылали к противнику, и начиналось.

У Волкова была напористость, у Цымбала техника. Как он вел, сгорбившись над мячом, посылая его вперед несильными частыми толчками, так что мяч казался привязанным к его ноге, и вся защита кидалась к нему, а я в это время проходил по другому краю — у меня ничего не было, кроме удара, — он навешивал мне, и мы так хорошо, без слов поняли друг друга, что забили как-то мячей десять, всухую. Я все время чувствовал, что это не хорошо, непедагогично, но не мог удержаться. Волков нервничал, и когда мы забили очередной, что-то показалось ему не так, он вдруг подошел к своему другу Цымбалу и ударил его. Маленький Цымбал пошел куда-то в сторону, еще толкая перед собой на всякий случай мяч, гордо отвернувшись от всех, но все и так поняли, что он плачет.

Тут уж я должен был действовать как педагог, остановил игру, да она и сама расстроилась, и велел Волкову извиниться. Он уходил, не отвечая. «Волков!» — крикнул я и пошел за ним, он уходил, я ускорил шаг. «Волк! Волк!» — заорали ребята, и он, не оборачиваясь, понял, побежал. И тут я побежал тоже.

Мы бежали вдоль берега очень медленно, устали после игры и трудно было бежать по гальке. Вдруг не догоню, думал я, вот будет кино, и еще мне казалось, что где-то я уже это видел: физрук бежит за мальчишкой. Можно сказать, я и побежал-то потому, что был физрук, вот если бы я в этот момент был «русовед», я бы, конечно, ни за что не побежал. И когда я понял, что глупо бежать, остановиться уже нельзя было — скажут, не догнал.

Мы бежали долго, и когда мне начало казаться, что я вот-вот остановлюсь, выдохнусь, он перешел на шаг. Некоторое время мы шли рядом, ничего не говоря, не могли говорить.

— Я просто не хотел бежать, — сказал он, — а то бы вы нипочем не догнали.

Я все еще дышал. «Очень может быть, — подумал я. — Очень может быть».

— Извинись перед Цымбалом, — приказал я, отдышавшись.

— Не буду я, — сказал он.

— Извинишься.

Он вдруг всхлипнул.

— А Цымбалу я еще морду начищу, обязательно.

Бесполезно было настаивать, и виноват-то был я, — я это понимал, а он, может, не понимал, но мне казалось, чувствовал.

— Только попробуй, — сказал я.

— А что вы со мной сделаете?

— Сделаю!

— К Николай Петровичу сведете?

— Ни к какому Николаю Петровичу я тебя не поведу, я и сам с тобой справлюсь, — пообещал я.

— А что вы со мной сделаете? — настаивал он.

«А в самом деле, что я с ним сделаю?» — подумал я.

— Ну, вот что, Волков, — сказал я, — мне это надоело. Давай договоримся: в лагере никаких морд. Вернетесь в поселок — пожалуйста, чисть, сколько хочешь.

— И начищу, — мрачно подтвердил он.

— Правильно. Как только вельбот подойдет к тому берегу, сразу бросайся и чисть.

— Я тогда забуду, — догадался он.

— А я напомню.

Он засмеялся, так смешно показалось ему, что я напомню. Мы уже испытывали друг к другу нечто вроде симпатии.

— И вы забудете, — совсем развеселился он.

— Я запишу.

Я достал полевой дневник, подаренный мне Ивановым.

— Вот смотри, — сказал я. — «12.8. Напомнить Волкову, чтобы начистил Цымбалу морду, как вернемся в поселок». Договорились?

— Договорились, — сказал он.

Быстро отходишь с ними, я еще в школе заметил. Разозлишься иногда, думаешь: да пропади ты пропадом, возиться с тобой. Не хочешь учиться, не надо, а потом он что-то тебе ответил или вопрос задал, и ты оттаял, и снова надеешься на него, тянешь…

А Щеголев наш совсем заважничал с тех пор, как на открытии сошло все хорошо. Он больше не бегал по лагерю — все уже прибил, — зато теперь он повадился говорить речи. Два раза в день на линейке, утром и вечером. Для этого он изготовил специально два лозунга, прибил их справа и слева от трибуны, и содержание этих лозунгов являлось всякий раз его основными тезисами.

— Вот, — говорил он (жест вправо), — «Готовься к жизни трудовой: учись, изобретай и строй». Всегда перед вами, вот (жест влево): «Родина наша, под солнцем твоим учимся, строим, растем и творим».

А самое-то интересное, что во время речей он ухитрялся почесывать себе зад — не просто почесал, и все, — а заводил руки за спину и начинал любовно его оглаживать, в течение всей речи. Потом это стало уже признаком: Щеголев заложил руки за спину — сейчас будет говорить. Я передразнивал его, стоя сзади, и девочки наши первое время тихо умирали, а потом взмолились: да перестань хоть ты! — но я поймал себя на том, что не просто передразниваю, а не могу не передразнивать, вот напасть! Кончилось тем, что в день моего дежурства по лагерю я написал на него памфлет.

Все шло своим чередом, я разбудил детишек, сделал с ними зарядку, накормил, отправил кого куда, и вдруг хватился: а где же Щеголев?

— Спит, наверное, — сказали девочки.

— Как это — спит?

— Ночью караулит — днем спит. Он же ставку сторожа себе выпросил, ты что, не знал?

В конце дня дежурные писали в специальную тетрадь, как прошел день, куда ходили, что делали. «В 11.00 я пошел будить нашего начальника, — писал я. — И что вы думаете? Он встал и через пять минут бегал по лагерю с таким видом, будто… — Я не нашел подходящего сравнения и записал: — Меня восхищает та деловитость, с которой этот человек ничего не делает. Впрочем, это клевета. Он сторожит лагерь! Но это его дело. Меня же всегда интересовало, зачем он приехал на Север. Зачем он приехал на Север в таком возрасте. Север он полюбил, что ли? Не любил, не любил и — вдруг полюбил! А может, он бежал от несчастной любви? Или ушел из дому, как Лев Толстой?..

«Кто же вас гонит, — разошелся я. — Судьбы ли решение? Зависть ли тайная? Злоба ль открытая? Или на вас тяготит ПРЕСТУПЛЕНИЕ?! Нет, господа присяжные заседатели, не злоба, не зависть и не роковая страсть… а впрочем, вы сами можете спросить: он так любит бродить по ночам, нашими прекрасными белыми ночами, когда в голову приходят одни возвышенные мысли…»

Я уже лег спать, когда он прибежал ко мне. Он был бледен.

— Мальчик убежал, мальчик, — смог выговорить он.

А я уж подумал было, что он прочитал мой отчет и пришел требовать удовлетворения. Следом пришла вожатая, выяснилось, что Тыкку из 3-го отряда ушел в свой поселок, километров четырнадцать от нас к северу.

— Мальчик убежал. Надо же! Ай да мальчик, вот так молодец мальчик! — приговаривал я, собираясь.

Я обул резиновые сапоги и взял карабин — дал нам морзверокомбинат для походов, только ни одного похода еще не было, из-за дождей.

Я вышел из поселка и пошел вдоль берега моря на север, поднимаясь выше и выше по склону сопки. Земля была твердая и ровная, без кочек, и идти было приятно. Наверху мне попались выбеленные временем китовые ребра я позвонки, я думал, как они могли попасть сюда. «Видимо, тут раньше было море», — пришла мне в голову общая мысль, но потом я решил, что здесь были древние стойбища. Берег повышался чем дальше, тем больше, и когда я поднялся довольно высоко, то увидел, что далеко в море еще стоят сплошные льды.

Отдельные льдины плавали и у берега, они были причудливо вырезаны, некоторые с правильными отверстиями — все это напоминало собрание абстрактных скульптур. Иногда раздавался короткий шум — льдина не выдерживала и обрушивалась — я оборачивался, и такую льдину легко было отличить, она медленно покачивалась среди прочих, неподвижных. «Льды не исчезают летом», — подумал я, и что-то напомнило мне это сочетание: льды не исчезают — что-то затверженное давно и навсегда, школьное, когда я не учил, а сам учился.

«Льды не исчезают и не образуются вновь, — вспомнил я закон, — они просто уходят… куда? На Север, конечно! Они просто уходят летом на Север, — бормотал я, — а осенью приходят обратно. Не приходят — возвращаются». Это был закон сохранения льдов. Я почувствовал себя счастливым, что открыл его, и пока шел, повторил еще несколько раз в окончательном варианте и каждый раз чувствовал себя счастливым.

Я подошел к расселине и спустился в нее. На дне лежал снег, спрессованным могучим пластом, и слышно было, как под ним несется вода. Я перешел по снежному мосту, поднялся наверх и увидел обогреватель. Это была примета, что я прошел половину пути. Обогреватель стоял здесь для путника, застигнутого пургой, но сейчас был заброшен — крыша разобрана, и двери не было, а под полом жили еврашки. Завидев меня, они, коротко свистнув, разом опрокинулись в свои норы, и я успел только заметить рыжие, пушистые, как у белок, хвосты.

Я достал из рюкзака хлеб и банку тушенки, перекусил, а потом покурил, сидя на пороге, глядя на тундру в свете белой ночи, — в каком-то неживом свете. Это был полярный день, но в ночные часы он походил на день так же мало, как лампы дневного света на дневной свет. Вот и здесь горела скрытая, как на какой-то станции метро, лампа дневного света. Я попытался вспомнить название этой станции — такой длинной, что до конца ее обычно никто не добирался, и там можно было посидеть под грохот поездов совсем одному. И вдруг я осознал, что я и сейчас один, не только один, но и наедине с собой — впервые после долгого перерыва. За два года я как-то отвык от этого состояния и теперь насторожился, следил, не придет ли за ним всегда сопутствующее одиночеству, знакомое, полузабытое ощущение этой томительной грусти. Не пришло…

Дорога от обогревателя стала хуже, однообразнее. Теперь пошла низкая ровная тундра, вся в кочках, между которыми проступала вода. Я спустился поближе к берегу и пострелял немного в бакланов, они сидели на льдинах по нескольку штук в ряд и напоминали кувшины — высокие кувшины с узкими и длинными горлышками. Черные кувшины на белых подносах.

Впереди я видел большую острую сопку, цель моего пути, но идти до нее было часа полтора. «Когда идешь по тундре, — советовал Иванов, — самое лучшее, взять какую-нибудь идею и плодотворно ее разрабатывать». Я думал, почему не везло мне с моими рассказами. Может, потому, что я не умею писать о настоящем, а только о прошлом, и когда наступает мое время писать, то, что произошло, ни для кого уже не имеет значения. Все мои рассказы начинались словами «три года назад». Каждый раз «три года назад», а потом появляются все новые «три года назад», с которыми ты не справился, и этот срок все увеличивается, превращается в пять, десять лет назад и в один прекрасный момент обратится в ноль. Математика смерти. И ты не успеешь разделаться со всеми «три года назад»… Я размышлял об этом совершенно спокойно, так же спокойно, как диктовал на уроках из своих рассказов — фразы, столь полюбившиеся рецензентам, например: «Утки летели низко и быстро, а гуси медленно и очень высоко и перекликались гортанно и нежно». «Разберем это предложение», — говорил я…

Показался поселок. Несмотря на то, что была ночь, на берегу слышались голоса и стучал трактор. Я спустился в овраг, перебрался через речку, прыгая по камням, и вышел вдоль оврага к морю. Здесь разделывали моржей: всюду валялись головы с клыками, пласты мяса, снятые шкуры. Еще два моржа перекатывались в прибое, ласты их сваливались то в одну, то в другую сторону. Они казались живыми, только вода вокруг покраснела. Подъехал трактор, моржей зацепили тросом за клыки и стали выволакивать на берег. Мальчишки вскочили на ласты и поехали. Народу здесь было полно, и работа шла вовсю: женщины скребли шкуры, мужчины рассекали туши, старухи копались во внутренностях. Охотники — все они, несмотря на лето, были в кухлянках, зимних шапках и нерпичьих штанах — погрузились в вельботы, снова идти в море. Это была такая же, как у нас, страда — как уборка или сенокос. На меня почтя не обратили внимания. Один молодой чукча, ближе всех, оглянулся и сказал: «Етти». Я уже знал, что етти означало «пришел», и еще это означало «здравствуй».

— Етти, — сказал и я.

— Охотник? — спросил он, указывая на мой карабин.

Я сокрушенно покачал головой — здесь был настоящий Север, без обмана. Он засмеялся, с размаху всадил железный крюк в здоровый пласт мяса и поволок его к тракторным саням. Тут я увидел моего Тыкку. Он тоже заметил меня и прятался теперь за какого-то старика. Я подошел к ним и начал объяснять, что пришел за мальчиком. Старик спокойно смотрел на меня. Может, не понял? Я еще раз повторил, что мальчику надо вернуться. Тогда он посмотрел на Тыкку, и Тыкку что-то сердито сказал.

— Да, да, — закивал старик, — раз надо…

Я попытался объяснить, что не так: не надо, а наоборот, это хорошо — лагерь, много ребят, играют, и из Провидения специально привезли свежую картошку и яблоки.

— Этки, плохо, там скучно, — сказал Тыкку.

— И-и, раз надо, — повторил старик.

— Будет хорошая погода — пойдем в поход, — сказал я, стараясь говорить так же кратко.

Тыкку молчал.

— По дороге постреляем из карабина, — еще сказал я.

Он посмотрел на мой карабин, как бы сомневаясь, настоящий ли, может ли у меня вообще быть настоящий карабин, и тогда я сунул руку в карман и вытащил горсть патронов, блестящих, острых, как маленькие снаряды.

— Ладно, — наконец согласился он, — только посмотрим еще моржей…

Когда мы вернулись, Щеголев не подошел, мелькал где-то в стороне, и я сначала не сообразил, а потом вспомнил про свой отчет. Девочки рассказали, что он звонил в роно, кричал: «Я или он!»

— Он, конечно, он, — вставил я, — ему должность физрука нужна.

Но зав наш обошелся с ним сурово: «Вам доверили руководить, — сказал он, — вот и руководите».

Закрытие лагеря было не столь торжественным. Костер из-за дождя пришлось отменить, концерт, правда, дали, — в столовой, и последнюю линейку провели в коридоре. Щеголев объявил, что «часть детей, лучших по всем показателям, будет занесена в книгу Почета навечно!». На этот раз он не почесывал зад, не мог, потому что руки у него были заняты добротным, увесистым фолиантом. Он потряс нм и еще раз, для убедительности, прокричал: «Навечно!» Я содрогнулся. Ну и выраженьица у него. На первой пятиминутке он, помнится, сказал: «Сумма детей налицо», теперь вот «навечно». Хотел бы я услышать его на уроке.

Пришли вельботы, всем детям не хватило места, и те, кто остался, заволновались. Некоторые даже заплакали, как ни внушали им, что за ними сейчас вернутся. Но тут подошел сейнер и забрал всех. Они толпились на палубе такие довольные, такие радостные, что мне стало не по себе. Мы еще остались на несколько дней, приводили лагерь в порядок. Перед отъездом мы собрались отметить это событие. Щеголев отказался.

— Как можно, — заявил он. — В здании лагеря!

— Но ведь «сумма детей» отсутствует полностью, — возразил я.

— И вам не советую, — повторил он.

«Ну, и черт с тобой», — мысленно произнес я. Все были только рады.

В конце августа прилетел Иванов. Пароходы давно разгрузились, груз оприходовали, и в магазине было полно вина. Мы набрали бутылок десять «Червоне мицне» и несли их, как дрова, в охапке. За столом с ребятами было сказано много остроумных вещей — жаль, что позабываешь такие вещи. Да тут не важно, что сказано, важно, как — тут, главное, настроение, и настроение у всех было отличное, пока не появился откуда-то журналист.

— Вот уж с кем бы… — начал я, но Иванов и бровью не повел, налил ему и продолжал рассказывать, как в тундре подкрадывался с кинокамерой к журавлям. Он ко всему был еще и кинолюбитель. Сначала журналист задрался — как же, какой-то дилетант посягает почти на его область, — но Иванов быстренько сделал его в специальном вопросе, и сразу он стал дружелюбен, и я знал: сейчас он начнет хаять свою работу, а потом лезть в душу.

— За тех, кто в поле, — сказал журналист. — Удачно съездили? — спросил он.

Иванов взялся было объяснить свою идею, и журналист даже закусывать перестал. Тогда я не выдержал. Я дал себе слово не связываться, но тут не выдержал.

— Что ты ему рассказываешь? — перебил я. — Не это ему надо. Журналистский метод какой: нашел кость — восстановил скелет. Нашел кость мухи — сделал скелет слона. Вот и брось ему кость, — заводил я.

— Кстати, о костях, — мирно сказал Иванов. — На побережье нашли скелет в старых шурфах: в черепе дыра и винчестерная пуля… Американцы там когда-то копались, — пояснил он.

— Вот это кость! — одобрительно вскричал я. — Слушай, Иванов! Возьми меня к себе рабочим? На будущее лето, а?

— Зачем тебе, зачем? — ввязался журналист.

Была в нем какая-то постоянная нервность и раздражение, может, он тоже был неудавшимся писателем. Неудачники очень хорошо чувствуют друг друга. Может, он тоже пытался победить в себе эту неудовлетворенность, и не победил, а я побеждал — и теперь он чувствовал это и потому раздражался. Работа у него была такая, что ему трудно было победить… Я посмотрел на него. Он был уже заметно пьян.

— Пить ты не умеешь, — сказал я. — Но драться, надеюсь, ты умеешь?

— И драться я не умею, — он глядел на меня с ненавистью, — и драться я не умею, но если ты меня ударишь, я тебя просто зарежу.

— Брек, — объявил Иванов, вытягивая между нами руки. — Разные весовые категории. — А в самом деле, зачем? — засмеялся он.