Помоги проекту - поделись книгой:
Обломился. Больше ничего такого мне не попадалось. Один раз в Апстейте обкурили благовониями на каком-то индейском празднике: на этом моя этнография закончилась. Хотя я прожил около шести лет около резервации Пуспотук, но об индейцах могу сказать лишь то, что они на Лонг-Айленде похожи на негров. Торгуют дешевыми сигаретами и серебром. Пару раз я общался с вождем, чтобы снизить цену на ювелирные изделия. Он походил на пахана, но тоже оказался негроидом.
Местное телевидение в те дни утверждало, что вчера ночью русские казаки сбили малайзийский пассажирский самолет.
— Ваши казаки — это как американские аборигены, — высокопарно сказал вождь. — Но у нас еще нет такого оружия.
Не исключено, что индейцы готовились к освободительной войне и копили на нее деньги. Территория поселка была утыкана бензоколонками, где горючкой можно было торговать без налога.
В ближней Пенсильвании свободных экономических зон не было. Была 611-я дорога с бутиком швейцарских елочных игрушек, сувенирной лавкой «Мать-земля» кельтской направленности, парой порнографических салонов и магазином Дейва Дановица «Tie-Dye Dave’s Hippie Gift Shop».
…— Ты вернул мне веру в людей, — пробормотал Дейв искренне, когда через год я появился в его магазинчике с коробкой русских матрешек. — Не забыл про меня. Надо же…
Своим видом он показывал, что жизнь его в этом смысле не баловала. Мы стали дружить. Дружба заключалась в том, что я привозил к нему своих европейских гостей и он одаривал их экзотическим барахлом.
Как-то я позвонил в его магазин, вернувшись из Москвы. Придумал торговать в Tie-Dye майками с Юрием Гагариным. Бизнес-предложение.
Трубку взял незнакомый парень и отрывисто сообщил мне, что Дейв в тюрьме.
— Е-мое, — сказал я. — Почему?
Оказалось, всего лишь пьяное вождение, но задержан уже третий раз. Я заскочил в лавку узнать подробности. Продавец разводил руками: Дейв должен был отсидеть еще месяц. Денег на выкуп ни у кого не было. Я оставил в лавке свой телефон, предложив звонить в случае необходимости.
Хлопец удалился за занавеску, где выставлялся набор трубок, кальянов и курительных смесей и в зажатом кулаке протянул мне децл с анашой.
— Пригодится, — сказал он. — Ты за этим приезжал?
Я приезжал не за этим. Но траву взял.
Через несколько дней Дейва выпустили. Я приехал перетереть с ним наши планы.
— Я был однажды в тюрьме в Южной Каролине, — сказал я. — На экскурсии. Ее собрались сносить и пустили народ для ознакомления. Переписал телефон одной красотки со стены камеры-одиночки. Перезваниваемся до сих пор.
Дейв улыбнулся.
— А я теперь езжу на велосипеде.
И тут в магазин вошла она. Хозяйка этой лавки и этой жизни. Нора Ди. Женщина с большой буквы. Совершенно не американского вида. В сером жакете и юбке. На высоких каблуках. Вероятно, в чулках с подвязками. Софи Лорен времен «Подсолнухов». Глазищи, скуластое лицо, большой рот, едва подведенный помадой. Прическа в стиле семидесятых. Объемное каре с приподнятыми у корней волосами. Она вошла, дыша духами и румянами, и сказала:
— Привет, мальчики. Как дела? — Посмотрела на меня. — Вы тоже пьяница? Я запрещу вам встречаться, если вы плохо влияете на моего Дейва.
Ничто не делает женщину сильнее, чем ее уверенность в том, что она прекрасна. Дейв что-то пролепетал про дружбу народов. Я попытался рассказать про наш этнографический бизнес.
Нора выслушала нас без интереса. Я наблюдал за ней с содроганием. Если в природе встречаются двойники, то это — тот случай. Клон, копия, реплика. Думаю, о существовании знаменитой итальянки мадам Ди не знала. Она была женщиной утонченной. Зачем ей знать о похожей на нее киноактрисе?
Такие особи в наших местах могли встречаться только в Страудсбурге. Там на Мейн-стрит есть несколько стильных парикмахерских и салонов красоты.
По моему опыту, хиппи после сорока обычно представляют собой жалкое зрелище. Пропахшая плесенью одежда из комиссионки, изборожденное морщинами лицо, дряблые тела с поблекшими татуировками. Особенно смущает отсутствие зубов. С чем это связано, я не знаю. Секс, наркотики и рок-н-ролл ведут к быстрому увяданию. У меня были друзья из этой среды, обычно бездетные пары. Они занимались перепродажей мебели и антиквариата, чтоб иногда позволить себе посетить концерт Джерри Гарсиа. Смотреть на счастье людей, изуродованных жизнью, тяжело, как на фальшивое веселье умирающего.
— Make love, not drugs, — сказала Нора дидактически и одновременно с вызовом. — Собирайся. У меня мало времени.
После лишения Дейва водительских прав она привозила его на работу и забирала с нее. Вряд ли была от этого в восторге.
Звучно процокав каблучками по бетонному полу магазина, она подошла к вертящейся стойке с купальниками, взяла пластиковую чашечку для бюстгальтера и, молниеносно обнажив грудь, приложила ее по назначению.
— Это так? — хохотнула она. — Боже, чем ты торгуешь, сынок.
На следующий день я приехал к Дейву, чтобы подвезти его домой. Походил по магазину, порылся в женском белье.
— Хочу повидать Нору, — сказал я, чтобы развеять его сомнения.
Он присвистнул.
— Ну ты даешь. Вообще-то я живу один, но мы можем заехать к ней в гости. Надо придумать повод. Может, займем денег?
Голова у Дановица работала плохо.
Мы тормознулись у цветочной лавки, и я купил Норе шикарную корзину цветов. Дейв никак не комментировал происходящее. Набил косяк и с наслаждением дымил, поглядывая на прохожих.
— Любви все возрасты покорны, — сказал он равнодушно. — Ну и что ты с ней будешь делать?
Я глянул на него, но не нашел, что сказать.
Мы подъехали к трехэтажному кирпичному дому в центральной части города. Внизу располагалась художественная мастерская с выставленными на витрине картинами городской жизни. Мужчины и женщины на холстах танцевали танго. На натюрмортах полыхали цветы и мандарины.
Нора увидела нас с балкона и рассмеялась.
— Сейчас я открою! — крикнула она и, стуча каблуками, спустилась по лестнице.
Выглядела она как вчера, лишь поменяла жакет на белую блузку. Такие женщины держат себя при полном параде даже дома.
— Решили мне помочь? — спросила она насмешливо и уже в коридоре победно прошептала: — Я знала, что ты приедешь.
Я подарил ей цветы, поблагодарив за то, что она произвела на свет замечательного сына.
— Это твой собутыльник? — вновь спросила она Дейва, но лишь для того, чтоб меня подразнить. — Драгдиллер?
— Он типа писатель, — отозвался Дейв. — Хочет взять у тебя интервью.
— Вот как? У молодых людей есть фантазия.
Нора поставила цветы на комод, инкрустированный поддельными гербами. Мебель в ее квартире была явно не из Sleepy’s. Книжный шкаф с книгами, обеденный гарнитур, журнальный столик у кухонного дивана. Французская ширма с женскими головками в шляпах, двусмысленно разъединяющая гостиную на две равные части.
Нора принесла кофе в большой медной джезве и три фарфоровые чашки на металлическом подносе.
— Машиной я не пользуюсь, — важно сказала она.
Чтобы поддержать беседу, я рассказал все, что знаю об арт-деко: пригодился опыт торговли старьем в Хэмптонс. Перешел на индейцев и поведал историю про пуэбло с ручным волком. Мой рассказ получался складным и увлекательным.
— Если бы я встретила его отца еще раз, — сказала Нора Ди, кивнув в сторону Дейва, — то придушила бы его тут же вот этими вот руками. Индейцы — животные. Грязные кривоногие животные.
Я смущенно закашлялся.
— Ну и что ты хочешь? — продолжила она, обращаясь ко мне. — Трахнуть старуху? Из-за того, что я похожа на вашу муви стар? Ха-ха-ха! Ты знаешь, сколько мне лет, писатель сраный?
— Ну зачем так сразу, — сказал я глупость.
— А как еще? — заржала она. — Своди меня в турецкий ресторан, если хочешь. А потом трахни. Все равно тебя одного мне будет мало. Ха-ха-ха!
Я не обижался на Нору. То ли она была пьяна, то ли хотела удержать от ошибки. Если она меня и отбрила, то очень экстравагантным способом.
Некоторое время продолжить свои ухаживания я не решался. Сидел в своей хате на озере Arrow Head и занимался насущными делами. Из равновесия меня выбила фотка Хельмута Ньютона «Они идут», попавшаяся случайно в поисковике Интернета. Четыре манекенщицы: сначала одетые, потом — в таком же положении — голые. Нора Ди могла быть одной из них. Я заехал в сельпо и взял 6-pack Mike’s hard lemonade. Когда алкоголь кончился, повторил. Потом опять.
К Норе поехал в приподнятом настроении. Заскочил в аутлет на 80-м интерстейте и купил ей дорогую летнюю шляпу в коробке.
В Страудсбурге припарковался на главной улице, вывалился из внедорожника, рассмешив молодежь. Был майский цветущий вечер. Городок гулял. За столиками в открытых кафе ворковали пары. В барах настраивалась «живая музыка». Чужим на этом празднике жизни я себя не чувствовал. О предстоящей встрече не думал.
Нора заметила меня первой. На подходе к ее дому было несколько незатейливых кафешек, и она, скорее всего, выпорхнула из одного из них. Повисла у меня на плечах, прижала к стене.
— Ты пьяный, — прошептала она ласково. — Спаиваешь моего Дейва.
Мы начали целоваться у входа в подворотню, не обращая внимания на людей. Залезали руками под одежду друг другу. Лизали друг другу щеки. Я не выпускал картонки со шляпой из левой руки и, обнимая Нору, неловко стучал коробкой ей по шее. Она этого не замечала.
— У нас могли быть красивые дети, — говорила она в эйфории какого-то несбыточного проекта. — Красивые итальянские дети.
Бутылка хлопнула и разбилась о стену в нескольких сантиметрах от наших голов. Вторая ударилась об асфальт, но, срикошетив, отскочила на газон. Мужик, стоящий на балконе Норы Ди, вел по нам прицельный огонь. Я заметил, что у него огромная голова с маленькими глазами и кровожадным оскалом, как у Щелкунчика из диснеевского мультфильма.
— Нора, — орал он, — хоть бы подмылась после меня!
Он хотел швырнуть в нас третью бутылку, но, обнаружив, что она еще наполовину полна, отпил пива. Человек такого размаха мог не только убить ближнего, он мог сбить пассажирский лайнер.
— Мой канук приехал, — пробормотала она извиняющимся тоном. — Ты сегодня не вовремя.
Она выпрямилась и отпрянула от меня, стряхивая остатки наваждения.
— У нас ничего не будет, — неожиданно твердо сказала она. — Ты не видел, какой у меня живот. Он тебе не понравится. — Потрепала меня по щеке и презрительно добавила: — Писатель…
Дейв на время реабилитации переквалифицировался в магазинного Иисуса Христа. Напялил на себя терновый венец, надел рубище, взял посох. За кассой сидел именно в таком виде и цитировал Евангелие покупателям.
— Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои! Любовь долготерпит, милосердствует! Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится! — Мне казалось, что он прикалывается. — Моя мать умерла, — неожиданно вставил он. — Попала вчера вечером под машину с канадскими номерами. — И продолжил свою хрень: — Любовь долготерпит, милосердствует!
Я подошел к прилавку, взял альбом со стикерами и взялся его перелистывать. Его слова еще не достигли моего сознания. Тогда я закрыл глаза и вспомнил раннее утро в Либерти-парке на Гудзоне. Бродяжий лагерь просыпался, и, когда я вылез из палатки, увидел девушку в легком индийском платье, бредущую среди догорающих костров с поднятой к небу рукой в поиске джоинта. Солнце пробивало ее пышную шевелюру, черное пятно небритой подмышки приковывало взгляд. Нора Ди, молодая, шла ко мне на фоне пробуждающегося большого города.
Людмила Коль
С женой поссорился
Не успел жениться, как уж стреляться хочется!
Моя жена — писательница. Пишет она черт-те что. Но кому-то нравится такая белиберда, особенно женщинам: всякие невидимки, которые живут в кухонных стенах и время от времени подают голос, привидения и пришельцы, разговоры с потусторонними мирами… Поэтому я ей не мешаю, пускай пишет — надо же куда-то девать свою неуемную энергию.
Произведения свои она «печет». Они рождаются у нее где-то между приготовлением экзотических блюд и взбиванием белков для торта. Она вдруг бросает все, бежит к столу, хватает клочок бумаги, что-то быстро строчит карандашом — он у жены всегда наготове — и возвращается на кухню.
— Не забыть потом вставить в текст, — замечает она мимоходом. — Смотри не смахни со стола бумажку!
В воскресенье она встает, когда я еще сплю. Сквозь сон я слышу, как она шумит в ванной, потом гремит посудой в кухне, а потом затихает — это у нее начинается творческий процесс у компьютера, и иногда бурчит принтер.
Наконец я просыпаюсь и делаю неосторожные движения, которые ее ухо тотчас улавливает.
Она тут же появляется в дверях с листками бумаги в руках.
— Послушай! — говорит она. — Я сделала распечатку специально для тебя!
Господи! Лучше бы я никогда не просыпался! Выслушивать то, что она успела написать, пока я спал! Нет уж! Я моментально вскакиваю с постели и мчусь в ванную, чтобы укрыться от ее назойливых приставаний.
— Ну, ладно, пожалуй, сначала умойся, а за завтраком я тебе прочту, — успокоительно говорит она. — Там всего три странички.
Я бреюсь, принимаю душ, вожусь как можно дольше, оттягивая будущее, и вдруг слышу тихое постукивание в дверь.
— Ты скоро? — спрашивает жена. — Я же жду.
Куда скрыться? Я выскакиваю из ванной и включаю телевизор — Euronews, где передают последние новости.
— Подожди, давай послушаем! — стараюсь я направить ее действия в другое русло. — Очень важные новости!
— Ну, ладно, — соглашается она. — Пожалуй, после завтрака, в спокойной обстановке, ты лучше сосредоточишься.
Мы едим, и я все время думаю, как бы после завтрака куда-нибудь улизнуть. Но этого сделать мне уже никак не удается. Она усаживает меня в кресло и заставляет выслушивать то, что, по ее мнению, являет собой литературный шедевр:
— Ну вот только пять минут, послушай!
Я перебиваю ее с первой же строчки и говорю:
— Чушь! Все — чушь! Нетипично! Где это ты видела в нашей жизни?
Критики она не терпит.
— Как это — где? Ты что — никогда не видел, как водопроводчики чинят краны?
— Видел! Но это было раньше. Теперь они чинят по-другому!
— Как это — по-другому?! Что — болты другие, что ли, стали теперь или гайки изменились? А может быть, прокладки не ставят? — Она смотрит на меня сверлящим взглядом.
— При чем тут болты и гайки?! — срываюсь я. — Отношение теперь другое! Жизнь изменилась, а где она у тебя? Барабашки какие-то всюду вместо настоящей сегодняшней жизни!.. Чинит — а оттуда ему голос вещает. Уводишь читателя от реальности.
Поделиться книгой: