Тайны монастырей. Жизнь в древних женских обителях

Обвинение игуменьи Магдалины было связано с тем, что она принимала в монастыре старообрядцев

В результате расследования большинство из этих обвинений было признано несправедливыми. Например, обвинение игуменьи Магдалины в следовании старым обрядам было связано с тем, что на второй день Рождества она принимала в монастыре старообрядцев иеромонаха Паисия и начетчика Ясмаева из села Верхний Березник. При этой встрече монастырские певчие спели праздничный задостойник, а старообрядцы его же – по-своему.

Возможно, прием игуменьей старообрядческого священника был связан с тем, что большинство жителей Мезенского уезда, где находился Ущельский монастырь, было старообрядцами, и мать Магдалина была заинтересована в мирных взаимоотношениях с ними. Также получило объяснение и то, почему игуменья Магдалина действительно играла в карты. По ее словам, после пережитого ею стресса, связанного с тяжелой болезнью ее сестры, монахини Нины, и необходимостью ухода за ней, местный фельдшер Семен Огибин рекомендовал ей «быть спокойной, чем-нибудь заняться, например игрой в пешки». Но, поскольку она не знала правил этой игры, а в молодости умела играть в карты, он «посоветовал заняться игрою в невинную игру дурака». Игрой в карты игуменья, по ее словам, занималась в ночное время вместе с послушницами Мариной Ивановой и Анной Эдельштейн (с казначеей и благочинной монастыря), когда исполняла функции сиделки при парализованной сестре. Это объяснение удовлетворило консисторию.

Однако расследованием было подтверждено грубое отношение игуменьи к рядовым сестрам. Так, послушница Серафима Мехреньгина показала, что игуменья «сестер бранит матерными словами, …в трапезу не ходит, пищу имеет особую», тогда как рядовым сестрам дают скудную и некачественную пищу, нередко с тараканами. Послушница Мария Высоких призналась: «Мать Магдалина на нас иногда кричит, в келиях у нас не совсем бывает тепло, …в трапезу игуменья не ходит, нашей пищи не ест».

Монастырских работниц игуменья называла дурами и зырянками, хотя, по заключению следствия, матерной брани в отношении их все-таки не допускала. Из тринадцати опрошенных послушниц только одна заявила, что вполне довольна монастырскими порядками. В итоге консистория постановила обвинения в адрес игуменьи Магдалины «признать в большинстве случаев ложными», однако игуменье было предписано усилить дисциплину в монастыре.

Вероятнее всего, игуменья не последовала этому совету, и смута в монастыре продолжалась. На это указывают отрицательные характеристики, данные в 1917 году игуменьей Магдалиной тем самым послушницам Марине Ивановой и Анне Эдельштейн, с которыми она год назад по-дружески играла в карты. Так, в послужных списках 1917 года Анна Эдельштейн характеризовалась как «к физическому труду не способная, начальницей тоже не способная», а Марина Иванова как «начальницей не способная, гордая и дерзкая».

Непосредственным поводом для конфликта стала устроенная игуменьей замена казначеи Марины Ивановой на вернувшуюся в монастырь после одиннадцатилетней отлучки послушницу Клавдию Кряжеву. Предыдущая казначея попала в немилость к игуменье, ибо пыталась сама вникать в финансовые дела монастыря. Кроме того, по словам сестер, Марина Иванова заступалась за послушниц и, «когда на работах замечала, что у сестер на ногах нет обуви, то об этом говорила экономке Маргарите, а потом игуменье, в том роде, что у сестер нет обуви, а игуменья продает на сторону кожи. От таких ее замечаний игуменья называла ее дерзкой…».

Впрочем, Марина Иванова тоже не оставалась в долгу и обзывала игуменью ненормальной. Судя по всему, виновницами конфликта являлись и игуменья, и казначея – однако в большей степени все-таки казначея, проявлявшая неповиновение настоятельнице. Постепенно община Ущельского монастыря разделилась на два враждебных лагеря – сторонниц игуменьи – в лице экономки монахини Маргариты, новой казначеи, послушницы Анастасии Вторых и малолетней Лидии Петрушкиной, обосновавшихся в игуменском корпусе, – и сторонниц бывшей казначеи Ивановой.

Спустя год, в феврале-марте 1918-го, благочинный монастырей архимандрит Григорий, настоятель Красногорского монастыря, по распоряжению консистории произвел в Ущельском монастыре очередное расследование в связи с жалобой двенадцати сестер на игуменью Магдалину. При этом выяснилось, что хозяйство монастыря находится в упадке, а также имеют место серьезные нарушения монастырской дисциплины: богослужения совершаются не ежедневно; игуменья и ее приближенные имеют отдельную трапезу, лучшую, чем у рядовых сестер; в то время как простые монахини и послушницы нуждаются в самом необходимом.

Для нормализации ситуации в Ущельском монастыре «были сделаны перестановки в штатном расписании монастыря (включая Мезенское подворье и Семженский скит), но положительного результата так и не было достигнуто. Тогда игуменье Магдалине было предложено уйти на покой. Исполняющей обязанности настоятельницы была назначена бывшая казначея Марина» [70].

Тем не менее конфликт в Ущельском монастыре не был до конца погашен даже столь радикальными мерами. Свидетельством тому могут служить негативные характеристики сторонниц игуменьи, данные в 1919 году новой настоятельницей. Так, монахиня Аполлинария, которая в 1908 году характеризовалась игуменьей Магдалиной как «способная, ведущая себя по-монашески», в 1919 году характеризовалась новой настоятельницей как «грубая и непокорная, дерзкая, ко всему худому скоро отзывчивая, но трудящая». Судя по всему, новая настоятельница наводила порядок в Ущельском монастыре не менее крутыми мерами, нежели ее предшественница.

Тогда «заштатная» игуменья Магдалина, продолжавшая и после своего низложения проживать в Ущельском монастыре, решила уйти из обители, надеясь, что тогда в ней воцарится мир. В ноябре 1919 года она испросила у Архангельского епархиального совета разрешения перейти вместе с несколькими сестрами в монастырскую пустынь, так называемую «Иудину» (или «Юдину»), что было ей разрешено.

Это были наиболее крупные конфликтные ситуации в северных женских обителях. Увы, не единственные. В Знамено-Филипповском монастыре Вологодской епархии также имел место конфликт, завершившийся сменой настоятельницы. Причиной его стало самоуправство игуменьи Капитолины, которая, по словам благочинного монастырей Великоустюжского викариатства архимандрита Феодосия, «жаловалась на казначею, устранила ее от всех обязанностей, управляет монастырем единолично, вопреки монастырскому уставу, и добрых советов, по своему упрямому характеру, не слушает».

Игуменья подозревала казначею, монахиню Флорентию, в интригах против нее и в стремлении стать настоятельницей. 30 мая 1910 года в казначейский корпус пришли проститься с казначеей две послушницы, 14-летние крестьянские девочки Анна и Екатерина, не выдержавшие строгого обращения игуменьи и решившие вернуться домой. Вслед за ними прибежала игуменья Капитолина, которая, увидев послушниц, принялась топать ногами, кричать на них и угрожать им поркой, а потом бить их.

Казначея прикрикнула на игуменью и попыталась вывести ее из корпуса. Тогда рассвирепевшая настоятельница «расцарапала ей губу руками, в то же время плюнула на нее», хотя и не попала ей в лицо, поскольку была ниже ростом. Свидетельницей этого стала монахиня Анатолия. По ее словам, игуменья в тот же день пришла к ней в келью и заявила: «Это все из-за тебя вышло. Накажет тебя Царица Небесная. Я тебя имею право сейчас выгнать из кельи. Сказавши это, она попросила прощения, поклонилась до земли и ушла».

Обиженная казначея вместе с монахиней Анатолией написали на игуменью жалобу в консисторию. Началось расследование, в ходе которого выяснилось, что большинство рядовых сестер, в том числе и монахини, перешедшие вместе с игуменьей Капитолиной в Знамено-Филипповский монастырь из Иоанно-Предтеченского Устюжского монастыря, недовольны настоятельницей.

Особенное недовольство деспотичным поведением игуменьи проявляли послушницы, жаловавшиеся, что «матушка настоятельница наказывает часто, даже за то, что мы ходим на благословение к священнику». Игуменья попрекала послушниц, что они «едят казенный хлеб», в то время как на самом деле продуктами их снабжали родственники, а также обвиняла их в хищении монастырского имущества. В ряде случаев игуменья давала послушницам деньги в долг и затем требовала возврата больших сумм. Монахиня Анатолия показала, что «настоятельница нас часто оскорбляет. Я прислуживаю в церкви, и она нередко мне говорила, что я то украла и другое…».

Все это поставило монастырь на грань развала, поскольку многие послушницы заявляли, что давно бы ушли в мир, если бы их не удерживали более старшие сестры. В итоге «сестры единодушно, убедительно и со слезами просили о перемене настоятельницы, заявляя, что… намереваются возвратиться в Иоанно-Пред теченский монастырь». Результатом расследования данного конфликта стало низложение игуменьи Капитолины, которую было решено отправить рядовой монахиней в Яренский Крестовоздвиженский монастырь (впоследствии она несла там послушание золотошвеи).

Однако вологодская консистория сочла целесообразным наказать не только игуменью, но и написавших на нее донос казначею Флорентию и монахиню Анатолию, которые «за неуважительное, лишенное духа христианского смирения отношение к своей настоятельнице» были перемещены в другие монастыри Вологодской епархии. Как видно, епископ Вологодский и Тотемский Никон (Рождественский) поступил согласно поговорке «Доносчику – первый кнут».

После этого жизнь в Знамено-Филипповском монастыре стала спокойной и мирной, хотя низложенной игуменье Капитолине до ее отправки в Яренский монастырь пришлось претерпеть обиды со стороны своих бывших подчиненных. Спустя семь месяцев после своего низложения, 1 июня 1911 года, она послала в консисторию жалобу на то, что сестры Знамено-Филипповского монастыря, прочитав в «Церковных ведомостях» определение Синода об увольнении ее от должности игуменьи, «оскорбляют и унижают» ее, «приказывают уходить из обители». Это позволяет увидеть в игуменье Капитолине не только виновницу внутримонастырского конфликта, но и его жертву.

Не стоит судить ее слишком строго – ведь не каждому под силу бремя настоятельства. Кто-то тяготится властью, кому-то она кружит голову. И стоит вспомнить, что мать Капитолина, до своего поставления на игуменство длительное время прожившая в Иоанно-Предтеченском монастыре, была там на хорошем счету и характеризовалась как личность, «от многих отличающаяся религиозностью, начитанностью святоотеческих писаний, мерностью характера и рассудительностью». И что в свое время она жаловалась в консисторию, что «монахини управляемой мною обители не знают почти совсем иноческих правил и общежительного устава. Что же касается младших сестер, то, ввиду незнания ими даже земной жизни Спасителя, мною каждый вечер устраивается чтение Священной истории с объяснением непонятного сестрам, а старшие не повинуются». После этого хочется не осудить, а скорее пожалеть игуменью Капитолину, которой оказалось не под силу послушание настоятельницы.

Епископ Никон (Рождественский) поступил согласно поговорке «Доносчику – первый кнут»

Как уже могли убедиться читатели на примере Сурского монастыря, мирную жизнь в обители могли нарушить несколько строптивых послушниц или даже одна монахиня или послушница. Так было в Троице-Гледенском монастыре, где источником проблем и треволнений стала одна-единственная монахиня Серафима (Бистерфельд).

Потомственная дворянка, учительница по профессии, награжденная за работу в косинской церковноприходской школе Библией от Синода, а также значком Красного Креста за работу в столовой во время эпидемии цинги в Старорусском уезде, она до своего перехода в Троице-Гледенский монастырь была насельницей Николо-Косинского монастыря Новгородской епархии, который покинула по неизвестным причинам. Судя по тому, что монахиня Серафима весьма болезненно относилась к вопросам своей репутации, постоянно заявляя, что «ее документы чисты» и что она «не сосланная», ее уход из Николо-Косинского монастыря, вероятно, произошел не мирным путем…

В Троице-Гледенском монастыре мать Серафима вела себя гордо и заносчиво – послушаний не несла, часто отлучалась из монастыря в Великий Устюг, держала себя высокомерно даже с игуменьей. Тем не менее она сумела войти в доверие к викарному великоустюжскому епископу Алексию, который, пытаясь в 1914 году преобразовать Николаево-Прилуцкий мужской монастырь в женский, рекомендовал ее в качестве кандидатки на должность игуменьи. Как мы помним, попытка эта кончилась неудачей.

Однако честолюбивая монахиня Серафима стремилась во что бы то ни стало стать игуменьей. И вот, летом 1916 года, когда Троице-Гледенский монастырь посетил великий князь Николай Михайлович, она, пользуясь отсутствием игуменьи, подала ему прошение о преобразовании в женский монастырь мужского Введенского монастыря, расположенного в Сольвычегодске, а несколько месяцев спустя, хлопоча об этом, даже ездила к нему в Санкт-Петербург. Для большего успеха своего дела монахиня Серафима предлагала устроить при Сольвычегодском монастыре приют для сирот павших воинов.

Однако главной ее заботой была отнюдь не забота о детях-сиротах, а о самой себе. Одновременно с этим С. Бистерфельд – вероятно, на всякий случай, – хлопотала о преобразовании в женский еще одного мужского монастыря, лальского Михайло-Архангельского, находившегося в том же Великоустюжском уезде, что и Троице-Гледенский монастырь.

Как ни странно, инициативу честолюбивой монахини поддержала игуменья Троице-Гледенского монастыря Рипсимия. Причина этого была достаточно проста – ведь в таком случае монастырь был бы избавлен от Серафимы Бистерфельд. Игуменья Рипсимия даже умоляла епископа перевести мать Серафиму «куда-либо в настоятельницы», «чтобы нахождение такой особы не накладывало бы пятна на святую обитель нашу и не вносило смуты и недоразумения в сердца сестер».

Увы, как ни старалась монахиня Серафима получить игуменство, Синод отклонил прошение о преобразовании Сольвычегодского монастыря в женский. Однако честолюбие матери Серафимы было отчасти удовлетворено тем, что она получила в Троице-Гледенском монастыре должность казначеи. Однако она продолжала стремиться к игуменству даже после того, как в 1918 году Троице-Гледенский монастырь был преобразован в трудовую коммуну.

В конце концов вражда между игуменьей Рипсимией и монахиней Серафимой надоела даже местным органам советской власти, обычно использовавшей внутрицерковные распри для своих целей. После чего было постановлено, что «интриги этих двух монахинь выносятся из стен монастырской коммуны в Устюг и переносятся на политическую и религиозную почву, поэтому пребывание их в губернии вредно не только для хозяйства коммуны, но и нежелательно в политическом отношении». В связи с чем бывшим игуменье и казначее Троице-Гледенского монастыря было предписано покинуть его.

По данным на 1929 год, монахини-соперницы продолжали проживать в Устюге, причем Серафима Бистерфельд не боялась открыто заявлять о своем негативном отношении к советской власти. С учетом того, что из двухсот представителей духовенства и монашествующих, живших в это время в Устюге, подобные высказывания позволяли себе лишь четверо, нельзя не восхититься смелостью монахини Серафимы и пожалеть о том, что эта безусловно незаурядная женщина омрачила свою жизнь мелкими интригами и никчемной борьбой за власть…

Стоит упомянуть еще об одной конфликтной ситуации в Арсениево-Комельском монастыре Вологодской епархии, продолжавшейся с 1913 года по начало 1914 года. Виновницей конфликта оказалась послушница, причем даже не приукаженная. Первые упоминания о неблагополучной обстановке в Арсениево-Комельском монастыре датируются 1913 годом, когда в отчете архимандрита Спасо-Прилуцкого монастыря Нифонта, благочинного первого округа монастырей, появилась информация о жалобах его сестер на «пристрастное и несправедливое отношение к сестрам» келейницы игуменьи Лидии (Червонцевой) Ольги Егоровой.

Ольга Егорова, бывшая воспитанница вологодского Александровского приюта, поступила в Арсениево-Комельский монастырь в 1905 году в возрасте 13 лет. В связи с этим можно предположить, что игуменья Лидия, женщина добрая и сострадательная – в свое время она была сестрой милосердия, – относилась к ней как к дочери и полностью доверяла. Но Ольга злоупотребила доверием и любовью матери Лидии.

В результате 22-летняя девушка-послушница «в монастыре делала что хотела», добиваясь от игуменьи удаления из монастыря своих противниц. Самоуправство игуменской келейницы доходило до того, что она отказывала своим недоброжелательницам в выдаче дров для отопления келий, а также без причин переводила неугодных ей сестер из одной кельи в другую. Согласно показаниям сестер Арсениево-Комельского монастыря, от произвола Егоровой страдали не только рядовые насельницы, но даже «начальствующие в монастыре лица, например мать казначея».

После того как та высказала недовольство поведением Егоровой, игуменья предложила ей либо примириться с Ольгой, либо покинуть монастырь. Сестер, пытавшихся жаловаться на нее начальству, Егорова подвергала наказаниям, в связи с чем при расследовании конфликта запуганные монахини и послушницы отказывались давать показания против нее или умоляли никому не говорить про них ни слова, иначе им «житья не будет в монастыре от Егоровой и настоятельницы».

Дорога к Троице-Гледенскому монастырю…

Консистория предписала игуменье Лидии «немедленно удалить из монастыря Ольгу Егорову …для восстановления мира в обители; настоятельнице рекомендовать руководить сестрами в духе кротости и любви». Однако судя по тому, что это предписание датируется 20 февраля 1914 года, а игуменья Лидия, согласно ее рапорту в консисторию, уволила Егорову из монастыря лишь 21 апреля 1914 года, она весьма неохотно рассталась со своей любимицей.

Итак, к сожалению, отнюдь не всегда жизнь в северных женских монастырях была мирной и спокойной. Впрочем, в начале ХХ века и в других женских обителях Российской империи имели место случаи, когда их насельницы враждовали, жаловались друг на друга, послушницы отказывались подчиняться игуменьям, а игуменьи вели себя по отношению к рядовым сестрам сурово и жестоко.

Однако на примере северных женских обителей можно убедиться в том, что в этом не стоит винить ни Православную Церковь, ни монастыри. Ведь чтобы вместо «тихого и мирного жития во всяком благочестии и чистоте» в обители начались ссоры и смуты, там достаточно было появиться всего лишь нескольким строптивым и непослушным сестрам, или, что хуже, даже одной.

Надо сказать, что как сейчас, так и в те времена никто не препятствовал послушницам или монахиням, проявлявшим недовольство настоятельницей или монастырской жизнью, сменить монастырь или вовсе вернуться в мир. Они могли это сделать так же добровольно, как в свое время добровольно пришли в обитель. Поэтому, сколь бы ни была (или не казалась им) плоха настоятельница, их поведение не имеет оправдания. В свое время знаменитому оптинскому старцу, преподобному Амвросию, был задан вопрос: «Батюшка, отчего это игуменье дано такое право распоряжаться монахинями как крепостными?» «Даже более чем крепостными, – отвечал старец, – те хоть за глаза могли поворчать на своих господ, а монахини и этого не имеют права, так как добровольно отдали себя в рабство» [9].

Несмотря на некоторую жесткость этого утверждения, стоит согласиться – оно справедливо: никто из непослушных сестер не оказался в монастыре никаким иным путем, кроме как по доброй воле. И стоит только сожалеть, что диавол заставил их позабыть об этом и что годы, проведенные в монастыре, оказались для них бесплодными в духовном отношении.

«Монахини и этого не имеют права, так как добровольно отдали себя в рабство», – говорил преподобный Амвросий Оптинский

И еще одно. На примере конфликтных ситуаций в северных женских обителях как нельзя лучше видны бесплодность и суетность стремления людей к власти, к поискам «своей правды», пагубность ненависти и гордыни. Ослепленные этими страстями монахини и послушницы не добились ничего, кроме вреда для себя и смуты для монастырей, где они жили. А конфликты в Ущельском и Троице-Гледенском монастырях в предреволюционные и даже послереволюционные годы напоминают «битву на тонущем корабле», в которой не бывает победителей и побежденных, поскольку и те и другие вместе гибнут в морской пучине, – хотя противники, не замечая и не понимая этого, до последнего продолжают яростно сражаться…

В «Лествице» преподобного Иоанна рассказывается притча о том, как некие странники не заметили у себя под ногами трясины и провалились в нее. Но, уже утопая, они успели предупредить других путников, шедших по этой же тропе, и тем спасли их. За это Господь спас и их самих.

Эта притча вспоминается мне и сейчас, потому что, как ни тяжело читать и писать о скорбях и искушениях, поразивших северные женские обители, знать и помнить о них стоит хотя бы для того, чтобы подобное никогда не повторилось в жизни современных женских монастырей.

Глава 5. Подвижницы северных женских монастырей

Написать эту главу для меня было не менее сложно, чем предыдущую – правда, по другой причине. Если в той главе речь шла о таких болезненных для любого православного человека вещах, как внутримонастырские искушения, то здесь приходится рассказывать о том, о чем практически не сохранилось сведений. Однако обойти это вниманием опять-таки невозможно, иначе читателю, далекому от Церкви, северные женские монастыри могут показаться этакими «духовно-душевными колхозами» и он, пожалуй, начнет сомневаться: «Да вправду ли в монастырях жили подвижники, да уж не выдумки ли это»?

Да, они там были. Но, чтобы читатель смог лишний раз убедиться в этом, рассказ о том, как молились Богу в северных женских монастырях, а также о тамошних подвижницах просто необходим. Опять напомню притчу о лодочнике, у которого на веслах было написано «молись» и «трудись». Как помнит читатель, пассажир-атеист потребовал убрать весло с надписью «молись», и лодку стало уносить течением. Эта притча как нельзя лучше иллюстрирует жизнь северных женских монастырей, ведь та не сводилась исключительно к внешней деятельности их насельниц, – и наряду с выполнением послушаний каждая из сестер занималась так называемым «духовным деланием».

Вопрос о духовной жизни северных монахинь приобретает особый интерес в связи с тем, что в описываемое мною время, а также и немного раньше, у русских женщин, от дворянок до крестьянок, усилился интерес к вопросам духовной жизни, душевного спасения. Об этом свидетельствуют как церковные, так и светские ученые. Например, исследователь русского монашества И. К. Смолич отмечал, что в XIX столетии «религиозный подъем и искания были очень сильны» и «религиозные вопросы занимали значительное место в духовной жизни русской женщины» [33]. Именно поэтому в XIX – ХХ вв. появилось множество подвижниц благочестия из числа монашествующих. Среди них – игуменьи Мария (Тучкова), Арсения (Себрякова), Таисия (Солопова), Феофания (Готовцова), преподобные Елена, Марфа и Мария Дивеевские и многие другие, ведомые и неведомые нам подвижницы. Рассказы об удивительных судьбах некоторых из них читатель может найти в сборнике монахини Таисии (Карцовой) «Русское православное женское монашество XVIII – ХХ вв.».

Увы, сведений об архангельских и вологодских подвижницах благочестия там нет. Более того, сведения о них практически отсутствуют и в других источниках. И то, о чем пойдет речь ниже – не более чем попытка восстановить по двум-трем словам утраченное стихотворение гения или по нескольким кусочкам смальты – прекрасную древнюю мозаику.

Почему так? Да потому что духовная жизнь – это прежде всего жизнь сокровенная. Яркой иллюстрацией этого может служить история египетской монахини преподобной Исидоры, тайной подвижницы, «показывавшей себя юродивою и безумною» и безропотно терпевшей все обиды и оскорбления, которым ее подвергали остальные монахини. Когда же тайна ее раскрылась, монахиня, «не терпя славы, чести, услуг, которые стали оказывать ей все сестры, и тяготясь их извинениями», тайно покинула монастырь. Бывало и так, что о духовной высоте той или иной монахини становилось известно лишь после ее кончины. Так могло происходить не только с рядовыми монахинями, но даже с настоятельницами обителей.

В XIX – ХХ вв. появилось множество подвижниц благочестия из числа монашествующих. Среди них – игуменья Мария (Тучкова)

Характерный пример этому – история игуменьи Устюжского Иоанно-Предтеченского монастыря Флорентии. Она стала послушницей этой обители в шестнадцатилетнем возрасте. Дальнейшая ее биография – приведенная в статье «Вологодских епархиальных ведомостей», посвященной ее памяти, – казалось бы, не дает особого повода считать ее подвижницей: в 1861 году – постриг в рясофор, в 1871 году – постриг в мантию, в 1880 году – возведение в сан игуменьи. Обычный путь ничем не примечательной монахини. Правда, в статье не упоминается о том, что именно в годы игуменства матери Флорентии число сестер в Устюжском монастыре увеличилось в четыре раза, со ста до четырехсот. Или о том, что она, наряду с архиепископом Вологодским и Тотемским Израилем (Никулицким), стояла у истоков создания Устюжского епархиального училища, за что в 1888 году была назначена его почетной блюстительницей. Или, наконец, о том, что она умела не только назидать и поучать, но и утешать своих сестер. Но главное свидетельство того, каких духовных высот достигла игуменья, – ее предсмертное письмо-завещание, адресованное сестрам. В связи с тем, что это – единственное произведение духовно-нравственного характера, написанное северной монахиней, процитирую его целиком:

«Любезные мои сестры! Простите меня, грешную, многие мои немощи и разные слабости, простите великодушно! Прошу всех вас помолиться за грешную мою душу: страшно перейти в далекую страну, на вечную жизнь, где обнажатся все мои дела и мысли сердечные; за свое ленивое житие трепещу… Я вас всех прощаю и всем вам желаю мира и согласия. Главное, никого не осуждайте – надо себя осуждать и почаще помнить, что за свои дела надо дать ответ на страшном судищи Христовом… Верьте, любезные сестры, ваши труды для святой обители вознаградятся. Верен Господь, Который за все ваше послушание вознаградит. Все мы с радостью принимаем здешнюю благодать и похвалы, а как будет отрадно получить в вечной жизни прощение грехов и упокоение неотъемлемое. Кабы дал Господь сие почаще думать, так не стали бы мы обижаться, хотя бы и много горестного пришлось терпеть. Правда, горько переносить разные неприятности, зато придет время, когда за терпение будет и воздаяние. Когда все будете терпеть с благодарением – так верьте – получите от Господа утешение. К тому же, когда нет терпения, плохо жить в обители. Или мы идем в обитель, чтобы найти спокойную жизнь? Но нет на земле такого уголка, где было бы спокойно. Хочешь быть спокойной и довольной всем, все ищи в себе. Проси у Господа на все твои дела, как приятные, так и неприятные, терпения, так как ведь и радости приносят горесть. Особенно кто более вас огорчает, молитесь за него поусерднее. Тогда, наверно, и его умилостивите, и себе обрящете покой. Всегда желаю вам полезного, чтобы улучить вечную жизнь, и мне, грешной, с вами получить прощение всех моих грехов» [61].

Полагаю, этот удивительный документ не нуждается в комментариях и читатель убедился в том, что его автора можно по справедливости считать настоящей, духовно умудренной подвижницей, человеком глубокой веры и великой любви. Однако не будь он опубликован в «Вологодских епархиальных ведомостях», мы бы никогда не узнали этого… Что поделать – к духовной жизни как нельзя лучше подходят слова из канона Святому Духу Утешителю, сложенного преподобным Максимом Греком: «Великого воистину молчания достойна суть вся Твоя таинства». Поэтому о ней известно очень мало. И в дальнейшем я поведу речь практически только о женских монастырях Архангельской епархии, так как там сохранилось больше всего подобной информации.

Некоторое представление о духовной жизни северных женских обителей можно составить на основании анализа молитвенных правил, которые выполняли их насельницы. К сожалению, сохранились сведения о молитвенных правилах только двух монастырей – Холмогорского и Сурского. Молитвенное правило, выполнявшееся в Холмогорском монастыре, вероятнее всего, было введено игуменьей Агнией (Архиповой), одной из выдающихся северных подвижниц благочестия первой половины XIX века. Став в 1844 году настоятельницей Холмогорского монастыря, она ввела в нем постоянное молитвенное правило. С учетом того, что игуменья Агния была насельницей Крестовоздвиженского монастыря Новгородской епархии, устав и молитвенное правило для Холмогорской обители она могла заимствовать оттуда.

Молитвенное правило Сурского монастыря, как и его устав, было составлено игуменьей Леушинского монастыря Таисией (Солоповой) и согласовано с праведным Иоанном Кронштадтским, откорректировавшим и уточнившим ряд его особенностей. Об этом свидетельствуют его собственноручные заметки на полях «Устава Сурского монастыря». При этом многие положения уставов Леушинского и Сурского монастырей, где содержатся указания по совершению молитвенного правила и чтения Иисусовой молитвы, дословно совпадают. Это позволяет сделать вывод о том, что молитвенное правило Сурского монастыря заимствовано из устава Леушинской обители.

Как же молились Богу сестры северных женских монастырей? Для этого рассмотрим поподробнее молитвенные правила Сурского и Холмогорского монастырей. Правило, выполнявшееся сестрами Холмогорского Успенского монастыря, начиналось с полунощницы, совершавшейся в 5 часов утра. После этого служилась утреня. В 8 утра начиналась литургия. Вероятно, на ней присутствовали только те насельницы, которые не были заняты на послушаниях. В 5 часов вечера служилась вечерня. Затем совершалось общее молитвенное правило с чтением канонов Иисусу Сладчайшему, Пресвятой Богородице и Ангелу Хранителю; акафистов Спасителю и Божией Матери, читавшихся попеременно; а также помянника за всех живых и умерших сестер и за благотворителей.

Холмогорский монастырь был Успенским, и потому каждую субботу на молитвенном правиле читался акафист празднику Успения Пресвятой Богородицы. Судя по этому описанию молитвенного правила Холмогорского монастыря, оно было общим для всех насельниц. Достоверных сведений о чтении его насельницами Иисусовой молитвы нет.

Таким образом, молитвенное правило Холмогорского Успенского монастыря носило характер ежедневного вычитывания положенных по уставу канонов и акафистов. Можно предположить, что, поскольку первыми насельницами возрожденного в 1865 году Шенкурского Свято-Троицкого монастыря были холмогорские монахини, молитвенное правило в нем имело аналогичный характер.

Молитвенное правило, выполнявшееся сестрами Сурского монастыря, также начиналось в 5 часов утра с полунощницы, после которой служились утреня и литургия. Вечером совершалось общее молитвенное правило с канонами Спасителю, Божией Матери и Ангелу Хранителю, а также с акафистами Спасителю и Божией Матери, читавшимися попеременно, и чтение помянника. Эта часть молитвенного правила Сурского монастыря была идентична молитвенному правилу Холмогорского Успенского монастыря. Однако в нем все-таки имелись свои особенности.

Насельницы должны были не только вычитывать положенные по уставу каноны и акафисты, но и стремиться выработать у себя навык чтения в уме молитв, прежде всего молитвы Иисусовой. Вот как объясняется необходимость этого в уставе Леушинского монастыря, из которого этот текст почти дословно перешел в устав Сурской обители: «Главное и обязательное занятие для каждой общежительницы – Иисусова молитва, ибо она есть основа и корень всего преуспеяния иноческой жизни» [39]. Для приобретения навыка чтения Иисусовой молитвы в уставе рекомендовалось «новоначальным и всем сестрам собираться в церковь перед сном с четками в руках» и «наиболее опытной, встав впереди, произносить молитву громко и отчетливо». Порядок чтения молитв был следующим: молитва «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас», Иисусова молитва «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную», молитва Божией Матери «Пресвятая Владычице моя Богородице, спаси нас» и молитва Ангелу Хранителю «Святый Ангеле Божий, хранителю мой, моли Бога о мне». Каждая из этих молитв читалась по сто раз, составляя так называемую «сотницу». Счет молитв совершался по четкам, причем каждая молитва сопровождалась поклоном. На малых бусинах полагался поясной поклон, а на перенизках (больших бусинах) – земной. После этого читалась еще одна сотница Иисусовых молитв, но уже без поклонов и молча, за исключением молитв в начале и в конце сотницы – их произносила монахиня, руководившая выполнением молитвенного правила.

Счет молитв совершался по четкам, каждая молитва сопровождалась поклоном. На малых бусинах полагался поясной поклон, а на больших – земной

Вышеописанное молитвенное правило выполнялось всеми насельницами Сурского монастыря – от монахинь до послушниц. Целью его была выработка у них навыка чтения Иисусовой молитвы, поскольку, по словам святителя Игнатия Брянчанинова, «желающие приучиться к молитве именем Господа, обыкновенно называемой Иисусовою, первоначально приучаются по преданию Отцов, соединяя ее с поклонами» [12]. Чтение Иисусовой и других молитв, по большей части вслух, также являлось подготовкой к выработке навыка так называемой «умной» (читаемой в уме) молитвы.

Святитель Игнатий (Брянчанинов), в соответствии с опытом святых отцов (в частности преподобного аввы Дорофея), отмечал: «Внимательная устная и гласная молитва есть начало и причина умной. Научимся сперва молиться внимательно устною и гласною молитвою: тогда удобно научимся молиться и одним умом…» [13]. Но обучение сестер Сурского монастыря Иисусовой молитве не ограничивалось только устным вычитыванием ее в церкви. Им вменялось в обязанность как можно чаще читать ее про себя. На важность этого обращал особое внимание праведный Иоанн Кронштадтский. В своих замечаниях к уставу Сурского монастыря он подчеркивал: «Не следует ограничиваться… правилом и внушать новоначальным, что на них лежит непременная обязанность всемерно стараться держать непрестанно в уме и сердце молитву Иисусову». Это соответствует утверждению преподобного аввы Дорофея о том, что «кто молится устами, …а о душе небрежет и сердца не хранит, такой человек молится воздуху, а не Богу, и всуе трудится, потому что Бог внимает уму и сердцу, а не многоречию» [13].

Безусловно, формированию навыка умной Иисусовой молитвы способствовало чтение ее не только вслух, но и про себя, входившее в состав сурской «пятисотницы». Помимо этого, игуменье предписывалось приучать послушниц к чтению Иисусовой молитвы. Для этого она должна была периодически спрашивать, занимаются ли они «внутренне Иисусовой молитвою». С этой же целью, согласно монастырскому уставу, во время облачения послушницы в монашескую одежду при вручении ей четок игуменья задавала ей вопрос: «Для чего даются четки?» В ответ послушница должна была прочесть молитву Иисусову в знак того, что «четки даются для вещественного напоминания о ней».

Святитель Игнатий (Брянчанинов) отмечал: «Внимательная устная и гласная молитва есть начало и причина умной…»

Почему праведный Иоанн Кронштадтский так настаивал на том, чтобы насельницы Сурского монастыря как можно чаще обращались к Иисусовой молитве? Дело в том, что он сам, будучи выдающимся православным подвижником, на собственном опыте знал и козни демонов, и силу молитвы, и потому как нельзя лучше понимал, что чтение Иисусовой молитвы могло оградить от греховных мыслей и поступков. Он писал: «Если сестры привыкнут внимать себе еще в самом начале своего иночествования, то многого греха они избегнут, происходящего от праздности мыслей, всяких видов греха, не только мысленного, но и празднословия, осуждения и многих других грехов». Вполне возможно, что если бы все сестры Сурского монастыря выполняли этот завет праведного Иоанна, жизнь в монастыре была бы намного тише и спокойнее и Сурская обитель не знала бы ни смут, ни «бунтов». Но, увы, как говорится, «что было, то было»…

Согласно уставу, сестры Сурского монастыря были обязаны ежедневно читать Евангелие. Евангелие читалось утром, по главе в день. При этом даже те из сестер, которые сразу после полунощницы отправлялись на послушания, должны были предварительно прочесть в своих кельях по главе из Евангелия. Это положение в уставе Сурского монастыря заимствовано из Леушинского устава. Там Евангелие названо «основой всей православной веры христианской», в связи с чем справедливо указывалось, что «оно должно быть настольной книгой каждой общежительницы». Рекомендация читать Евангелие именно в утреннее время, «когда еще свежи все чувства и мысли, не обременены усталостью и внешние чувства» [39], также заимствована из устава Леушинского монастыря.

Сравнивать молитвенные правила Сурского и Холмогорского монастырей достаточно сложно, поскольку о них известно далеко не все. Также невозможно сравнить и уровень духовной жизни в этих обителях, поэтому я воздержусь от выводов и попытаюсь ответить на вопрос: были ли в северных женских монастырях святые и подвижницы благочестия?

Увы, и об этом известно совсем немного. Сразу скажу, что к лику святых пока не причислена ни одна из насельниц архангельских и вологодских обителей. Зато можно сказать, что те, кого в дореволюционной литературе называли – да и сейчас называют, – подвижницами благочестия, в северных женских монастырях были, хотя их было немного.

Возможно, на самом деле их было больше, просто монахини-подвижницы тщательно скрывали свой внутренний мир от посторонних. Подтверждением тому может стать приведенный ранее рассказ из «Лавсаика» – о преподобной Исидоре юродивой, – а также имеющее отношение ко второй половине XIX века свидетельство игуменьи Таисии (Солоповой), которая, будучи послушницей Введенского монастыря города Тихвина, случайно стала свидетельницей «высокой, содержательной молитвы» престарелой монахини Феоктисты. После этого она поняла, что ее мнение, будто во Введенском монастыре нет высокодуховной жизни стариц, было ошибочным.

Одна из монахинь, Агния (Вяткина), в 1901 году совершила паломничество в Иерусалим. В это время ей было уже 59 лет

На возможность того, что среди насельниц северных женских монастырей были подвижницы благочестия, могут указывать, например, упоминания об их паломничествах в Святую Землю. Согласимся, что даже сейчас, когда к услугам современных паломников и самолеты, и быстрые и удобные суда, не всякий православный христианин имеет желание и возможность посетить святые места, связанные с земной жизнью Спасителя, Божией Матери и множества святых. Что же говорить о далеких XIX – ХХ веках, когда путь в Палестину был и долгим, и небезопасным?

Однако среди тогдашних паломников были и северные монахини. Например, игуменья Горнего Успенского монастыря Смарагда, умершая в 1866 году, провела остаток дней в Святой Земле. А в послужных списках Ущельского монастыря можно найти упоминание о том, что одна из монахинь, Агния (Вяткина), в 1901 году совершила паломничество в Иерусалим. В это время матери Агнии было уже 59 лет. Она была не игуменьей, а всего лишь рядовой монахиней, происходившей из крестьянского сословия. Безусловно, то, что мать Агния решилась совершить путешествие к святыням Палестины, являлось свидетельством ее глубокой веры. К сожалению, мы можем лишь строить предположения о высоте ее духовной жизни, но согласимся – даже краткое упоминание о паломничестве матери Агнии верующему человеку говорит о многом.

А вот другая история из жизни вологодских монахинь. На первый взгляд она вроде бы не связана с темой подвижничества в северных женских обителях. Однако так только кажется.