Тайны монастырей. Жизнь в древних женских обителях

В Холмогорском Успенском и Арсениево-Комельском монастырях имелись профессиональные сестры милосердия

Лишь позднее, в 1908 году, в Сурском монастыре снова появился фельдшер-консультант, П. И. Полонский. 5 августа 1908 года ему за лечение сестер было выплачено 10 рублей. Такую же сумму он получил 25 ноября того же года. Выплата денег фельдшеру производилась «лично настоятельницею монастыря». Поскольку объем медицинской помощи, которую оказывал в Сурском монастыре фельдшер-консультант, неизвестен, то нельзя сделать вывод о том, высокой или низкой была оплата его труда. Однако из приходно-расходной книги за этот же год известно, что сумма в десять рублей, которая выплачивалась фельдшеру за лечение сестер монастыря, равнялась месячному жалованию монастырского трубочиста. В связи с этим можно предположить, что консультации фельдшера в Сурском монастыре носили эпизодический характер.

Крайне редко, в случаях, когда болезнь монахини или послушницы требовала более квалифицированной помощи, чем фельдшерская, больных отправляли для лечения в уездный город. Так, в 1900 году на лечение больных сестер Горнего Успенского монастыря в больнице Вологды было израсходовано 27 р. 90 к. В январе 1908 года келарша Сурского монастыря послушница Анна Дроздова ездила в Пинегу для лечения, и игуменья выдала ей двенадцать рублей. Чем та болела – неизвестно, однако можно предполагать, что заболевание было достаточно серьезным, в связи с чем ее и отправили в Пинегу. О дальнейшей судьбе А. Дроздовой можно составить некоторое представление по письму, посланному ею о. Иоанну Кронштадтскому из Пинеги 14 февраля 1908 года: «Я живу в Пинеге больная, хожу в больницу лечиться по благословению игуменьи нашего монастыря. Здоровье у меня плохое, а денег нет ни копейки. Я на докторов не надеюсь, а надеюсь только на Ваши святые молитвы. Помолитесь, дорогой Батюшка, чтобы мне поправиться». В дальнейшем в послужных списках монастыря упоминаний об А. Дроздовой нет – вероятно, она умерла.

В июле 1917 года послушница Холмогорского монастыря Мария (фамилия неизвестна) была отправлена игуменьей Глафирой (Макаровой) для лечения в Холмогорскую больницу. Лечение Марии оказалось успешным и обошлось монастырю в 10 р. 80 к. Ранее, в апреле того же года, в Холмогорскую больницу была направлена послушница Анна Худоева, лечение которой обошлось монастырю в 18 рублей. Иногда Холмогорский монастырь оплачивал лечение не только послушниц, но и наемных работников. Так, в феврале 1917 года в Холмогорскую больницу было уплачено полтора рубля за лечение работавшего в монастыре Григория Фролова. Безусловно, своевременность и качество лечения больных монахинь и послушниц зависело от материальной обеспеченности монастырей, а также от степени заинтересованности их игумений в здоровье своих подчиненных.

Некоторое представление о том, на каком уровне оказывалась медицинская помощь в северных женских монастырях, можно получить, ознакомившись со списками лекарственных средств, которые использовались в монастырских больницах и аптеках. К сожалению, в ряде случаев в приходно-расходных книгах монастырей просто упоминается о закупке лекарств без уточнения, какие именно препараты приобретались. Так, в 1873 году Горним Успенским монастырем были закуплены «в вологодской аптеке Ф. Линдер медикаменты различных свойств» на сумму 5 р. 85 к. В 1908 году Сурским монастырем приобретались лекарственные препараты в аптеке А. Ф. Зейферта, а также в магазинах М. В. Зак и И. М. Шмакова. В последней аптеке закупал лекарства и Холмогорский Успенский монастырь; также он приобретал медикаменты и в фирме «Феррейн».

Тем не менее существует лишь три списка лекарственных препаратов, закупавшихся Сурским, Холмогорским и Ущельским монастырями, где приведены названия лекарств. Судя по ним, в монастырские аптеки и больницы приобретались: хлороформ, коллодий, камфара, йод, лист алоэ, калия бромид, натрия салицилат, нашатырный спирт, майский бальзам, двууглекислая сода, желтый вазелин, фенацетин, хинин, ментол, касторовое масло, валериана, настойки майского ландыша и строфанта, кокаин, гематоген Хаммеля, натрия бромид, натрия йодид, прованское масло. При этом некоторые препараты – такие как фенацетин (жаропонижающее и болеутоляющее средство), настойки, использовавшиеся как сердечные средства (майский бальзам, настойка строфанта), а также седативные препараты (бромид калия, бромид натрия) – были востребованы не в одном, а в нескольких монастырях. Помимо лекарственных препаратов, в монастырские аптеки приобретались средства для ухода за больными – пластыри и капельницы, – а также кружки Эсмарха.

На основании анализа этих списков можно сделать вывод, что в монастырские аптеки и больницы закупались простейшие лекарственные средства, в основном растительного происхождения, предназначенные для элементарного ухода за больными – на уровне домашней аптечки.

Суммы, расходуемые монастырями на закупку лекарственных препаратов, были невелики. Так, в течение 1873 года Успенский Горний монастырь закупил лекарств на сумму около 36 рублей. В 1906 году Ущельский монастырь приобрел лекарства на сумму 21 р. 25 к. В Холмогорском Успенском монастыре, по данным на 1916 год, лекарства закупались дважды на общую сумму 72 р. 70 к. Таким образом, препараты, которые приобретались для лечения насельниц, отличались дешевизной.

При этом из всех северных женских монастырей наибольшие суммы на приобретение лекарственных средств тратил Холмогорский Успенский монастырь. Так, в 1917 году им были приобретены лекарства на сумму около 184 рублей. Это могло быть вызвано как тем, что в Холмогорском монастыре имелось значительное число лиц, нуждавшихся в лечении, так и заботой его игуменьи Глафиры (Макаровой) о состоянии здоровья сестер. Последнее представляется наиболее вероятным, поскольку именно в период ее игуменства монастырь оплачивал лечение не только послушниц, но и монастырских работников.

Изредка монастыри приобретали и весьма дорогие препараты. Так, в 1908 году из Санкт-Петербурга, из аптекарского магазина провизора Г. Я. Цейтлина, в Сурский монастырь наложенным платежом был выслан препарат под названием «вагнеровские туки» на сумму 3 р. 12 к. Судя по тому, что этот препарат был дорогим и его понадобилось заказывать в Санкт-Петербурге, он предназначался для лечения игуменьи. Подобно этому, для лечения игуменьи Магдалины или кого-либо из ее окружения могли предназначаться купленные в 1916 году Ущельским монастырем двенадцать бутылок боржома.

Лечению игумений и их близких уделялось более тщательное внимание, чем лечению послушниц. Так, монахиня Нина (Вяткина), сестра игуменьи Ущельского монастыря Магдалины, имела личную сиделку из числа послушниц. Родственник праведного Иоанна Кронштадтского, И. Орнатский, в 1907 году советовал фельдшеру П. Аверкиеву последить за здоровьем игуменьи матери Порфирии, страдающей расстройством питания и нервной системы, и рекомендовал ему лечить ее теплыми 20–30-минутными соляными ваннами, указывая при этом, как должны проводиться данные процедуры. Удивляться этому и смущаться этим не следует – как в те времена, так и сейчас власть имущие лечатся иначе, чем люди простые.

Поскольку монахини и послушницы не всегда могли получить необходимую медицинскую помощь, в ряде случаев они лечились так называемыми народными средствами, а также обращались за медицинской помощью к лицам, не имевшим медицинского образования. Так, монахиня Сурского монастыря Иоасафа (Никитина), по рассказам жителей Суры, «понимала толк в травах, сама их собирала, сушила и лечила не только монахинь» [7]. По воспоминаниям уроженки села Слуды А. А. Мелеховой, ее в 6-летнем возрасте вылечила народными средствами от воспалительного процесса в области шеи ее «божатка» (крестная) Анна из числа послушниц Сурского монастыря. Лечением больных сестер активно занимался и священник Сурского монастыря о. Георгий Маккавеев. При этом, описывая в письме от 23 августа 1908 года к Иоанну Кронштадтскому свою «медицинскую деятельность», он сетовал, что его «лечение что-то плохо помогает». Увы, позднее эта деятельность о. Георгия привела к печальным последствиям для всего Сурского монастыря, которые тогдашняя антицерковная печать назвала «бунтом монахинь»… Безусловно, в деятельности всех этих доморощенных «целителей» не было бы никакой необходимости, если бы в Сурском монастыре имелся собственный медицинский работник…

Закономерен вопрос: отражалось ли пребывание в монастырях на состоянии здоровья их насельниц? Вопреки традиционному мнению, что физический труд, постная пища, а также спокойный психологический микроклимат в монастырях могли способствовать улучшению здоровья сестер, иногда имело место обратное. Так, в первые годы существования Сурского монастыря его послушницы жаловались о. Иоанну Кронштадтскому на холод в кельях, отсутствие одежды и обуви, тяжесть послушаний. Свой образ жизни в монастыре они описывали так: «Мы все ходим на кирпичный завод с 6 утра до 6 вечера, носим кирпич, песок; которые тес пилят; очень работа тяжелая; у которых сапог нет, ходят босые», «Мы все больные, простуженные и надорванные от непосильных послушаний».

Безусловно, послушницы могли сгущать краски. Однако в первые годы существования Сурской обители жизнь в ней действительно не могла быть легкой. Это хорошо знают те, кто знаком с житиями святых, где скорби и лишения иноков только что основанных обителей описаны достаточно ярко и откровенно. В марте 1904 года послушница Сурского монастыря Анна Семакова писала о. Иоанну: «Мне очень тяжело живется, а здоровье мое слабое, часто болит горло и грудь, кашляю иногда кровью». Судя по письму, эта послушница страдала тяжелой и запущенной формой туберкулеза и в монастыре ее заболевание прогрессировало. Хотя с учетом того, что послушницы, больные туберкулезом, происходили из бедных крестьян, сложно сказать, где им жилось лучше, – в миру или в монастыре, где они были сыты, одеты и имели крышу над головой. Если вспомнить признания послушниц Сурского монастыря, что они «на воле-то всего натерпелись, и голода, и холода», последнее представляется наиболее вероятным.

Прочитав эту главу, современный читатель сделает, пожалуй, неутешительный вывод: медицинская помощь в северных женских обителях была явно не на высоте. Но стоит ли винить в этом насельниц монастырей? Вряд ли. Ведь по большей части северные обители были бедными, еле-еле сводившими концы с концами. Где им было нанимать фельдшеров, закупать лекарства или открывать больницы, если вопрос стоял иначе: как бы выжить самому монастырю?

Кроме того, в монастырях практически не было собственных медработников. И не всегда в монастыри приходили здоровые люди. Туда уходили и больные, даже тяжелобольные. Поэтому пусть читатель не удивляется и не ужасается тому, что в Сурском монастыре умирали от туберкулеза молодые послушницы. Смертельной болезнью они заразились, еще живя в миру, в лишениях и нищете. Так что годы, проведенные в монастыре, возможно, были самыми счастливыми в их жизни.

Очень сложно предполагать, как обстояло бы дело с монастырской медициной, если бы история жизни северных обителей не была оборвана богоборцами. Поэтому не стоит судить о ней строго – слишком уж недолгим оказался век у большинства женских обителей.

Глава 4. Скорби и искушения

Прежде чем приступить к рассказу об искушениях, нарушавших мирную жизнь северных обителей, попытаюсь объяснить, почему я, хотя и не без колебаний, все-таки берусь за эту тему. Одной из причин этого является то, что в газетах периодически появляются статьи, авторы которых изображают женские монастыри этакими «обителями строгого режима», с порядками чуть ли не лагерными.

Думаю, что такие статьи не будут шокировать читателя, если он будет знать, что во все времена в монастырях нет-нет да и возникали конфликтные ситуации. Причем бывало и так, что нерадивые иноки даже изгоняли из обителей их настоятелей, даже святых. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть жития преподобных Феодосия Сийского или Трифона Вятского, которых жестоко обижали их собственные ученики и подчиненные. И если помнить, что преподобный Феодосий Сийский по наветам иноков своего монастыря был сослан в другой монастырь, а преподобному Трифону, изгнанному из основанного им монастыря, его недруги отказывали даже в последней милости – возможности умереть в этой обители, – все, о чем пойдет речь ниже, не покажется ни страшным, ни соблазнительным, потому что во все времена враг рода человеческого, диавол, воюет с христианами; в особенности – с монахами. По словам архиепископа Иоанна (Шаховского), «…никакие одежды, ни самый постриг не избавляют человека от духовной борьбы… До самого исхода с земли человеку надо бодрствовать, нигде он не застрахован от дьявольских нападений – извне или изнутри. И великие слова молитвы: “Избави нас от лукаваго” – не символика духовная, а путь необходимейшей защиты человечества от реальности зла, а также от самонадеянности, самоуверенности и беспечности». О том, что это правда, знает каждый православный человек – как монах, так и мирянин. Поэтому православные люди, читая о внутримонастырских смутах, не смущаются, понимая, кто их истинный виновник. А журналисты-атеисты винят во всех грехах самих монахов, не догадываясь, что те – не виновники, а жертвы того страшного, коварного существа, которого называют «отцом лжи и человекоубийцей от начала» (Ин. 8, 44).

Кроме того, православные люди, в отличие от сектантов, не скрывают, что, по словам святого апостола Павла, сокровище веры «носят в глиняных сосудах» (2 Кор. 4, 7), поэтому не боятся говорить о церковной истории правду, даже если иногда она бывает горька. И, безусловно, я буду излагать печальные факты из истории северных женских обителей совсем иначе, чем это бы сделали атеисты. Ведь это – и моя боль, дорогой мой читатель.

ХХ век был достаточно неспокойным временем для русских обителей, где в это время нередко возникали конфликтные ситуации. Чаще всего это было в женских монастырях. Ведь большинство этих обителей находилось на стадии становления, в связи с чем и традиции монастырской жизни в них практически отсутствовали, и дисциплина не отличалась такой строгостью, как в обителях с многовековой историей.

Увы, северные монастыри здесь не были исключением, и конфликтные ситуации имели место примерно в половине северных женских обителей: Ущельской, Сурской, Арсениево-Комельской, Троице-Гледенской и Знамено-Филипповской. Если вспомнить, что все эти монастыри были открыты в начале ХХ века, станет понятным, почему именно там диаволу удалось посеять смуту. Ведь в них не было ни многолетних духовных традиций, ни стариц, которые могли бы научить молодых послушниц, как сопротивляться бесовским наветам… Поэтому история каждого внутримонастырского конфликта – это и драма, и предостережение: как судно гибнет без опытного кормчего, так и человек – без духовного руководства.

Наиболее жестокие искушения претерпели сестры Сурского Иоанно-Богословского монастыря. Искушения начались вскоре после открытия этой обители. Уже в начале 1901 года некоторые из послушниц принялись жаловаться о. Иоанну Кронштадтскому на игуменью Варвару (Ивановскую), обвиняя ее в суровом отношении к ним, в том, что от нее они «не видели не только ласкового слова, но даже доброго взгляда, …и мучила нас как хотела». По словам послушниц, игуменья «совершенно никому ничего не дает, велит писать родным и знакомым, чтобы послали на одежду…».

При этом они уверяли, что у игуменьи якобы были «полные кладовые всего, и никому ничего не дает, но для себя все нашивает, всякой одежды, а что жертвуется, …все на имя свое, и наслаждаются с нею вместе м. Мария Леушинская и регентша м. Евдокия». Со стороны может показаться, что Сурский монастырь был этакой «обителью строгого режима», где одни изнывали от непосильного труда, в голоде да холоде, в то время как другие, в лице монастырского начальства, наслаждались. Однако чтобы понять, что же на самом деле происходило в Сурском монастыре в 1901 году, обратимся к цифрам.

Преподобному Трифону, изгнанному из основанного им монастыря, его недруги отказывали даже в последней милости – возможности умереть в этой обители

Дело в том, что именно в этом году число послушниц в Сурском монастыре возросло в 4,5 раза (с 40 до 183 человек). В результате численный перевес в общине получили послушницы, не имевшие ни опыта монастырской жизни, ни правильного представления о ней. Безусловно, среди них было много и случайных лиц, поэтому уже спустя год из 183 сестер в Сурском монастыре осталось 143. За год из обители выбыло сорок послушниц! Судя по всему, это как раз и были те, кто явился в монастырь «со своим уставом» и оценивал монастырские порядки «на свой аршин». Но все-таки не все из них ушли: некоторые остались в обители и продолжали сеять в ней смуту.

Чувствуя, что ситуация в монастыре выходит из-под контроля, игуменья Варвара делала отчаянные попытки навести порядок. Именно с этим было связано то, что она удалила из монастыря всех тех, кто, возможно, составлял ей оппозицию, – например послушницу Анну Шаблыгину, ранее прожившую одиннадцать лет в Леушинском монастыре. Сохранилось письмо Анны к о. Иоанну, где та жалуется, что мать Варвара изгнала ее из монастыря зимой, без всяких средств, причем только за то, что она «пользовалась расположением сестер, детей и даже рабочих более, чем мать Варвара». При этом она пыталась убедить о. Иоанна, что от него «правду скрывают относительно настоятельницы». Однако даже заступничество жены Севериана Кыркалова, приютившей Анну Шаблыгину, не убедило о. Иоанна в том, что игуменья поступила с нею несправедливо.

Что же происходило в Сурском монастыре на самом деле? Ответ на это можно найти в письме, посланном игуменьей Варварой игуменье Таисии (Солоповой), где она сообщала, что в монастыре есть группа послушниц, игнорирующих ее как настоятельницу. При этом они заявляли, что не собираются выполнять послушания, поскольку «не признают над собой начальника, кроме о. Иоанна». Однако на деле отказывались повиноваться даже ему, так что о. Иоанну приходилось выселять из монастыря особо строптивых сестер с помощью полиции.

Диавол настолько помутил разум непослушных послушниц, что для них не являлся авторитетом даже епископ. Когда Сурский монастырь в 1902 году посетил епархиальный архиерей, дерзкие послушницы заявили ему, что они «никакого начальства не признают, кроме батюшки». Правда, по словам игуменьи Варвары, таких послушниц было лишь несколько, однако они не давали житья ни другим сестрам, ни ей самой. Вероятно, именно они писали на нее жалобы о. Иоанну, где правда была смешана с нелепой клеветой, будто у игуменьи «нисколько веры нету в батюшку».

Однако праведный Иоанн Кронштадтский умел отличать правду от лжи и был на стороне настоятельницы. Именно поэтому он собственноручно внес в устав монастыря ряд положений, касающихся внутримонастырской субординации: «…Ни в каком случае священнику своих уставов и правил в обители и между сестрами не заводить. Все таковые уставы всецело лежат на обязанности начальницы» и «сестры беспрекословно должны повиноваться игумении, а в случае троекратного непослушания увольняться из обители». Увы, они не возымели действия, поскольку игуменья Варвара, с одной стороны, была строга к послушницам, с другой – почему-то заступалась перед архиереем за дерзких сестер, так что их выходки оставались безнаказанными.

Праведный Иоанн Кронштадтский умел отличать правду от лжи. Именно поэтому он внес в устав монастыря ряд положений, касающихся внутримонастырской субординации

Возможно, авторитет игуменьи Варвары подорвало и то, что она попыталась пресечь стихийные моления послушниц в домике, где родился и провел детские годы о. Иоанн Кронштадтский. Этот домик был одной из достопримечательностей Сурского монастыря. Вот как он описан в стихах игуменьи Таисии (Солоповой), посвященных открытию Сурской обители [29]:

Домик древний, обветшалый,Дом без крыши и крыльца,Но прикрыт как бы футляром,Чтоб не рухнул до конца…

Передний угол домика был обит картинами духовного содержания, среди которых находились и две большие фотографии о. Иоанна Кронштадтского. В домике читались акафисты, служились молебны, и послушницы часто приходили туда помолиться. Но, как видно, что-то в этих молениях насторожило игуменью Варвару.

Об этих событиях известно из письма неких послушниц – Евдокии Никифоровны и Кати, – к праведному Иоанну Кронштадтскому. Они писали, будто игуменья собиралась жаловаться епископу на то, что некоторые сестры «ересь такую пустили и простому дому поклоняются и молятся, мало ли кто, говорит, где родился». В связи с упоминанием о поклонении дому, а также тем, что мнение игуменьи разделяло и духовенство Суры, можно предположить, что моления в домике о. Иоанна могли устраиваться так называемыми «иоаннитками». Поскольку большинству современных читателей непонятно, о ком идет речь, придется сделать отступление и рассказать о том, кого называли «иоаннитами» и кем они на самом деле являлись.

Как известно, еще при жизни праведный Иоанн Кронштадтский имел множество почитателей. Не случайно его называли «всероссийским батюшкой»: «Портреты о. Иоанна можно было встретить в роскошных кабинетах и в крестьянских избах. Они находились на почетном месте у многих рядом с портретами царя, ибо народ видел в нем молитвенника о царе и России. Не только слышать, но даже только видеть о. Иоанна многие считали за счастье. Не только простая толпа искала его, но люди всякого звания, образования, положения и возраста спешили к нему, окружали его, ждали его благословения, радовались его улыбке, ловили каждое его слово» [17].

Однако ряд почитателей о. Иоанна от уважения к нему перешел к его «обожанию». Подобные случаи нередки и сейчас, особенно среди женщин, стремящихся быть поближе к любимому батюшке, оказывать ему всевозможные знаки внимания и, в свою очередь, получать их от него. Однако при этом неизбежно и незаметно возникает «угроза подмены, профанации дела духовного наставления. Обожаемый батюшка и в самом деле “обожается”, занимает Божие место» [42].

Характерно, что в разговорах таких женщин почти не упоминается Бог. Зато батюшка – постоянно. Примером такого обожания может служить духовная дочь о. Иоанна Кронштадтского, Е. Духонина, оставившая о нем очень яркие и информативные воспоминания. Между прочим, в них подробно перечислены все мелкие знаки внимания, которые он оказывал ей наяву и даже во сне. Надо сказать, что сам о. Иоанн старался пресекать подобное обожание. Так, на слова одной из своих почитательниц: «Я только Вами и живу, батюшка», он ответил: «Не мной, а Господом» [6]. Но, безусловно, это удавалось ему лишь отчасти – ведь та же Е. Духонина, добросовестно записавшая вышеприведенное высказывание о. Иоанна, не сделала из него никаких выводов для себя самой…

Но наиболее уродливой формой почитания о. Иоанна Кронштадтского было так называемое «иоаннитство». Первое упоминание о нем датируется 1896 годом, однако долгое время иоаннитов считали не сектантами, а просто экзальтированными почитателями праведного Иоанна. Позднее оказалось, что это не совсем так. И в 1908 году на съезде епархиальных миссионеров в Киеве было постановлено считать иоаннитов «сектантами хлыстовского духа» [4].

В 1909 году, на съезде миссионеров в Одессе, были четко выделены основные особенности иоаннитства: его адепты считали о. Иоанна Кронштадтского Богом, воплотившимся Христом. Ему приписывались всеведение и безгрешность. Его портреты размещались рядом с иконами и перед ними зажигались лампады. Еще при жизни о. Иоанна ему был сочинен акафист. У иоаннитов имелись свои «богородица», «апостолы», «архангелы Михаилы», «пророки Енох и Илия», «мироносица Соломония». Причем нередко это были лица с темным прошлым и даже судимые за мошенничество.

Профессор Казанской духовной академии Н. И. Ивановский охарактеризовал иоаннитство как «движение характера сектантского и еретического – хлыстовского… Это – люди, которые чтут известное и в наших глазах досточтимое лицо; но чтут – через край, называя его богом. Здесь, как и в учении хлыстов, в основе лежит идея перевоплощения. Так же точно, как у хлыстов, есть богородицы. И богородица не одна, а несколько» [4].

Московский миссионер И. Г. Айвазов охарактеризовал иоаннитство как типичное хлыстовство, отметив при этом, что иоанниты предпочитают вместо православных храмов посещать свои молитвенные дома. Поэтому возможно, что те послушницы Сурского монастыря, которые предпочитали молиться не в храме, а именно в домике о. Иоанна, могли быть и иоаннитками. Однако среди них могли оказаться и те, для кого посещение домика «дорогого батюшки» просто являлось утешительным напоминанием о нем. Так, в одном из писем к о. Иоанну послушницы упоминали, что посещение его домика для них «единственное утешение, …очень сестры все скорбят, что …не у кого получить утешения».

Так все-таки – были ли среди сестер Сурского монастыря иоаннитки? Увы, целый ряд различных источников подтверждает это. Начнем с газетных публикаций. Некто Л. Ефременко в статье «Иоаннитки, или То же, что контрреволюция», напечатанной в нескольких номерах «Известий Архангельского губревкома…» за 1920 год, охарактеризовал общину Сурского монастыря как иоаннитскую. В качестве доказательства этого он упомянул, что в кельях сурских монахинь портреты о. Иоанна Кронштадтского соседствовали с иконами, как это было принято у иоаннитов. Понятно, что доверять Л. Ефременко до конца вряд ли стоит, ведь во времена, когда он написал эту статью, богоборцы выдумывали всевозможные «ужастики», чтобы очернить Православную Церковь. И в 1920 году, ради того, чтобы закрыть Сурское подворье, а затем и Сурский монастырь, его насельниц объявили не только иоаннитками, но и контрреволюционерками.

Впрочем, информацию об иоаннитках в Сурском монастыре можно найти не только в периодике советского времени, но и в газете «Архангельск» за 1907 год. Там в одной из заметок указывается, что «сурские монашки по отношению к о. Иоанну представляют два типа: один, знакомый всем по рассказам из Кронштадта – “иоаннитки”, из которых наиболее ревностные чтут его не только за святого, но за сына Божия и имеют его портрет наравне с иконами…» [67]. В этой заметке также упомянуто, что послушницы-иоаннитки перед приездом о. Иоанна в Суру налагали на себя такой строгий пост, что у них хватало сил лишь на то, чтобы встретить его на пристани, тогда как самостоятельно дойти до монастыря они уже не могли.

А вот еще один, современный «источник» информации об иоаннитках в Суре. Современный исследователь атеизма и свободомыслия на Севере В. А. Зайцев, ссылаясь на публикацию из № 94 газеты «Архангельск» за 1907 год, пришел к выводу, будто в Сурском монастыре «иоаннитки составляли верхний, правящий слой. Они вели паразитический образ жизни, да и высокой нравственностью не отличались: в монастыре пьянствовали, а приезжая в Архангельск, вели себя так, что приводили горожан в изумление», распространяя среди тех «иоаннитскую» литературу. «При этом городская газета заметила, что если предлагаемую иоаннитками книгу об Иоанне Спасителе покупать отказывались, монахини отвечали на отказ самыми отборными площадными словами» [10].

Но я не случайно заключила в кавычки слово «источник» – информация из книги В. А. Зайцева не является точной, ибо в подлинном тексте заметки, на которую он ссылается, нет указаний не только на то, что упомянутые в ней иоаннитки были сурскими монахинями, но даже на то, что те вообще были монахинями. В заметке речь идет о «молодых крестьянских девках, далеко не постного вида, с лоснящимися рожами» [83].

В кельях сурских монахинь портреты о. Иоанна Кронштадтского соседствовали с иконами

Тем не менее информация о наличии в Сурском монастыре иоанниток находит подтверждение и в архивных источниках. Например, в рапорте пинежского викарного епископа Варсонофия, датированном 1912 годом, об этом говорится так: «…Здесь давно уже веет духом иоаннитов, к тому же с весны здесь поселилась иоаннитка с тремя молодыми родственницами; она привезла в обитель много пожертвований от старца Назария и других иоаннитов. И за то ея родственниц приняли в обитель, а сама она живет гостьей». Вероятно, Сурский монастырь имел репутацию «иоаннитского» и в народе, поскольку при усмирении «бунта монахинь» в Суре в 1912 году келейник епископа Варсонофия, а также урядники обзывали его сестер иоаннитками.

Безусловно, все вышеприведенные сведения могут служить достоверным подтверждением тому, что в Сурском монастыре действительно имелись иоаннитки. Однако этими сведениями все же нельзя подтвердить вывод, сделанный В. А. Зайцевым: что именно иоаннитки составляли там «привилегированное большинство». Более того, ни одна из игумений Сурского монастыря не была иоанниткой. Игуменья Варвара пыталась бороться с неадекватными формами почитания о. Иоанна Кронштадтского, о чем уже упоминалось ранее. Судя по письмам к о. Иоанну ее преемницы, игуменьи Порфирии (Глинко) – имевшим не истеричный или восторженный, а спокойный и деловой тон, – та равно так же не была иоанниткой, хотя и принимала последних в монастырь. Хотя решающую роль здесь играли, скорее всего, значительные денежные вклады, которые вносили в Сурский монастырь поступавшие туда иоаннитки. Более того, некоторые послушницы жаловались на мать Порфирию, будто та называла их иоаннитками и сектантками, – стало быть, она никак не могла быть иоанниткой.

А вот над письмами игуменьи Серафимы (Ефимовой) к о. Иоанну, пожалуй, можно призадуматься – уж не была ли иоанниткой она? Вот, например, как она обращалась к праведному Иоанну в одном из своих писем: «…и меня, заблудшую овцу, взыщите за крутыми горами, за высоким лесом. Разве я не хочу спастись? Взыщи меня, взыщи, я столько лет к тебе взываю, и столько слез я проливаю, и так вдали живу, приблизь меня к себе…». Тем не менее, если ознакомиться с другими письмами матери Серафимы, можно сделать вывод, что она была довольно темпераментной личностью, но все-таки не иоанниткой. Так что хотя среди сестер Сурского монастыря и были иоаннитки, доказательств того, что привилегированное большинство в нем составляли именно они, нет.

Игуменье Варваре все-таки не удалось навести порядок в Сурском монастыре. В результате она была снята с должности настоятельницы. Преемницей ее стала монахиня Порфирия (Глинко), в 1905 году возведенная в сан игуменьи. Если читатель помнит, та не стремилась к настоятельству, прекрасно понимая, что это прежде всего крест, и крест тяжелый. И только стороннему человеку кажется, что жизненный путь игуменьи усыпан розами, – на самом деле это весьма тернистый путь. Именно поэтому мать Порфирия просила о. Иоанна избавить ее от настоятельства и приняла его только «за послушание».

Дальнейшие события подтвердили ее правоту – именно в годы ее управления Сурским монастырем в нем произошли трагические события, получившие известность не только на Пинежье, но и в Архангельске, и даже за пределами Архангельской епархии.

Казалось бы, суровая и жесткая игуменья Варвара заменена на другую настоятельницу – и в Сурском монастыре наконец-то воцарится мир. Но отец Иоанн продолжал получать жалобы от послушниц уже на мать Порфирию. Например, послушница Мария Мицкевич жаловалась ему: «Мы все больные, простуженные и надорванные от непосильных послушаний… Батюшка, вы благословили мне купить кожи для сестер, и я купила, а матушка теперь благословила мне шить на продажу и хочет открыть в Архангельске ларек. А сестры будут ходить босиком». Однако против новой игуменьи интриговали опять-таки не все послушницы, а некая группа. По словам игуменьи Порфирии, ей «не давали покоя двое-трое». Повторялась ситуация, имевшая место при игуменье Варваре. Но никто не мог предполагать, что это была еще «лиха беда начало»…

В 1907 году информация о неблагополучии в Сурском монастыре впервые просочилась за монастырские стены и стала достоянием светской печати. В заметке из газеты «Архангельск», носившей, с нелегкой руки ее редактора Галецкого, антиклерикальный характер, сообщалось, что даже монастырские затворницы не смогли устоять против революционных лозунгов и песен. Это было следствием общения некоторых послушниц с политическими ссыльными. Установить их имена и политическую принадлежность мне не удалось, поскольку в списках политических ссыльных, проживавших в данное время в Пинежском уезде, нет информации о том, где именно они находились. По той причине, что большинство послушниц происходило из крестьян, вполне возможно, что очаровавшие их ссыльные могли быть эсерами, ибо наибольшую популярность среди крестьян имела партия эсеров.

Вероятно, в Суре отбывали ссылку люди, достаточно искушенные в революционной деятельности и пропаганде. Так, в письме послушницы Марии Коршуновой от 6 марта 1905 года упоминается, что «Сура в нынешнем году служит местом ссылки важных политических преступников». Разумеется, бунтарские лозунги и песни пришлись по сердцу непослушным послушницам, которые могли теперь уверить всех и самих себя, что не своевольничают, а борются «за лучший мир, за святую свободу». И что теми «темными силами», которые их «злобно гнетут», являются не демоны – как это было на самом деле, – а игуменья Порфирия… И вот, к ужасу игуменьи и верных ей сестер, «стены монастыря стали оглашаться неслыханными, совершенно новыми песнями, полными страстного призыва к борьбе за лучшую долю, за благо и счастье народа» [67].

Однако мать Порфирия оказалась решительной и мужественной. Она срочно выехала в Архангельск и добилась удаления ссыльных из Суры. Вместе с ними монастырь покинула и часть недовольных послушниц, хотя вряд ли кто-то пожалел об этом. Благодаря матери Порфирии смута в Сурском монастыре утихла, так что, когда в мае 1907 года его посетил о. Иоанн, он, по словам журналистов, не заметил никаких ее последствий. Увы, впереди Сурскую обитель ожидали еще более страшные потрясения…

Спокойствие, воцарившееся в монастыре после удаления ссыльных из Суры, было более чем кратковременным. В 1907 году, во время очередного приезда о. Иоанна в Суру, некоторые послушницы стали жаловаться ему на игуменью, а также на плохое питание в монастыре. Это происходило на глазах местных крестьян. Однако смутьянки получили от праведного Иоанна резкую отповедь. Согласно воспоминаниям игуменьи Порфирии, «он заявил им: “Я вам скажу – игуменья делает по средствам, а я вам не батрак работать на вас, дал вам кров, дал хлеб, остальное должны трудиться и доставать”. После этой беседы он не стал им верить, и жили мы мирно до перемещения священника Маккавеева» (то есть до 1911–1912 годов). Таким образом, даже сам о. Иоанн смог усмирить непослушных послушниц, твердивших, что будут слушаться только его одного, всего лишь на три года…

Все это время над Сурским монастырем, как говорится, сгущались тучи, разразившиеся грозой в 1911–1912 годах. Непосредственным поводом для нее стал перевод на приход монастырского священника Георгия Маккавеева. Чтобы понять дальнейшее, необходимо рассмотреть роль о. Георгия в Сурском монастыре и особенности его взаимоотношений с сестрами.

Священник Георгий Маккавеев, служивший в Сурском монастыре с 1901 года, был весьма авторитетной и активной личностью. Помимо совершения богослужений, он занимался просветительской деятельностью – как среди местных крестьян, так и в качестве законоучителя в монастырской школе. Кроме того, по поручению о. Иоанна Кронштадтского он заведовал строительными делами в Сурском монастыре и регулярно посылал ему отчеты о положении дел в обители.

Даже сам о. Иоанн смог усмирить непослушных послушниц всего лишь на три года

В первые годы существования Сурского монастыря он пользовался в нем влиянием, отчасти даже превышавшим влияние игуменьи. Это проявлялось в частности в том, что иногда он давал послушницам распоряжения, противоречившие монастырскому уставу. Например, во время воскресных чтений для народа клирошанки должны были присутствовать на них и исполнять духовные песнопения. Только о. Иоанн Кронштадтский смог запретить о. Георгию делать это.

Когда в монастыре произошел конфликт между игуменьей Варварой и некоторыми из сестер, о. Георгий принял сторону послушниц. По словам некоторых из них, о. Георгий «ласкал нас и утешал… Он, видя нашу скорбную и утомленную жизнь, в келию к нам приходил и всегда вина и гостинцы нам приносил». В результате у ряда послушниц «вместо духовной любви воспламенилась плотская любовь» к нему.

Еще одной причиной популярности о. Георгия Маккавеева среди сестер Сурского монастыря стало то, что он «занимался врачеванием не только душевных, как священник, но и телесных недугов» [64]. При этом священник, не имевший медицинского образования, по свидетельствам послушниц, «выдавал себя за специалиста по женским болезням и некоторых из них осматривал». После таких осмотров о. Георгий советовал им идти гулять на кладбище, куда приходил сам «и начинал завлекать не духовной беседой, а вражиею любовью».

Неудивительно, что некоторые послушницы влюбились в красивого, умного и доброго батюшку и старались «для о. Георгия одна перед другой как можно лучше нарядиться и глицерином лицо натереть, чтобы блестело, и щеки нарумянить». Сестры, считавшие себя обделенными его вниманием, затевали между собой ссоры, «словно змеи», и уходили «плакать на кладбище до истириков» (так в тексте письма!), чем немало смущали местных крестьян.

Сложно судить о том, насколько сознательно о. Георгий Маккавеев нарушал монастырский устав. Однако приведенные факты свидетельствуют о том, что в Сурском монастыре около десяти лет (с 1902 года или ранее) имело место серьезнейшее нарушение монастырской дисциплины, служившее предметом соблазна как для монахинь и послушниц, так и для жителей Суры.

Игуменью Порфирию сопровождал викарный епископ Пинежский Варсонофий

Сложно сказать, почему епархиальное начальство решило положить этому конец лишь в 1911–1912 годах. Как бы то ни было, в 1911 году указом епископа о. Георгию была запрещена медицинская деятельность. Но он проигнорировал распоряжение архиерея, в связи с чем был переведен в Шардонемский приход. После этого поклонницы о. Георгия принялись жаловаться на игуменью Порфирию как на виновницу его удаления. Итогом этого стала ревизия монастыря, временное отстранение матери Порфирии от управления, а также перевод казначеи и благочинной – вероятно, сторонниц игуменьи, – «на черные труды» в другие монастыри. Священником в Сурский монастырь был назначен заштатный протоиерей Павел Богданович, вскоре облеченный правами настоятеля монастыря. Казначеей стала послушница Елизавета Полинс.

Возможно, противницы матери Порфирии радовались, что сумели-таки выжить из монастыря строгую игуменью. Однако их радость была недолгой. Устранение игуменьи Порфирии от управления Сурским монастырем совпало со сменой епископа. Новый епископ Архангельский и Холмогорский Нафанаил «взглянул на дело иначе, чем его предшественник епископ Михей, и указом Синода мать Порфирия в сентябре 1912 года вновь была назначена игуменьей монастыря» [64]. На самом деле указ «об оставлении игуменьи Порфирии в Сурском монастыре» датируется 9 августа 1912 года.

Узнав о готовящемся возвращении игуменьи Порфирии, строптивые послушницы решили во что бы то ни стало не допустить этого. Их поддерживала и казначея Полинс, мечтавшая сама стать игуменьей. При этом послушницы не скрывали, что, если игуменья приедет в Суру, они устроят такой скандал, что ей не останется ничего другого, как уехать прочь. Об этом они хвастливо болтали даже перед жителями Суры. Поэтому некоторые из местных крестьян собирались «побросать свои дела и побежать в монастырь посмотреть, что будут разделывать сестры». Даже местный священник, о. Иоанн Васильев, объятый любопытством, не удержался от соблазна поглядеть, что же будет происходить в монастыре, и приехал туда, по-мальчишески потихоньку примостившись на запятках архиерейской повозки…

Итак, 28 сентября 1912 года игуменья Порфирия вернулась в Сурский монастырь. Вероятно, у епархиального начальства имелись сведения или предположения о готовящемся скандале, в связи с чем ее сопровождали викарный епископ Пинежский Варсонофий, благочинный монастырей архимандрит Григорий и два урядника. Собравшиеся в монастырском храме послушницы встретили настоятельницу и епископа истерическим плачем, а также оскорбительными криками в адрес игуменьи и викарного епископа: «Жид жидовку привез!». Послушница Анна Станиловская (Станиславская), «обращаясь к келейнику епископа, Феодору, крикнула ему: “Будь ваш владыка трижды проклят!”». Вечернее богослужение в монастыре было сорвано. Двенадцать насельниц, шесть из которых были указными рясофорными послушницами, отказались выполнять послушания, а также отправили четырех сестер к епископу Архангельскому и Холмогорскому Нафанаилу с требованием убрать игуменью Порфирию, а в случае его отказа хлопотать об этом в Синоде.

Георгий Маккавеев проигнорировал распоряжение архиерея, в связи с чем был переведен в Шардонемский приход

В ответ на попытки архимандрита Григория успокоить смутьянок те демонстративно отворачивались и кричали ему вслед: «Недолго поживет у нас жидовка!» Благочинный стал очевидцем еще одной трагикомической сцены. Когда он шел с игуменьей по коридору монастырского здания, шестилетняя девочка-сирота, жившая в обители, принялась кричать: «Не надо нам игуменьи!» На вопрос архимандрита: «Кто тебя, малютка, так научил?» та с детской наивностью пролепетала: «Маня Кичева». Конфликт был погашен только благодаря вмешательству полиции. Но только на другой день епископ наконец-то смог прочесть сестрам указ Синода о возвращении игуменьи Порфирии на должность настоятельницы Сурского монастыря.

В результате расследования «бунта монахинь» наиболее активные участницы его подверглись различным взысканиям. Так, согласно указу Архангельской духовной консистории № 13720 от 5 декабря 1912 года, послушницы Анна Станиловская (или Станиславская) и Матрена Шейдина были уволены из монастыря, однако за чистосердечное раскаяние прощены и оставлены в нем. Послушница Иулиания Долгунова была уволена из монастыря, но за чистосердечное раскаяние прощена и вновь принята в 1913 году; послушница Евдокия Карандина, уволенная из монастыря, прощена и вновь принята в монастырь в 1914 году; послушница Евдокия Коростелева переведена на год «на черные труды» в Холмогорский Успенский монастырь; послушницы Евсевия Асмолова, Дарья Микулич, Мария Ершова и Гликерия Разживина отправлены «на черные труды» в Ущельский монастырь, откуда возвращены указом Архангельской духовной консистории № 10220 от 8 октября 1913 года.

Все эти насельницы, за исключением Иулиании Долгуновой, были рясофорными указными послушницами и имели длительный стаж пребывания в Сурском монастыре, превышавший срок пребывания в нем самой игуменьи Порфирии. Так, Анна Станиловская проживала в Сурском монастыре с 1899 года; Мария Ершова и Евсевия Асмолова – с 1900 года; Евдокия Карандина, Евдокия Коростелева и Гликерия Разживина – с 1901 года. Вероятно, именно они с самых первых лет существования Сурского монастыря проявляли непослушание сначала игуменье Варваре, затем – игуменье Порфирии. После того как наиболее активные участницы «бунта монахинь» понесли заслуженное наказание, в Сурском монастыре наконец-то воцарился мир.

Впрочем, не только в Сурском монастыре, но и на Сурском подворье имелись строптивые послушницы. Это известно из писем старшей сестры подворья, монахини Серафимы (Ефимовой), к праведному Иоанну Кронштадтскому, которой приходилось оправдываться перед ним в связи с жалобами сестер на плохое питание: «Кто Вам пишет, что у нас худо кормят, кому наша пища не нравится, тот не работает. А лежащим на боку, конечно, может ли быть вкусная пища? Я с этим согласна. Трудящая сестра никогда не напишет Вам…» В другом письме мать Серафима описала уход с подворья некоей послушницы Варвары: «Я старалась ей ублажать, но не могла. Она сказала: “Я не желаю подчиняться разным девкам. Очень нужно. Пойду в мир и буду носить шляпу. Теперь могу поступить в конторщицы”. Вот, батюшка, как делают – научилась в монастыре, показали, как жить, и до свидания. Ее никто не гнал, она сама уехала. Ее Матерь Божия выгнала. Страшная нахалка».

В светской периодической печати конфликт в Сурском монастыре получил искаженное освещение. Так, в статье «Бунт в монастыре о. Иоанна Кронштадтского» в газете «Вечернее время» имеются ошибочные сведения о том, что скандал в монастырском храме имел место 29 сентября перед литургией. Кроме того, скандал в монастыре был ошибочно назван «бунтом монахинь», хотя на самом деле это был «бунт послушниц». Более того, антиклерикально настроенные журналисты попытались представить обитель этаким «темным царством», где, соответственно, творятся темные делишки.

В заметке «За монастырской стеной» в газете «Архангельск» не упоминается о том, что послушницы оскорбляли викарного епископа и игуменью и саботировали свои обязанности. Зато там содержится информация о том, что урядники избивали сестер и допускали в отношении их нецензурную брань. Надо сказать, что расследование «бунта», проведенное консисторией, опровергло эти сведения. И не только урядники, но даже местные жители свидетельствовали о том, что каких-либо неприличных действий со стороны полиции не было. Короче говоря, конфликтная ситуация в Суре оказалась на руку ушлым журналистам и редакторам, получившим лишний повод поиздеваться над монастырским житьем.

Следует отметить, что простой народ дал конфликту в Сурском монастыре совсем иную оценку, нежели журналисты. И жители Суры, ставшие очевидцами скандала в монастыре, осудили бунтовавших послушниц, которые, по их словам, «уподобили церковь трактиру». По словам священника из Суры, о. Иоанна Васильева, крестьяне, «качая головой, говорили: “Так бастуют и безобразят монашки с капусты, а покорми-ка бы их мясом, что бы они тогда разделали?” Причем некоторые, иронизируя, говорили: “Бранят австрийцев, а монашки-то что проделывают?”». Действия полиции в отношении зачинщиц скандала показались им достаточно мягкими: «Нужно было позвать казаков да отпороть нагайкой, тогда дурь-то из головы бы повышибло». Таким образом, местные жители расценили конфликт в Сурском монастыре не как «бунт», а просто-напросто как «дурь», за которую ее зачинщиц следовало бы подвергнуть более строгому наказанию.

Не менее драматичной была конфликтная ситуация в Ущельском монастыре. Начало ее, вероятно, можно датировать летом 1916 года, когда некая сестра милосердия Покровской общины М. Филиппова сообщила обер-прокурору Синода в письме, что игуменья Магдалина (Вяткина) «собралась закрыть монастырь, продает его имущество, растратила 4 000 рублей», а также пьянствует, играет в карты, употребляет в отношении сестер матерную брань. Кроме того, в доносе М. Филипповой содержалось обвинение игуменьи Магдалины в том, что она «не любит монахинь и ненавидит священников, которых она переменила уже много, …был раньше там псаломщик, с которым она дралась, а ненависть к священнику объясняю тем, что она придерживается старой веры».