Помоги проекту - поделись книгой:
В течение 1974 г. в сфере валютных отношений соотношение сил между США, с одной стороны, и остальными развитыми капиталистическими странами, с другой, — существенно изменилось по сравнению с 1970— 1973 гг. Необходимо иметь в виду, что США в значительно меньшей степени зависят от импорта нефти, нежели западноевропейские страны и Япония. За счет импорта США покрывали только 15% в 1963 г. и 35% в 1973 г. всей потребляемой в стране нефти, тогда как в западноевропейских странах и в Японии эта доля составляла в 1973 г. почти 80%. Поэтому энергетический, нефтяной кризис, разразившийся в конце 1973 г., значительно слабее ударил по США, чем по другим промышленно развитым странам. Кроме того, в итоге двукратной девальвации доллара на 15% американские товары заметно подешевели на внешних рынках, а западноевропейские и японские, наоборот, подорожали вследствие ревальвации их валют. Пользуясь тем, что внешнеторговые позиции в США укрепились, американские фирмы приступили к широкому демпингу в Западной Европе и Японии, т. е. сбыту своих товаров по бросовым ценам. В результате этого и валютные позиции в США заметно укрепились по сравнению с позициями Западной Европы и Японии. Компании и банки Западной Европы и Японии, располагая долларовыми запасами примерно в 100 млрд., ответили на «долларовый демпинг» реэкспортом в США девальвированных долларов, стараясь прибрать к рукам крупные пакеты акций американских компаний, целые компании и даже корпорации. В ответ на это нашествие капитала из Старого Света американский конгресс в спешном порядке приступил к возведению барьеров на пути репатриации долларов. Началась новая фаза конфронтации между США и Западной Европой.
Следует отметить, что между странами Западной Европы и внутри Европейского экономического сообщества происходит постоянная экономическая борьба. 21 января 1974 г. Франция объявила о своем выходе из Европейского валютного блока, который был создан в 1973 г., и установила независимо плавающий курс франка по отношению ко всем другим валютам, в том числе стран ЕЭС. Этой мерой Франция нанесла тяжелый удар «европейской солидарности» и показала беспочвенность надежд на создание задуманного «европейского экономического и валютного союза».
Через 3 месяца, 30 апреля 1974 г., Италия, находясь на грани национального банкротства, ввела резкие ограничений на импорт, в том числе из стран ЕЭС. Это решение Италии подорвало то единственно реальное, что имелось в. ЕЭС, — таможенный союз девяти западноевропейских стран.
С помощью средств государственно-монополистического регулирования правящие круги Запада безуспешно пытаются обуздать стихийные силы капиталистической экономики. Чрезвычайные меры, с помощью которых монополии и их ставленники надеются выбраться из кризиса, направлены своим острием против трудящихся.
Сплачиваясь вокруг рабочего класса — главного противника власти капитала и центра притяжения всех антимонополистических сил, — трудящиеся дают все более решительный отпор проискам реакционных сил, стоящих на страже интересов финансовой олигархии и государственно-монополистической системы.
В 12-й главе Пезенти вновь возвращается к проблемам макроэкономики. Он подвергает критике кейнсианскую концепцию задач макроэкономического анализа (обеспечение «полной занятости» и «темпа» ежегодного прироста дохода).
Но главное внимание в данной главе уделяется анализу соотношения политэкономии с другими науками, и в частности с математикой. Для отношения Пезенти к эконометрике и экономической кибернетике характерно, с одной стороны, признание полезности использования математического инструментария в экономических исследованиях, а с другой — критика попыток буржуазных ученых отменить качественный анализ, заменить эконометрикой и кибернетикой политическую экономию, которая «изучает отношение между людьми, между классами общества».
Следующая глава посвящена характеристике национального дохода. Пезенти разбирает многочисленные определения национального дохода, дававшиеся в прошлом или даваемые в настоящее время представителями различных школ и направлений буржуазной политэкономии. Среди последних он выделяет две крупные «концептуальные» группы — объективистскую (представители классической политэкономии и их последователи) и субъективистскую, куда он включает наряду с маржиналистами другие современные экономические школы.
Пезенти подвергает критике буржуазные концепции. В отношении «объективистов» он приводит ряд положений К. Маркса, который подверг глубокому анализу взгляды Смита и Рикардо по данному вопросу.
Основная критика относится к субъективистским концепциям, которые в наибольшей степени распространены в настоящее время.
Пезенти продолжает анализ соотношения между различными формами, в которых выступает национальный доход на всех стадиях своего движения.
Анализ структурных взаимозависимостей приводит автора к характеристике основ балансоведения народного хозяйства. Пезенти излагает историю появления балансового метода как основы техники планирования, используя отдельные работы советских, американских и итальянских экономистов. Основное внимание при этом Пезенти уделяет характеристике балансовых таблиц В. Леонтьева и методов линейного программирования, впервые разработанных советским экономистом-математиком Л. В. Канторовичем еще до второй мировой войны (см.
От характеристики концептуальных и аналитических инструментов Пезенти переходит к показу экономической политики в рамках так называемой экономики «полной занятости».
Первоначально Пезенти показывает историческую эволюцию основных буржуазных экономических доктрин, начиная с классиков, объявлявших высшей целью общества максимальное производство «чистого дохода» (т. е. прибавочной стоимости), и кончая Кейнсом и его последователями, расширившими цели экономических механизмов до «валового дохода» и обеспечения «полной занятости».
Объясняя феномен так называемой «кейнсианской революции», Пезенти указывает на углубление противоречий капитализма в эпоху его общего кризиса, «великий страх», порожденный депрессией 30-х годов, рост неустойчивости всей капиталистической системы.
Именно в этих условиях безработица стала политической проблемой, и многие буржуазные ученые предприняли усилия для разработки теории занятости. Так появилась теория мультипликатора, согласно которой начальное увеличение инвестиций создает «первичную» занятость для рабочих, занятых непосредственно на данном производстве. Расходы этих рабочих обеспечивают «вторичную занятость» в отраслях, производящих потребительские товары. Соотношение между общим и первичным увеличением занятости и составляет так называемый «мультипликатор занятости».
Пезенти подробно анализирует работы отдельных буржуазных авторов, посвященные эффекту мультипликатора. Концепция мультипликатора была в дальнейшем распространена на другие экономические отношения (общий мультипликатор) и рассматривалась как в статическом, так и динамическом аспектах.
С понятием мультипликатора тесно связан принцип акселерации, к характеристике которого затем переходит Пезенти. Акселератор показывает отношение между приростом спроса как на потребительские товары, так и на средства производства и приростом инвестиций, увеличивающих мощности для производства этих товаров.
Далее анализируются два выработанных Кейнсом понятия — склонность к потреблению и склонность к сбережению, — предназначенных выразить движение таких переменных величин, как объем потребления, сбережения и размер дохода. Пезенти разбирает различные варианты соотношения этих величин, описывает влияние на них со стороны нормы процента и спроса на деньги, влияние нормы процента на инвестиции.
Анализ отдельных понятий и категорий позволяет Пезенти перейти к изложению основного содержания теоретической системы Кейнса и его школы.
Отправным пунктом для теории Кейнса, как это отмечает Пезенти, является признание постоянных диспропорций в капиталистической экономике. «Полная занятость» факторов производства и равновесие в этом смысле рассматриваются скорее как исключение. А задача теории определяется как разработка средств своего рода врачевания больного организма.
Для восстановления равновесия, по мнению Кейнса, нет другого средства, кроме вмешательства государства. Теория Кейнса, говорит Пезенти, — «это первое создание теории государственно-монополистического капитализма, как он понимается с точки зрения буржуазии».
С другой стороны, Пезенти показывает и критику ряда положений кейнсианства в работах новейших буржуазных авторов — Мюрдаля, Робертсона и других.
В заключение главы Пезенти подвергает критике общую теорию Кейнса, подчеркивая, что она абстрагируется от многих коренных условий экономической деятельности человеческого общества. Кейнс извращает классовую природу капиталистического накопления и потребления в условиях капитализма. Кейнсианство представляет собой апологетику капиталистического общества. «Эти рекомендации, — говорит Пезенти, — могут действовать как успокаивающее средство и в то же самое время как стимулятор, но они не могут вскрыть причин смертельной болезни, которой теперь уже заражено все капиталистическое общество, и тем более не могут рекомендовать лекарства для избавления капитализма от...смерти» (т. II, стр. 313—314).
Заключительная глава II тома исследования Пезенти посвящена характеристике современного этапа развития буржуазных экономических теорий.
В условиях общего кризиса капитализма и развития социализма для капиталистических стран уже было недостаточно ставить перед собой задачу достижения просто «стабильности», на что были нацелены теории Кейнса и его последователей. Отныне требуется «стабильность в прогрессе».
Не следует также забывать и о другом новом важном элементе международной ситуации, обусловленном освободительной борьбой зависимых стран. Новые освободившиеся страны, ставшие на путь независимого социально-экономического развития, также стремились к быстрым темпам роста.
Все это обусловило появление в буржуазной экономической науке нового направления — теории экономического роста, — которое развивалось на старой основе вульгарной политэкономии, использовало многие положения кейнсианства, пыталось конструировать модели роста, разрабатывало комплексные рекомендации для осуществления экономической политики с использованием разнообразных факторов развития.
Пезенти подробно рассматривает некоторые из этих моделей (модель Харрода—Домара, формулу Калецкого и другие). Давая качественную оценку этим моделям, Пезенти подчеркивает, что они, будучи слишком комплексными, имеют мало значения для капиталистической экономики. «Такие модели... не могут разрешить основной проблемы, которая в рамках капиталистической экономики... носит по-прежнему методологический, а следовательно, политический характер» (т. II, стр. 333).
«Однако модели, — заключает Пезенти главу, а с нею и все исследование, — служат, хотя иногда и невольно, еще одним свидетельством того факта, что не только в объективном развитии производительных сил, но также и субъективно, в борющихся социальных силах и в сознании ученых, зреет требование перехода к рациональной экономической системе, т. е. к социализму, для достижения которого ныне существуют все необходимые инструменты экономического руководства» (т. II, стр. 336). II том заканчивается обширными приложениями.
Приложения содержат развернутую характеристику краткосрочных макроэкономических моделей (классической модели, упрощенной модели Кейнса, полной модели Кейнса и других). В качестве приложений вынесены также дополнительные материалы, посвященные характеристике инфляции, экономического цикла, теорий роста и некоторых других вопросов.
В заключение нам остается еще раз подчеркнуть фундаментальный характер исследований итальянского марксиста, предлагаемых ныне вниманию советского читателя.
В силу широты предпринятых исследований, конечно, не все затрагиваемые проблемы изучены достаточно глубоко. Но автор и не ставил перед собою задачу углубленного исследования всех проблем политической экономии капитализма. Он стремился к максимально возможной популяризации изложения, с тем чтобы сделать книгу доступной широкому читателю.
Необходимо подчеркнуть также еще раз новизну ряда положений, выдвигаемых в исследованиях. Этому способствует общая нацеленность автора на раскрытие механизмов функционирования и противоречий мирового капитализма в том виде, как он существует в настоящее время. Обобщая огромный фактический материал, относящийся к развитию современного капитализма, Пезенти формулирует положения, которые в отдельных случаях не могут не носить дискуссионного характера. Наличие таких положений является не столько недостатком, сколько заслугой автора, еще раз демонстрирующего тем самым творческий характер марксистско-ленинского учения и исследований марксистов. Мы уверены, что дискуссии по таким проблемам, как историческое место государственно-монополистического капитализма, и некоторым другим, в которые вносит свой вклад итальянский ученый, способствуют дальнейшему углублению марксистско-ленинского анализа экономических проблем капитализма. Интересной особенностью работы Пезенти является попытка применить математические методы в политэкономическом исследовании. Соединение теоретического анализа политэкономических проблем с математическими методами не является простой задачей. Поэтому модели и другой математический материал, содержащийся в отдельных главах и приложениях к работе Пезенти, необходимо рассматривать лишь как одну из попыток решения этой задачи. К тому же иногда в этих разделах автором ставилась лишь ограниченная, чисто информационная задача.
Если же говорить об основной задаче, которую поставил перед исследованием автор, а именно о раскрытии глубоких противоречий капитализма, преходящем характере и исторической обреченности последнего эксплуататорского строя и роста объективных и субъективных предпосылок всемирной победы социализма, то эта задача выполнена итальянским марксистом успешно.
Работа Пезенти еще раз демонстрирует огромное значение марксизма-ленинизма, который впервые в истории открыл перед рабочим классом, перед всеми трудящимися перспективу уничтожения экономических, социальных и политических антагонизмов путем революционного перехода к социализму и коммунизму, когда в центре всего становится человек, его благо, его всестороннее, гармоничное развитие.
Исследование итальянского коммуниста вносит свой вклад в борьбу прогрессивных сил Италии и всех стран за победу дела мира, демократии и социализма во всем мире.
Часть I. ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ
ГЛАВА 1. МЕТОД И ПРЕДМЕТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ
Нет ничего неожиданного в том, что мы начинаем с выяснения методологии изучения политической экономии как науки в целом, а следовательно, и методологии изучения отдельных экономических явлений.
Это необходимо как с принципиальной, так и с практической точек зрения.
Цель научного исследования состоит в том, чтобы начав с тщательного анализа отдельных явлений прийти к выявлению связей, существующих между ними, к познанию действительности в ее глубоком единстве и постоянном обновлении. Подобного результата нельзя достичь без соответствующего метода исследования, берущего на вооружение все инструменты, которые мышление человека смогло выработать в ходе своего развития.
Это требование предъявляется ко всем наукам, но его легче удовлетворить, когда дело касается научной систематизации явлений в области физической структуры вселенной или физического строения человеческого организма.
Конечно, и в этих областях исследования в силу глубокого единства человеческих знаний методология, т. е. общий подход к изучению явлений, единое понимание действительности, или философия, всегда были связаны с общим развитием мысли, т. е. всегда были выражением уровня, которого это развитие достигло в наиболее общих аспектах понимания жизни и места человека во вселенной. Не раз в прошлом господствующая идеологическая структура и следовавшая за ней методология, используемая в данный исторический момент, приходили в яростные столкновения с научными результатами, достигнутыми к этому времени на пути объективных научных исследований, т. е. фактическим уровнем знаний человека и степенью овладения им реальностью.
Достаточно напомнить яркий пример Галилея. Менее известны аналогичные случаи, когда периодически предавались анафеме исследования в естественных науках, особенно когда они касались строения человеческого организма. И все же в настоящее время в естественных науках поиски истины, движения к знанию более свободны, меньше подвергаются нападкам, менее связаны идеологическими оковами, хотя по-прежнему зависят от уровня развития научного мышления в конкретном обществе, в котором ведутся эти исследования, и от развития технических знаний. Это происходит в результате того, что явления природы, составляющие предмет их исследования, носят отчетливее выраженный объективный характер, а их познание практически полезно для человека вообще, независимо от той социальной среды, в которой он живет.
Вот почему при чтении физического или медицинского трактата можно заметить, что рассуждения о
Иначе обстоит дело в науках, изучающих историю деятельности человека, историю его организации в конкретные социальные формы, историю отношений, складывающихся и развивающихся между людьми, т. е. в так называемых общественных науках.
Здесь беспристрастное исследование, понимание реальности в ее прошлом и настоящем развитии, поиск объективных законов, которым подчиняется это развитие, особенно затруднены, поскольку на них воздействуют социальная структура, предрассудки, и поныне нередко создающие прямые препятствия на их пути. Так мистифицируется действительность.
Сказанное выше особенно относится к политической экономии, которая изучает наиболее важные из человеческих отношений — отношения, существующие между людьми в производстве благ, необходимых для жизни и развития человеческого общества. До сих пор эти отношения, как известно, были не отношениями добровольного сотрудничества между людьми на основе равенства, а отношениями господства одной социальной группы или одного класса над другими.
Поэтому понятно, что возникли и стали преобладать формы мистификации, основанные на утверждении, что специфические, исторически определенные производственные отношения, составляющие предмет исследования, соответствуют «божественному», «естественному» порядку вещей. Следовательно, не только сами эти отношения являются необходимыми, но и система, которую они образуют, рациональна, единственно возможна или, во всяком случае, имеет превосходство над всякой другой. Ясно, что на такую позицию не может стать подлинно научная мысль, и что сегодня она явно контрастирует с позицией историзма и диалектики, утвердившихся в других областях знания. Стремясь защитить эту позицию, ее пытались прикрыть фальшивой объективностью, фальшивой формальной логикой, основанной на априористических предпосылках идеалистического характера. В поисках формального логического совершенства этой позиции использовали эмпирический скептицизм, замаскированный наиболее абстрактным и трудным специальным языком.
Вот почему выяснение методологических позиций, существующих сегодня в изучении политической экономии, является предварительным условием для перехода к подлинно научной методологии, которая может привести к пониманию действительности в ее существовании и развитии, к открытию законов, которым она подчиняется, к выявлению взаимосвязи различных явлений.
Откроем любой учебник политической экономии, используемый в итальянских или других университетах. В них иногда можно найти горячие дискуссии о
Даже в том случае, когда методологический подход лишь подразумевается, т. е. четко не формулируется и политически не заостряется, он тем не менее всегда существует, с большей или меньшей степенью логической связи, и проявляется в трактовках отдельных экономических проблем. Можно сказать, что обсуждение методологических предпосылок выдвигается на первый план в моменты глубоких социальных изменений, а следовательно, и кризисов научной систематизации: так было в начале эры капитализма, в 70-х годах XIX в. и в последующие годы. Сегодня и в Италии дискуссии о
Я не имею намерения чрезмерно подробно останавливаться здесь на аргументации вышесказанного. Однако необходимо отметить, что современная экономическая мысль западного мира в настоящее время, в большей или меньшей степени, находится под воздействием трех различных типов методологического подхода, даже когда принадлежность к конкретным школам формально и не признают. В общем виде их можно определить следующим образом: подход с позиций субъективного идеализма, с позиций идеалистического рационализма и с позиций неопозитивистского эмпиризма и скептицизма. Сегодня, не в пример прошлому, больше не существует четкой дифференциации между этими различными направлениями, чаще всего они сливаются воедино. Однако читателю полезно знать их отличительные черты и уметь подразделять различные толкования политической экономии в зависимости от этих основных методологических позиций.
Субъективистский подход
Хотя сегодня субъективно-идеалистическое направление и находится в упадке, в официальной учебной литературе оно еще преобладает, по крайней мере в Италии.
В соответствии с этим подходом политическая экономия представляет собой науку о человеческой деятельности, определяемой ограниченностью ресурсов (редкостью благ) и неограниченностью потребностей, удовлетворение которых является целью этой человеческой деятельности. Экономика становится, таким образом,
Это определение экономики — возможно и не в точно такой формулировке, но такое же по смыслу — встречается в учебниках Папи, Фанно, Аморозо, Брешиан-Туррони, а также в учебниках более современных и более подверженных новым веяниям авторов, таких, как Ди Феницио и Вито, и в более доступной и современной форме у Грациани. Оно получило наиболее полное толкование в известной книге Роббинса о природе и значении экономической науки.[6]
При таком подходе в качестве исходного пункта анализа экономических фактов берется «хозяйствующий субъект», воздействующий своим выбором на окружающий мир. Без сомнения, это — идеалистический подход, поскольку такой «хозяйствующий субъект» в окружающем мире находит лишь ограничения своей деятельности, но абсолютно независим от этого мира. Следовательно, положение этого субъекта в пространстве и во времени не определено, он неизменен, свободен и суверенен в рамках выдвинутой гипотезы. Таким образом, рассматривается поведение этого субъекта как производителя или как потребителя в различных гипотетических ситуациях, а существующая система дана в качестве исходного пункта. Иногда не только социальная система, но даже система цен берется в качестве не конечного, а исходного пункта.
У этих авторов субъективистский подход играет существенную роль в научном построении. Для них, по сути дела, сохраняют значение давнее утверждение Бем-Баверка: «Экономическая наука, которая не развивает теорию субъективной стоимости, висит в воздухе» и соответствующий тезис Моргенштерна: «Должно существовать общее согласие, вытекающее из редкости благ. Только при этом может возникнуть стоимость. Условие прямой связи с субъектом не может быть нарушено».
Субъективистская теория стоимости получила развитие. Она возникла в тесной связи с предпосылками теории полезности благ. Джевонс, профессор логики и политической экономии в колледже Оуэна в Манчестере, утверждал, что «стоимость всецело зависит от полезности», и прямо ссылался на Бентама. В это же время Менгер и австрийские теоретики развивали теорию школы «предельной полезности» несколько отклоняясь от философского подхода, понимали полезность, во всяком случае рациональность поведения человека, в гедонистическом смысле. В этот период было создано и понятие
Даже с учетом последующей эволюции и трансформации идеологической базой подобного подхода оставался субъективный идеализм: и в паретианской формулировке общей взаимозависимости, и в более поздней неопозитивистской трактовке.
В самом деле, в этом подходе существенно то, что субъекту экономической деятельности приписывается недифференцированное и суверенное «я», рассматриваемое вне и над социальной средой, в которой он живет. И эта концепция сохраняется, несмотря на все эволюции, которые претерпела субъективистская теория. Таким образом, было создано недифференцированное понятие хозяйствующего субъекта, которое имеет чисто формальные связи с более широкими экономическими категориями, такими, как заработная плата, прибыль, производство, потребление.
Фактически из этой концепции вытекает равенство положения «предпринимателя» и «рабочего» и даже безработного в сфере «потребления». В сфере же производства все превращается в «факторы производства», которые хозяйствующий субъект, выступающий в роли предпринимателя, избирает в соответствии с законом заменяемости одного фактора другим.
Посмотрим, как на этой идеологической основе была построена экономическая теория, исходящая из понятий «количества» и «предельности».
Что касается нас, итальянцев, то в девятисотых годах происходили оживленные дискуссии по вопросам методологии субъективизма; большой вклад в философское толкование экономических понятий внес Кроче.[7]
Кроче, как известно, установил четкое различие между философией и другими науками, между понятием чистым и понятием эмпирическим, или псевдопонятием. Для Кроче все науки представляли собой не что иное, как сооружения из псевдопонятий, или эмпирических и представительствующих понятий. Даже если они «и не являются только так называемой эмпирической стадией соответствующих философских дисциплин, они остаются и всегда будут оставаться рядом с этими дисциплинами, потому что и те и другие выполняют функции не заменяемые и не могут воспринять их друг от друга».
Из этой концепции «автономии», низводящей науки в низшую сферу, где невозможно «диалектическое развитие», вытекает позиция скептицизма, которая затем перейдет в эмпиризм и неопозитивизм. У Кроче, во всяком случае, из нее выводится произвольный и тавтологический характер экономических законов.
Как бы то ни было тот факт, что Кроче отличал «практическую деятельность духа» от теоретической и выделял две формы практической деятельности духа, одна из которых «утилитария, или экономика», дал (хотя Кроче и отрицал это) собственно философскую основу «теории выбора» — субъективный идеализм в области экономики, в его современной форме, сублимированной и очищенной от каких-либо остатков утилитаризма в гедонистическом смысле. Кроче говорил еще в 1900 г., что если экономическое явление понимается как выбор, то это явление относится к области практической деятельности, воли. О происхождении этого подхода иногда упоминается, а часто лишь подразумевается в некоторых итальянских учебниках: он присутствует в них в скрытом виде, даже если авторы не полностью осознали его, по причине незнания или непонимания прямых его истоков.
Последствия такого подхода к научной систематизации экономических явлений станут более ясны читателям в ходе дальнейшего изложения. Однако целесообразно здесь же подвергнуть критике как философский аспект этого подхода, так и его практические выводы, т. е. его использование в развитии знаний и в практической деятельности.
На основе этого подхода фактически утверждали, что можно создать науку, которая имела бы ценность независимо от времени и какой-либо социальной формы, а также предлагали изменить старое название «политическая экономия» на «экономику» или «чистую экономию». Но уже в этом заключена логическая ошибка. На самом деле таким путем либо укореняется тавтология, лишенная конкретного смысла, либо должны быть приняты без попыток научного анализа и считаться неизменными фактические условия, при которых развертывается экономическая деятельность.
В действительности хозяйствующий субъект независимо от того, является ли он
С позиций экономического субъективизма определенный рынок становится предпосылкой, но именно в этом заключена ошибка: субъективизм, в частности, несклонен к поискам экономических законов. Какова бы ни была психологическая основа и логическая эволюция субъективизма в своем практическом применении он всегда исходит из теории «предельной полезности», даже там, где посредством неопозитивистской теории «обнаруженных предпочтений» субъективизм пытается устранить понятие полезности. Он основывается на двух взаимосвязанных понятиях — полезности и потребности, при этом вводится количественная определенность понятия полезности в смысле, который делает это понятие функцией количества. Из этой функции в соответствии с задачами «теории выбора» вытекают теоремы равенства предельных полезностей в отношении процесса потребления и «предельной производительности факторов производства» в отношении процесса производства.
Таким образом, с философской точки зрения эта позиция восходит к избитому теоретическому притязанию. Ведь оценка полезности товара предполагает знание его цены потребителем, возможность выбора и наличие дохода, находящегося в распоряжении потребителя.
Цена предполагает существование общества, разделение труда, возникновение денег, распределение общественного продукта. Если не рассматривать пока категории денег, оценка полезности и выбор предполагают знание наличного количества данного блага, определенное положение хозяйствующего субъекта в обществе и т. д. До того как сложилась экономическая структура и структура цен, невозможно произвести оценку полезности, оценку стоимости, выбор.
Действительно, при внимательном изучении университетских учебников, которые еще не так давно явно преобладали, обнаруживается, что в них никогда не давался анализ капиталистической системы в ее совокупности, анализ, вскрывающий в ней общие законы, т. е. законы, присущие всей системе в целом. Для субъективистского учения капиталистическая система является чем-то данным, неоспоримым исходным пунктом. Следовательно, единственным объектом экономического анализа является поведение субъекта экономики внутри этой системы производства и распределение общественного продукта. Субъективистов интересует уже не «политическая экономия», а «экономика». Естественно, что «абстрактная наука», вытекающая из такого анализа, с научной точки зрения не интересует более ни студента, ни ученого, а также мало пригодна для практических целей «ведения дел».
Студенту не нужно посещать университет для того, чтобы узнать о свободе выбора среди различных возможностей, которые ему представляются. Он прекрасно знает, что самоубийца волен выбирать способ покончить с собой, заключенный волен выбирать, будет ли он прохаживаться по камере или пребывать в неподвижности, а человек без крыши над головой сам решит, будет ли он спать под мостом или у подножия памятника Гарибальди. Он также отлично знает, что если ему предстоит выбрать один из видов деятельности, то он выберет наиболее приятную и выгодную работу. Студент и без посещения университета уяснит, что пятая ложка супа, как учат до сих пор в некоторых университетах, дает меньшее удовлетворение, чем первая, и что с пятидесятой ложкой полезность супа исчерпывает себя; студент знает также, что если пищу глотать не прожевывая, то полезность ее становится отрицательной; ему точно так же не нужно учиться тому, как истратить десять тысяч лир, лежащие у него в кармане.
И капиталист, без всяких уроков политической экономии, знает, что он должен соединить различные факторы производства таким образом, чтобы получить максимум продукта при минимальной стоимости, знает и другие подобные премудрости.
Студент хочет знать, почему у него в кармане десять, а не сто тысяч лир, почему закончив университет он ищет работу и не находит ее. Капиталист хочет знать, почему он имеет капитал именно такой величины, почему ему отказано в кредите, почему он обнаруживает перед собой промышленного гиганта, мешающего ему выбрать такой способ вложения капитала, какой он считал бы наилучшим.
Следовательно, люди хотят знать, каково их социальное положение в обществе и существуют ли объективные законы, определяющие это положение. Безработный хотел бы знать, почему в этом обществе он не находит работы; рабочий — почему в обществе, где он живет, он занимает подчиненное положение, от которого не может избавиться; а тот же самый предприниматель желал бы знать не то, как он поступает, имея перед собой рыночную цену, а как возникает эта цена, эта структура цен. Без ответа на эти вопросы наука не дает понимания действительности и до определенной степени не служит даже достижению практических целей.
Если мы будем применять принципы экономического субъективизма в соответствии с известными постулатами субъективного идеализма — стоящего над всем «я», мира в себе, не связанного с другими субъектами (напомним знаменитые слова Уикстида об «отсутствии мостов» между различными субъектами), то мы придем к невероятным утверждениям. Поистине поражает тот факт, что еще в 1933 г. Моргенштерн мог утверждать: «Если экономический субъект обладает в качестве средства производства только своим трудом, он будет трудиться до тех пор, пока его труд, или негативная полезность, представленная трудом, не станет равной позитивной полезности, представленной благом, которое ему нужно получить».[9] И это было написано в то время, когда миллионы безработных насчитывались в Германии и сотни тысяч — в Австрии (так же как сегодня сотни и сотни тысяч безработных — в Италии). Попробуйте-ка объяснить этим безработным теорию выбора!
Впрочем, попытайтесь представить себе рабочего, который, проработав 3 ч. 40 мин, заявляет: «Хватит, мои трудовые усилия равны полезности блага, которое я получаю. Значит, я могу идти». И какой студент набрался бы смелости подняться на лекции и сказать: «Дорогой профессор! Труд, который я вкладываю в то, чтобы слушать вашу лекцию, сейчас сравнялся с полезностью, получаемой мною от вашего преподавания. Следовательно, я покидаю аудиторию».
Кроме того, если мы принимаем экономическую систему за нечто данное, за точку отправления, не подлежащую обсуждению, и создаем искусственное и надуманное индивидуальное равновесие, из которого вытекает всеобщее общественное равновесие, связанное с взаимозависимостью отдельных членов общества, система не получает причинного объяснения и становится статичной. Если мы не признаем существования объективных законов экономической системы в целом, мы не можем обнаружить присущую ей долговременную динамику, т. е. не можем выявить законы, определяющие тенденцию ее развития. Действительно, при такой постановке вопроса истинная динамика системы отрицается или сводится к явлениям, чуждым экономической системе, явлениям более или менее случайным и, следовательно, ненужным, с точки зрения логического анализа. Отсюда вытекает, например у Парето, отрицание экономических кризисов или объяснение их внеэкономическими, или психологическими причинами. Впрочем, при такой постановке вопроса преобладает анализ «коротких периодов времени».
Скажем сразу же о причинах, которые привели многих экономистов к такой субъективистской позиции.
Субъективистская постановка вопроса в период относительной стабильности и прогресса капитализма, в период устойчивого рынка и золотомонетного обращения выполняла свою практическую функцию, хотя и в ограниченной мере, и обеспечивала изучение реакции потребления в связи с уже существовавшей системой цен, в общем определившейся и в достаточной степени устойчивой, а также учет изменений, происходивших в системе цен в течение короткого периода времени. На такой основе были возможны исследования, которые лучше было бы назвать анализом деятельности предприятий. Однако, с научной точки зрения, не подлежит сомнению, что такая постановка вопроса явилась шагом назад по сравнению с прошлым и вскоре показала свою несостоятельность. Действительно, политическая экономия занялась выработкой своего рода рецептов для отдельных предприятий, на каждый отдельный случай, тогда как наиболее общие понятия представляли столь широкие абстракции, что превращались в чистую тавтологию или банальность. Даже Кроче предупреждал, что эмпирические понятия, когда они достигают очень высокого уровня абстракции, становятся непригодными и для целей практической деятельности. Таким образом, он невольно признавал правоту наиболее глубокой и точной марксистской концепции исторически данной абстракции.
Неопозитивистско-эмпирический подход
Субъективная школа пережила тяжелое потрясение, когда капиталистическая система вступила в эпоху всеобщего кризиса. Общая неустойчивость системы, проявившаяся после 1914 г., нарушение ранее существовавшего равновесия и действия традиционных рычагов, поддерживавших его (единство мирового рынка, система стабильного золотого и денежного обращения и т. п.), великий кризис, вмешательство в рыночные процессы средствами экономической политики вынудили господствующую теорию вернуться, по меньшей мере частично, к объективистской постановке вопроса, т. е. строить заключения на основании объективных, общих категорий, таких, как национальный доход, потребление, капиталовложения, сбережения и т. д. Тем не менее буржуазная экономическая наука освободилась от субъективизма не в полной мере, что открыло путь эклектическому подходу и временному преобладанию концепции, которую можно назвать неопозитивистской, в основе своей скептической и эмпирической. Она отрицает существование экономических законов, между которыми существует причинная взаимозависимость, и утверждает, что цель ученого-экономиста состоит только в определении фактически существующих между явлениями количественных отношений. А отсюда задача экономиста сводится в основном к «описательной» работе, к исследованию и констатации определенных количественных отношений. Даже там, где эта позиция не выступает как явно скептическая, она приводит к восхвалению «факта», т. е. явления, которое, будучи включенным в широкие категории, сохраняет с ними только формальную связь.
Меняется сам способ изъяснения, на смену традиционным категориям, приходит термин «агрегат», и это также отражает эмпирический характер концепции. Во главу угла ставится технический аппарат исследования, который из инструмента превращается в предмет познания (использование усовершенствованного статистического и математического аппарата, эконометрики, кибернетики и т. д.). Впрочем, это соответствует философской предпосылке, согласно которой старое понятие причины должно быть заменено понятием функциональной связи. Сторонники концепции исключают качественный анализ из сферы действия причинной связи, заменяя его изучением логико-математических структур, полученных опытным путем.
Неопозитивистскому подходу присуще также убеждение, согласно которому невозможно прийти к пониманию законов, действующих на протяжении длительного периода времени, т. е. законов системы, и, следовательно, невозможно понять законы развития системы. В соответствии с такой философской трактовкой, критерий истинности связи между общими понятиями, между экономическими категориями превращается в непосредственную, ощутимую правдоподобность или в формальную логическую правильность, повторение статистически установленных связей. Исследователь, исходящий из подобных идеологических позиций, приходит к эмпиризму и агностицизму. В основе такого идеологического подхода, как показал В. И. Ленин, лежит идеалистическая концепция, которая проявляется в экономическом субъективизме, присущем эмпиризму.[10]
Таким образом, эта концепция стремится утвердить ненаучное по существу разграничение между так называемой «микроэкономикой», или наукой об экономическом субъекте, где пытаются сохранить понятия, выработанные субъективистской маржиналистской теорией, и так называемой «макроэкономикой», или экономической наукой вообще. В последней господствующее положение занимает неопозитивистско-эмпирическое направление, но в нем, особенно в современной теории «моделирования», чувствуется влияние течения, которое можно назвать неорационалистическим или умозрительным. Последнее является еще более опасной и ненаучной формой мистификации действительности, формой восхваления формалистических приемов исследования, поскольку оно ограничивается созданием абстрактных моделей, внутренне последовательных, но не отвечающих действительности. Таким образом, бесцельно тратятся время и способности, которые могли бы быть использованы для познания действительности такой, как она есть, а не такой, как ее пытается представить данная концепция.
Самые современные книги по экономике, используемые в университетах (среди них самыми известными и ценными являются работы Самуэльсона и Липсея), открыто исходят из неопозитивистской концепции. Но даже там, где это не признается открыто, такая концепция, кстати преобладающая в естественных и конкретных науках, проявляется в методологии постановки отдельных экономических проблем и в трактовке экономической науки в целом. Понятие причинности заменяется понятием взаимозависимости, в обоснование которого приводится эмпирический материал, даже если при изучении динамики системы, особенно для длительных периодов времени, вновь встает проблема диалектической причинности.[11] Наиболее известные теоретики этого направления используют, пусть даже не всегда последовательно, часто довольно путано, данное понятие для объяснения процессов развития.
У более серьезных экономистов появляется потребность в создании «теорий», но эти теории в своих «определениях» и «утверждениях» остаются, в сущности, только гипотезами, а не теориями в философском смысле слова, простыми инструментами исследования, постоянно подчиненными процессу эмпирической проверки.
Впрочем, неорационалистическая концепция, оперирующая «моделями», очень часто смыкается с эмпирической концепцией, которая является, в свою очередь, другой стороной современного «моделирования» (эконометрические модели).
Поскольку неопозитивистский подход основывается на более тщательном изучении явлений и их оценках, он, несомненно, сделал шаг вперед по сравнению с умозрительными построениями прошлого, которые все больше удалялись от действительности.
Однако такой подход является совершенно недостаточным и не достигает цели научного исследования, предназначенного вскрывать единую основу различных явлений в различных областях знания, т. е. познавать процесс бытия, который проявляется в физическом мире и в человеческом обществе в различных формах, но развивается по единым законам.
Такой метод исследования, как мы видим, также не позволяет понять действительность, т. е. осознать тот факт, что в основе человеческой деятельности лежат объективные законы.
Прежде чем приступить к изложению современного подхода, которого мы придерживаемся, нужно обратиться к истории экономической мысли и напомнить о начальном рационалистическом подходе.
Рационалистический подход
На заре нашей науки были достигнуты значительные результаты. При этом применявшийся метод исследования экономических явлений соответствовал иной философской концепции.
Поделиться книгой: