Помоги проекту - поделись книгой:
Перемены в характере послушаний были связаны с более точным определением для каждой из сестер такого рода деятельности, выполняя которую, та принесла бы максимальную пользу монастырю. Действительно, интеллигентная, но слабовольная Анна Эдельштейн больше годилась для роли монастырского делопроизводителя, чем для должности благочинной, тогда как волевая и деятельная Анастасия Ефимова – впоследствии монахиня Серафима, – даже несмотря на свою малограмотность, по деловым качествам прекрасно подходила для должности старшей сестры Сурского подворья.
Ежегодно игуменья давала характеристику каждой из послушниц. Положительные характеристики обычно представляли собой стандартную формулировку, принятую в данном монастыре. Так, в Ущельском монастыре примерная послушница могла характеризоваться как «способная, трудящая». В Сурском монастыре характеристика выглядела так: «Способностей очень хороших, усердна к послушанию». Характеристика Арсениево-Комельского монастыря звучала следующим образом: «Поведения весьма хорошего, к послушанию способная». В Холмогорском монастыре послушница могла характеризоваться просто как «трудящая». Судя по этим характеристикам, при оценке поведения послушниц основное внимание уделялось их отношению к труду.
А вот примеры негативных характеристик: «Способная, ропотлива на послушаниях, но трудящая», «способная, но всегда недовольная, дерзкая, но трудящая», «грубая, дерзкая, во всех худых отношениях скоро отзывчивая, но трудящая». Как видно, смягчающим обстоятельством для послушниц с плохим поведением опять-таки являлось их отношение к труду. Тем не менее обладательницам подобных характеристик приходилось ходить в послушницах до тех пор, пока они не меняли свое поведение.
Надо сказать, что иногда негативные характеристики послушниц были следствием конфликтных ситуаций в монастырях. Например, благочинная Ущельского монастыря Анна Эдельштейн в 1908 году получила от игуменьи Магдалины следующую характеристику: «К физическому труду не способная, начальницей тоже не способная». Последнее утверждение не совсем справедливо, поскольку, по признанию самой Анны Эдельштейн, она была благочинной только на бумаге. На самом же деле ее «в дела управления игуменья не допускала и фактически не признавала благочинной, как не монахиню, а только послушницу».
В том же году другая послушница этого монастыря, казначея Марина Иванова, характеризовалась игуменьей как «начальницей не способная, гордая и дерзкая». Причиной столь негативной характеристики М. Ивановой стало то, что та составляла оппозицию игуменье Магдалине. По свидетельствам послушниц, Марина Иванова «заступалась перед игуменьей за сестер, которые никогда не были одеты и обуты», а также заявила, что будет сама вести финансовую документацию монастыря, которая ей игуменьей «не давалась по неизвестной причине». Таким образом, негативные характеристики в ряде случаев отражали внутримонастырские конфликтные ситуации и служили для игумений способом смирить непокорных послушниц.
Послушник традиционно считается кандидатом в монашество. Однако отнюдь не все послушницы оставались в монастырях навсегда. Так, из семи послушниц, поступивших в 1900 году в Горний Успенский монастырь, к 1904 году остались четыре. Из 32 послушниц, принятых в 1899 году в Сурский монастырь, в 1902 году осталось семнадцать, а в следующем году – двенадцать человек. Из 149 послушниц, поступивших в тот же монастырь в 1901 году, через год в монастыре осталось шестьдесят семь, а еще спустя год – тридцать две. Из 62 послушниц, поступивших в 1905 году в Арсениево-Комельский монастырь, к 1916 году осталось также тридцать две.
«Текучесть кадров» в других монастырях была несколько меньшей. Так, из пяти послушниц, поступивших в Ущельский монастырь в 1905 году, к 1909 году остались четыре. Из Ямецкого монастыря за все время его недолгого существования никто не выбыл, хотя, как упоминалось ранее, никто и не поступал.
Причинами ухода из монастыря могли стать разочарование в монастырской жизни, исключение за различные проступки, переход в другой монастырь, тяжелая болезнь. А в исключительных случаях – даже замужество по желанию родственников. Так, в 1877 году опекуны 19-летней послушницы Успенского Горнего монастыря Александры Шомской взяли ее из обители «для отдачи в замужество». Однако большинство послушниц оставались в монастырях навсегда.
Переходным этапом между принятием в монастырь и монашеским постригом являлось «приукаживание» послушницы, то есть официальная приписка ее к монастырской общине согласно соответствующему указу духовной консистории. Приукаживание совершалось после достаточно длительного пребывания послушницы в монастыре. Так, послушница Холмогорского Успенского монастыря Наталия Мефодьева, жившая в нем с 1859 года, была приукажена в 1865 году; послушница Успенского Горнего монастыря Клавдия Глик, поступившая в том же году, была приукажена в 1867-м. Послушница Сурского монастыря Александра Ларюшева была приукажена лишь спустя шестнадцать лет после своего поступления. В монастырской документации такие послушницы именовались «указными». В отличие от неприукаженных послушниц, они могли покинуть монастырь или быть уволены из него лишь после соответствующего указа консистории.
В ряде монастырей – например Ямецком и Холмогорском Успенском, – после приукаживания послушниц могли постригать в рясофор. Это был так называемый «малый постриг» без произнесения монашеских обетов, в связи с чем послушница, принявшая постриг, могла именоваться как рясофорной монахиней, так и рясофорной послушницей. Имя ее могло меняться или оставаться прежним. Так, имя послушницы Ямецкого монастыря Людмилы при ее постриге в рясофор было оставлено без изменения. В то же время в Холмогорском монастыре рясофорным послушницам давались другие имена. Наталья Мефодьева в рясофоре носила имя Анфисы, а Евдокия Марьина – Дионисии.
В Шенкурском и Горнем Успенском монастырях постриг послушниц в рясофор мог происходить как до их приукаживания, так и после. Так, 52-летняя мещанская вдова Анна Пешкова, поступившая в монастырь в 1881 году, 59-летняя крестьянка Анна Пефкова, проживавшая в монастыре с 1878 года, а также 47-летняя крестьянская вдова Наталия Костылева, принятая в монастырь в 1868 году, были пострижены в рясофор 20 августа 1887 года, а приукажены лишь спустя четыре года. Вместе с ними была пострижена в рясофор уже приукаженная в 1886 году 66-летняя послушница того же монастыря, вдова коллежского советника Александра Каратаева. Послушница Горнего Успенского монастыря Клавдия Глик, постриженная в рясофор в 1862 году, была приукажена лишь спустя пять лет.
Поскольку рясофорная послушница не давала монашеских обетов, постриги в рясофор могли совершаться над послушницами, не достигшими 40-летнего возраста, после которого разрешалось пострижение женщин в монашество. Так, в 1869 году в Холмогорском монастыре дочь дьячка, послушница Елизавета Гурьева, была пострижена в рясофор с именем Фивеи. К этому времени ей было двадцать пять лет. Поскольку постриг в рясофор являлся малым постригом, в послужных списках Холмогорского монастыря рясофорные послушницы, как мы помним, могли упоминаться под мирскими именами. Та же инокиня Анфиса (Мефодьева) в них чаще всего фигурировала под своим мирским именем – Наталия.
Следующим этапом пребывания послушницы в монастыре являлось принятие монашеского пострига. Время его зависело не от срока проживания послушницы в монастыре, а от оценки игуменьей степени ее готовности к монашеству. Так, Анна Станиславская, поступившая в Сурский монастырь одной из первых, в 1899 году, к 1917 году все еще оставалась послушницей (хотя и указной) из-за своего конфликтного поведения. Зато Феоктиста Владимирова, принятая в Сурский монастырь двумя годами позже Анны, в апреле 1913 года была уже пострижена в мантию с именем Елизаветы.
Следующим этапом пребывания послушницы в монастыре являлось принятие монашеского пострига
Возрастной состав монахинь, как и возрастной состав послушниц, в различных северных обителях был разным. В монастырях с давней историей – Холмогорском, Шенкурском, Горнем Успенском, – все монахини были старше сорока лет. Только в монастырях, основанных в начале ХХ века, изредка совершались монашеские постриги над насельницами, не достигшими 40 лет. Так, самая молодая монахиня Ущельского монастыря, Апполинария (Федорова), дочь псаломщика, ставшая послушницей в 1903 году, была пострижена в монахини в 1908 году, в возрасте тридцати девяти лет.
Однако подобные примеры являлись исключением из общего правила, и почти все монахини северных женских монастырей были женщинами немолодыми. Так, в общине Горнего Успенского монастыря более половины монахинь были в возрасте 41–50 лет, малая доля (6 %) – в возрасте 51–60 лет; чуть больше трети от общего числа – старше 61 года. В Холмогорском монастыре, по данным на 1890 год, почти четверть монахинь была в возрасте 41–50 лет. Доля лиц в возрасте от 51 года до 60 лет составляла более трети от общего числа. А примерно пятая часть приходилась на долю монахинь в возрасте 61–70 лет. Две монахини, 83-летняя Фео фания и 82-летняя Екатерина, к которым в 1890 году прибавилась схимонахиня Ангелина в возрасте 81 года, были старожилками монастыря.
Аналогичным был возрастной состав монахинь и в Шенкурском Свято-Троицком монастыре, где, по данным на 1901 год, возраст монахинь составлял от 49 до 80 лет. Монахини Арсениево-Комельского монастыря имели возраст от 53 до 64 лет. В Ущельском монастыре, по данным на 1909 год, из двенадцати монахинь не было ни одной моложе сорока лет. При этом наибольшее количество монахинь (пять человек) составляли лица старше шестидесяти лет.
Среди насельниц могли встречаться и долгожительницы. Так, в 1866 году в Успенском Горнем монастыре проживала 90-летняя послушница Татьяна Михайлова, из вологодских мещан, бывшая послушницей на протяжении более чем полувека – пятьдесят один год. В 1961 году в Архангельске в возрасте 96 лет умерла бывшая монахиня Сурского монастыря Савватия (Васильева), на сорок лет пережившая свой монастырь. Могила ее сохранилась и находится справа от Свято-Ильинского кафедрального собора.
Но «рекорд» монастырского долгожительства принадлежал монахине Холмогорского монастыря матери Никандре, в миру Фекле Федосеевне Левиной, вдове капитана 2-го ранга. Фекла Левина стала послушницей в 1858 году, а в 1875 году, в возрасте 98 лет, была пострижена в мантию. В послужном списке за 1979 год ей дается следующая характеристика: «Поведения и жизни хорошей, к молитве усердна, к послушанию неспособна по старости лет». Монахиня Никандра скончалась в 1880 году в возрасте 102 лет. Безусловно, случаи подобного долголетия монахинь были крайне редки, и большинство монахинь доживало максимум до 70–80 лет.
Разумеется, старушки-монахини далеко не всегда могли выполнять послушания. По данным на 1890 год, в Холмогорском Успенском монастыре 11 из 52 монахинь в возрасте от 53 до 82 лет по старости и болезни были освобождены от несения послушаний. Аналогичным образом обстояло дело и в Шенкурском Свято-Троицком монастыре. Так, по данным на 1906 год, в данном монастыре 19 из 43 монахинь (в возрасте от 51 года до 77 лет) были освобождены от послушаний в связи со старостью или болезнью. В Ущельском монастыре, по данным на 1912 год, восемь из двенадцати монахинь были нетрудоспособными.
Подготовка к пострижению послушниц в монахини состояла из нескольких этапов. Прежде всего игуменья определяла, кто был достоин пострижения. Это находило отражение в характеристиках и послужных списках. Так, в 1908 году игуменья Ущельского монастыря Магдалина характеризовала послушниц Екатерину Орехову, Веру Смолину и Хионию Суховскую как «послушных, к послушаниям способных, достойных монашеского звания». 20 октября того же года Екатерина Орехова была пострижена в мантию с именем Маргариты, а вскоре, 23 февраля 1909 года, Веру Смолину постригли в мантию с именем Рафаилы, а Хионию Суховскую – с именем Геронтии. Формулировка «достойна монашеского звания» в послужном списке свидетельствовала о приближении времени монашеского пострига послушницы.
После определения лиц, достойных монашеского пострига, игуменья отправляла их списки в духовную консисторию, а сами послушницы писали прошение на имя епархиального архиерея, в котором давали обещание достойно проводить монашескую жизнь.
Форма этого прошения в Холмогорском Успенском монастыре была следующей: «…
Время нахождения в монастыре той или иной послушницы необходимо было подтвердить документально, в противном случае постриг откладывался до предъявления необходимых документов. Так, с 8 марта по 7 июня 1875 года длилась переписка между настоятельницей Холмогорского монастыря и консисторией о разрешении постричь в мантию двух престарелых послушниц – Феклу Левину и Матрону Варфоломееву, – в связи с тем, что отсутствовали документы, подтверждающие их пребывание в монастыре до 1875 года. Аналогичный случай в том же году произошел и в Шенкурском монастыре. У купеческой дочери, послушницы Екатерины Недошивиной, готовившейся к пострижению в монашество, не оказалось увольнительного свидетельства. Это значило, что обязательный трехгодичный срок ее пребывания в обители не был подтвержден документально. В результате постриг послушницы был отложен до предъявления ею необходимого документа.
В случае, если до ухода в монастырь послушница была замужем, она должна была представить документы, подтверждавшие, что в данное время она не состоит в браке. Вот история, связанная как раз с такой ситуацией. В 1875 году игуменья Шенкурского монастыря Феофания (Сидорова) ходатайствовала перед консисторией о разрешении постричь послушницу Марфу Киселеву. Однако выяснилось, что муж М. Киселевой, Евфимий, жив и не состоит с ней в разводе. Проживал он в Троице-Стефано-Ульяновском мужском монастыре Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, где был послушником.
Предвижу, что читатель уже предположил, что это либо Евфимий сбежал в монастырь от сварливой жены, либо Марфа укрылась за монастырскими стенами от драчливого мужа, но поспешу разочаровать – на самом деле ничего подобного не было и в помине. Просто в свое время супруги Киселевы решили «добровольно разойтись по монастырям». С чем это было связано – неизвестно. Можно только предполагать, что Евфимий и Марфа ушли в монастыри после смерти детей, когда осознали, что впереди их не ждет ничего, кроме одинокой и бесприютной старости…
После запроса о судьбе Евфимия Киселева, сделанного консисторией в Троицко-Стефановский монастырь, был получен ответ от тамошнего настоятеля, архимандрита Матфея, извещавшего, что 15 июня 1875 года послушник Евфимий был пострижен в монахи с именем Елеазара. Только после этого было разрешено совершить монашеский постриг над М. Киселевой. 14 декабря 1875 года благочинный настоятель Сийского монастыря архимандрит Савватий постриг Марфу Киселеву в мантию с именем Магдалины. Это свидетельствует о том, насколько серьезным – как с документальной, так и с духовно-нравственной точки зрения, – было в те времена отношение к монашескому постригу.
Постриг в мантию (малую схиму) происходил по особому чину, который можно найти в Требнике. Надо сказать, что этот чин из-за своей драматичности попал в поле зрения нескольких поэтов. Вот как он описан, например, в поэме А. Апухтина «Год в монастыре» (хотя поэт ошибочно назвал его рясофорным постриженьем):
Действительно, внешне все происходило примерно так. Послушница, с непокрытой головой и босая, одетая в длинную рубаху (власяницу), находилась в притворе храма. В начале чина монашеского пострига пелось песнопение: «
В свое время мне пришлось встретиться с одной настоящей монахиней, жившей в монастыре. И на мои расспросы, ради чего люди уходят в монастырь, эта простая женщина дала гениально простой ответ: «Для покаяния». Действительно, блудный сын пришел к отцу с раскаянием в душе, со словами покаяния, и был прощен и принят. Так же, с покаянием, приходит к Отцу Небесному – Богу – и монах, в надежде, что не будет отринут Им.
Под это песнопение послушница, прикрытая мантиями одной или двух монахинь, ползла туда, где на середине храма ее ждал человек, совершавший постриг (монах в священническом сане или архиерей). За это время она трижды, в честь Пресвятой Троицы, полагала земные поклоны. После этого ей предлагался вопрос – ради чего она хочет принять монашество. Затем она давала монашеские обеты – девства, послушания и нестяжания (бедности). После этого послушница должна была трижды поднять и подать ножницы, которые бросал на пол постригавший ее монах или архиерей. Это действие повторялось троекратно в знак того, что послушница принимает монашество по доброй воле. После чего с ее головы крестообразно состригались три небольшие прядки волос, и при этом она впервые слышала свое новое монашеское имя.
Блудный сын пришел к отцу с раскаянием в душе и был прощен и принят
Что могла чувствовать монахиня перед принятием пострига или сразу после него? Свидетельств подобного рода, принадлежавших северным монахиням, не существует. За неимением их приведу стихотворение из цикла «Постриг» знаменитой матери Марии (Кузьминой-Караваевой), русской эмигрантки, поэтессы, героини французского Сопротивления, погибшей в фашистском концлагере:
Обычно в северных монастырях одновременно постригали сразу нескольких послушниц. Так, вышеупомянутые послушницы Холмогорского монастыря Фекла Левина и Матрона Варфоломеева были пострижены в монашество в один день – 7 июля 1875 года. В Шенкурском монастыре 14 декабря 1875 года были пострижены в мантию сразу три послушницы. В Успенском Горнем монастыре в один и тот же день, 17 июня 1896 года, были пострижены послушницы Ольга Бабушкина, Пульхерия Наумова и Анна Червонцева. В 1905 году в один день в Арсениево-Комельском монастыре были пострижены пять послушниц. 4–5 декабря 1907 года в Сурском монастыре были пострижены две послушницы.
Постриги обычно происходили в самом монастыре, однако в отдельных случаях могли совершаться и на монастырских подворьях или даже в других монастырях. Так, постриг в мантию монахини Сурского монастыря Арсении (Антоновой), несшей послушание алтарницы на монастырском подворье в Архангельске, был совершен 8 мая 1913 года в храме Сурского подворья. В этом же храме в 1909 году была пострижена в мантию монахиня Мариамна (Попова), будущая игуменья Ямецкого монастыря. А монашеский постриг будущей игуменьи Ущельского монастыря Магдалины (Вяткиной) был совершен в мужском Михайло-Архангельском монастыре Архангельска.
Тем не менее большинство монашеских постригов совершалось в самих монастырях, где проживали будущие монахини. Постриги совершались как епархиальными архиереями, так, в отдельных случаях, викарными архиереями или настоятелями близлежащих мужских монастырей. Так, ряд постригов в мантию в Сурском монастыре был совершен викарным пинежским епископом Варсонофием, настоятелем Веркольского мужского монастыря. В связи с этим в приходно-расходной книге Сурского монастыря имеется запись о том, что 16 ноября 1908 года «игумену Веркольского монастыря уплачено за пострижение двух монахинь 15 рублей». Вероятно, эта сумма была выплачена ему в качестве компенсации за путевые расходы.
Внешний образ жизни монахинь лишь незначительно отличался от образа жизни послушниц. Они также выполняли послушания, при этом в ряде случаев – требующие физического труда. Так, по данным на 1905 год, монахини Шенкурского монастыря Лавра и Амфилохия были задействованы на общих послушаниях, а также по сбору, монахини Раиса и Марионилла были трапезницами. Монахиня Сурского монастыря Епифания (Безмен) и после пострига продолжала нести то же самое послушание огородницы, которое выполняла еще послушницей, а монахиня Антония (Малыгина) после пострига по-прежнему трудилась на скотном дворе. Таким образом, принятие монашеского пострига не освобождало от несения послушания и не давало право на смену послушания на более легкое.
Иногда монахини из северных монастырей выполняли весьма необычные для тех времен послушания. Например, в 80-е годы XIX века в Шенкурском Свято-Троицком монастыре была даже монахиня-фотограф, мать Филарета (1824–1918). В миру ее звали Александра Даниловна Постникова (в девичестве – Зонова). В апреле 1871 года по разрешению архангельского губернатора она открыла в Шенкурске «фотографию», действовавшую до 1886 года. Бе зусловно, открыть, говоря современным языком, фотоателье в провинциальном городе могла только предприимчивая и достаточно образованная женщина. В 1870 году – вероятно, вскоре после смерти мужа, коллежского секретаря Егора Постникова, – Александра ушла в Шенкурский монастырь. Спустя три года, расставаясь с миром, она подарила монастырю свой дом. В апреле 1883 года 50-летняя Александра Постникова была официально зачислена в монастырскую общину послушницей; 6 августа того же года пострижена в рясофор, а 20 августа 1887 года – в мантию.
Последнее упоминание в матери Филарете в послужных списках Шенкурского монастыря датируется 1897 годом, когда она «послушание имела при церкви». Выше уже упоминалось, что мать Филарета несла послушание сборщицы и была награждена за это архиерейской грамотой. О том, что монахиня Филарета занималась фотографией, послужные списки молчат. Однако известно, что в 1886 году, будучи послушницей, она ездила в Пертоминский монастырь, чтобы его сфотографировать.
После этого имя матери Филареты исчезает из послужных списков Шенкурской обители. Однако неожиданно след ее обнаруживается в Коми крае. В 1898 году монахиня Филарета была назначена управляющей Яренского Крестовоздвиженского монастыря, а спустя год, летом 1899 года, стала его игуменьей. По словам ее биографа, «энергичная настоятельница ускоренными темпами обращает прежнюю пустыню в прекрасную культурную местность» [57]. В 1917 году стараниями матери Филареты при Яренском монастыре было открыто духовное училище для девочек-сирот, часть из которых впоследствии становилась послушницами. Игуменья Филарета умерла в 1918 году, спустя месяц после вооруженного налета на монастырь банды красноармейцев. В настоящее время найдены и изданы отдельным альбомом фотографии монастырей Архангельской епархии, сделанные матерью Филаретой, в ту пору еще послушницей Александрой Постниковой. Вечная ей память!
Среди послушаний, традиционно выполнявшихся только монахинями, были послушания игуменьи, казначеи и благочинной. Только в обителях, возникших сравнительно недавно – Сурской, Ущельской, Ямецкой, – некоторые из этих послушаний иногда давались не монахиням, а послушницам. Однако в истории северных монастырей XIX – ХХ веков был лишь один случай, когда настоятельницей монастыря была послушница.
С декабря 1918 года, после ухода на покой игуменьи Ущельского монастыря Магдалины, его настоятельницей стала указная послушница Марина Иванова. Но, возможно, с учетом того, что М. Иванова еще не была монахиней, она имела статус лишь временно исполняющей обязанности настоятельницы. В остальных северных женских монастырях настоятельницами всегда были монахини с многолетним опытом монастырской жизни. Так, сразу после основания Сурского монастыря его настоятельницей стала монахиня Леушинского монастыря Варвара (Ивановская), возведенная в 1900 году – после придания женской общине в Суре статуса женского монастыря, – в сан игуменьи.
После преобразования Знамено-Филипповского монастыря в женский его настоятельницей стала монахиня Крестовоздвиженского Яренского монастыря Зинаида (Измайлова), прожившая в различных монастырях тридцать один год.
В случае, когда монастырь был основан недавно, настоятельница могла быть в нем единственной монахиней. Так, в Ямецком монастыре единственной монахиней была его настоятельница, а позднее игуменья Мариамна. Если монастырь начинал свое существование со стадии женской монашеской общины, ее настоятельница именовалась начальницей общины и получала сан игуменьи после того, как община преобразовывалась в монастырь с хорошо отлаженной монашеской и хозяйственной жизнью. Так, начальница Сурского монастыря, монахиня Варвара, была возведена в сан игуменьи спустя год после основания Сурского монастыря, в 1900 году. Настоятельница Шенкурского монастыря Феофания (Сидорова) была возведена в сан игуменьи сразу же после перевода из Холмогорского монастыря в Шенкурский. В то же время возведение старшей сестры Ущельского монастыря Магдалины (Вяткиной) в сан игуменьи состоялось лишь спустя четыре года после открытия данной обители, в 1912 году. Настоятельница Ямецкого монастыря монахиня Мариамна получила сан игуменьи лишь в 1916 году, – спустя пять лет после того, как был открыт Ямецкий монастырь.
Начальница недавно открытого монастыря могла стать игуменьей достаточно быстро только в том случае, если до этого она имела длительный опыт монастырской жизни. Так, игуменья Сурского монастыря Варвара (Ивановская) ко времени своего перевода в Суру жила в монастыре около двадцати пяти лет. Игуменья Феофания (Сидорова) до своего возведения в сан игуменьи прожила послушницей, а затем монахиней в Холмогорском монастыре четырнадцать лет. Игуменья Арсениево-Комельского монастыря Варвара (Калинина), возведенная в сан игуменьи сразу же после его открытия, в 1905 году, перед этим прожила тридцать три года в Горнем Успенском монастыре; а игуменья Троице-Гледенского монастыря Рипсимия прожила в различных монастырях пятьдесят четыре года.
Однако даже достаточно опытная монахиня порой не сразу возводилась в сан игуменьи, а в течение нескольких лет считалась управляющей монастырем. Например, монахиня Порфирия (Глинко), ставшая настоятельницей Сурского монастыря в 1902 году – после увольнения предыдущей игуменьи Варвары (Ивановской), – была возведена в сан игуменьи лишь через три года. Вероятно, это было связано с тем, что имелись сомнения, сумеет ли новая настоятельница наладить дисциплину в монастыре, чего не удалось сделать ее предшественнице.
В большинстве случаев игуменья управляла монастырем до самой смерти. Лишь иногда она могла уйти «за штат» по причине тяжелой болезни. Однако в ХХ веке бывали случаи, когда из-за конфликтной ситуации в том или ином монастыре в нем происходила смена игуменьи. Увы, отнюдь не всегда монахини и послушницы оказывались действительно послушными своим настоятельницам… Поэтому некоторые монахини, узнав о своем назначении на должность настоятельницы, не радовались этому, а наоборот, стремились отказаться от настоятельства.
Так, монахиня Порфирия (Глинко), узнав о назначении ее начальницей Сурского монастыря, послала о. Иоанну Кронштадтскому телеграмму следующего содержания: «Дорогой батюшка, боюсь этого креста. Господом прошу, нельзя ли уволить. Порфирия». А инокиня Надежда (Архипова), будущая игуменья Агния, узнав о своем назначении настоятельницей Холмогорского монастыря, даже заболела с горя. Это свидетельствует о том, насколько сложным и ответственным являлось послушание игуменьи монастыря. По словам преподобного Серафима Саровского, путь затворничества, юродства, а также путь настоятельства – это три пути, «на которые не должно выходить без особого звания Божия».
Управлять монастырем игуменье помогали казначея и благочинная. В ведении казначеи состояло монастырское хозяйство. Поэтому казначея должна была «знать во всей подробности церковный и хозяйственный быт обители и иметь в своем ближайшем заведывании все… к хозяйству монастырскому относящееся». По словам святителя Филарета (Дроздова), казначей должен был «
В ряде случаев казначеи впоследствии становились игуменьями. Так, игуменья Сурского монастыря Порфирия (Глинко) до своего перевода в Суру из Староладожского монастыря Санкт-Петербургской епархии была в нем казначеей. Возвращаясь в 1917 году в Староладожский монастырь, она сдала монастырь казначее монахине Рафаиле со старшими сестрами, которая временно управляла Сурским монастырем до избрания новой игуменьи. Четыре игуменьи Холмогорского монастыря: Ангелина (Соколова) (1856–1878), Серафима (Зелянина) (1896–1906), Ангелина (Спехина) (1906–1917) и Глафира (Макарова) (1917–1920) до своего возведения в сан игуменьи были казначеями. Монастырская казначея была ближайшей помощницей игуменьи, временно заменяла игуменью в случае смерти последней или перевода настоятельницы в другой монастырь, а также была ближайшей возможной кандидаткой на игуменскую должность.
Другой помощницей игуменьи являлась так называемая благочинная. В ее обязанности входило «наблюдать благочиние церковное» и осуществлять «наблюдение за всем нравственным бытом обитателей монастыря» [82]. К образу жизни и поведению благочинной предъявлялись столь же строгие требования, как и к образу жизни и поведению казначеи. Обычно казначея и благочинная являлись сподвижницами игуменьи и ее помощницами по управлению монастырем.
По словам преподобного Серафима Саровского, путь затворничества, юродства, а также путь настоятельства – это три пути, «на которые не должно выходить без особого звания Божия»
Однако иногда между казначеей – или между казначеей и благочинной, – и игуменьей возникали недоразумения, нарушавшие мирную жизнь в монастыре. Например, в 1903 году распоряжением епископа Архангельского и Холмогорского Иоанникия от 18 сентября 1903 года в Сурский монастырь из Шенкурской обители на год были переведены на должность благочинной 50-летняя монахиня Любовь (Смольникова) и 48-летняя послушница Анна Симакова на должность казначеи. Вероятно, это было сделано для того, чтобы улучшить дисциплину в Сурском монастыре. В тот же день епископ Иоанникий отправил праведному Иоанну Кронштадтскому телеграмму, в которой радостно сообщал о том, что «
С учетом того, что монахиня Любовь была младше игуменьи Порфирии на три года и ко времени перевода в Суру уже шесть лет как была монахиней, вряд ли это ее описание соответствовало реальности. Вероятно, игуменья, казначея и благочинная просто не сошлись характерами. На вероятность этого указывает и то, что послушница Анна Семакова в 1903 году покинула Сурский монастырь, а монахиня Любовь в отсутствие игуменьи Порфирии «подала прошение архиерею, что не хочет жить в Суре и просится в Шенкурский…». Монахиня Любовь прожила в Сурском монастыре до 1904 года, после чего в октябре 1904 года благочинной стала монахиня Аркадия (Мурашова), сподвижница и верная подруга игуменьи Порфирии, с 1887 до 1902 года проживавшая в Староладожском монастыре и вернувшаяся туда в 1917 году вместе с матерью Порфирией.
В Знамено-Филипповском монастыре в 1910 году имел место конфликт между игуменьей Капитолиной и казначеей, монахиней Флорентией. Аналогичный конфликт между казначеей, благочинной и игуменьей произошел и в Ущельском монастыре, где игуменья Магдалина формально назначила на эти должности двух послушниц – Анну Эдельштейн и Марину Иванову, – в действительности же управляла монастырем единолично. Впоследствии, в 1917 году, игуменья сменила казначею. Это привело к конфликтной ситуации в монастыре и низложению настоятельницы.
Как уже упоминалось выше, игуменья давала характеристику каждой послушнице монастыря. Также ею ежегодно давались характеристики и монахиням. Характеристики монахинь имели несколько иной характер, чем характеристики послушниц. Так, в послужных списках Успенского Горнего монастыря монахини Дорофея и Манефа характеризовались как «качеств добрых, усердные молитвенницы». В 1905 году монахиня Шенкурского монастыря Нонна характеризовалась как «жизни примерной, к Церкви Божией усердна», а монахиня Руффина – как «послушание проходящая усердно, жизни хорошей». В 1908 году монахиня Ущельского монастыря Ермиония характеризовалась как «способная, ведущая себя по-монашески». Монахиня Сурского монастыря Аркадия в 1912 году характеризовалась как «поведения очень хорошего, усердная и способная», а монахиня Ангелина – как «очень усердная и способная к послушанию». И если для послушниц главным являлось их отношение к труду, то в характеристиках монахинь основное внимание обращалось на соответствие их поведения монашескому званию.
Надо сказать, что поведение северных монахинь было безукоризненным. Негативные характеристики монахинь имеются только в послужных списках монастырей Архангельской епархии, да и то только трижды. Речь идет о характеристиках монахинь Сурского монастыря Августы (Лузневой) и Марии (Кузнецовой) за 1914 год, где указывается, что они ропотливы, и монахини Ущельского монастыря Аполлинарии, которая в 1919 году проявила себя как «непокорная, дерзкая, в отношении к худому скоро отзывчивая, но трудящая». Хотя скорее всего эти характеристики отражают неблагополучные ситуации в Сурском и Ущельском монастырях. Иначе как объяснить то, что монахиня Аполлинария, характеризовавшаяся игуменьей Магдалиной как «способная, ведущая себя по-монашески», после смены настоятельницы неожиданно угодила в разряд непокорных и дерзких?
Изредка в северных женских монастырях совершались и постриги в великую схиму. Имеются сведения о наличии схимонахинь только в трех монастырях – Холмогорском, Шенкурском и Сурском. Так, по данным на 1978 год, в Холмогорском Успенском монастыре были две схимонахини – 78-летняя Аполлинария (Корепина), бывшая крестьянка, постриженная в схиму в 1852 году, и 67-летняя Антония (Варовчикова), дочь коллежского секретаря, чей постриг в схиму датирован 1857 годом. Обе характеризовались как «по старости лет на покое, к молитве усердны». Схимонахиня Аполлинария дожила до 1885 года, когда ей было уже 85 лет. Умерла она, вероятно, в 1886 году, поскольку в послужном списке за 1887 год ее имя не упоминается. В 1890 году в Холмогорском монастыре были три схимонахини: 79-летняя Ангелина и 72-летняя Магдалина, происходившие из крестьянского сословия, и 83-летняя Феофания, вдова мещанина Ивана Воронцова.
В 1917 году в Холмогорском монастыре проживала 75-летняя священническая дочь схимонахиня Рафаила (Федорова), постриженная в великую схиму в 1907 году.
По данным на 1888 год, в Шенкурском монастыре было две схимонахини – 72-летняя Иннокентия (Селезнева), происходившая из купеческого сословия, и 61-летняя Мария, в миру жена крестьянина Марфа Киселева. В 1910 году в Шенкурском монастыре осталась только Мария.
В Сурском монастыре в 1914 году была пострижена в великую схиму монахиня Иоанна (Иванова). Это была единственная схимонахиня Сурского монастыря за всю его недолгую историю. Она происходила из крестьянского сословия и ушла в монастырь после того, как овдовела. Ко времени пострига в схиму ей был уже 61 год. Несмотря на свой преклонный возраст, схимонахиня Иоанна несла послушание по чтению Псалтири. Она пережила закрытие Сурского монастыря и умерла в Архангельске. Время ее смерти, судя по датировке старых захоронений рядом с ее могилой, можно приблизительно датировать началом сороковых годов.
Большая часть схимниц происходила из крестьянского сословия. Как правило, старушки-схимонахини не несли послушаний. Иногда постриг в великую схиму принимали и престарелые игуменьи монастырей. Так, незадолго до своей кончины постриг в великую схиму приняла игуменья Шенкурского Свято-Троицкого монастыря Феофания (Сидорова). Об этой выдающейся, но, к сожалению, незаслуженно забытой северной подвижнице пойдет речь немного позднее.
Жизнь насельниц северных монастырей была небогатой на события. И внешний уклад жизни в северных обителях был аналогичен укладу жизни в других монастырях Российской империи – сестры молились, несли послушания… Так незаметно проходили годы. Бывшие послушницы становились монахинями, а то и схимницами. Старились и умирали одни, но на смену им приходили другие, которые ради служения Богу и людям добровольно отказывались от того, что в миру принято считать счастьем, – и находили свое счастье именно в монастыре.
Глава 3. Монастырская медицина
Возможно, кому-то из читателей эта глава покажется неинтересной – ну не все ли равно, чем болели или чем лечились насельницы северных монастырей? Спешу оправдаться: это связано с тем, что сама я – врач. А врачи всегда ищут и в литературе, и в истории свое, «медицинское». Например, жил когда-то в XIX веке врач Дмитрий Егорович Мин, который был не только гигиенистом и судебным медиком, но и переводчиком на русский язык творений Шекспира, Байрона, Шиллера. Перевел он и знаменитую поэму Данте «Божественная комедия». Между прочим, в 1907 году за этот перевод доктору Д. Мину посмертно была присуждена Пушкинская премия. Но врач-переводчик написал еще и комментарии к поэме, где объяснил некоторые места в ней с медицинской точки зрения [69]. Поэтому неудивительно, если я, врач, по примеру Д. Мина, нашедшего медицинскую тематику в поэме Данте, попытаюсь рассказать о медицинских аспектах в жизни северных женских обителей.
Итак, чем же болели северные монахини? Надо сказать, что установить точные диагнозы их заболеваний весьма сложно, поскольку в послужные списки и отчеты о состоянии монастырей практически никогда не вносили сведений о характере заболеваний монахинь и послушниц. Это было связано с тем, что среди насельниц женских монастырей практически отсутствовали лица с медицинским образованием, и потому в послужных списках о болезни той или иной сестры говорилось так: «по слабости здоровья послушания не проходит», «болезненная», «к послушанию неспособна, стара».
Наиболее информативными в плане выявления заболеваний, которыми страдали насельницы северных обителей, являются послужные списки Сурского монастыря, где указывались причины смерти его сестер. На основании анализа сведений из послужных списков можно выделить ряд заболеваний, которыми страдали монахини и послушницы. Среди них были: инсульты, сердечно-сосудистые заболевания (с учетом того, что они имели место у лиц пожилого возраста, вероятно, это была ишемическая болезнь сердца), пороки сердца, злокачественные опухоли (в том числе – онкологическая патология органов брюшной полости и рак молочной железы), туберкулез легких (чахотка), слепота, олигофрения, психические заболевания.
Эти же заболевания являлись основными причинами смерти насельниц. При этом основной причиной смерти молодых монахинь и послушниц был туберкулез легких. Чуть ли не половина насельниц Сурского монастыря умерла именно от него. Например, в 1901 году в Сурском монастыре умерла «от чахотки легких» послушница Анастасия Ключникова, поступившая в него, вероятно, в этом же году. В 1904 году в Сурском монастыре умерла от туберкулеза легких 13-летняя незаконнорожденная крестьянская девица Павла Постникова, прожившая там два года.
Спустя год, 15 сентября 1905 года, от туберкулеза легких умерла еще одна послушница Сурского монастыря, 21-летняя Анна Ефимова, происходившая из крестьян Новгородской губернии и проживавшая в монастыре с 1901 года. О смерти Анны Ефимовой подробно сообщается в письме игуменьи Порфирии к праведному Иоанну Кронштадтскому от 21 сентября 1905 года: «
Как, где и чем лечились насельницы северных монастырей? В ряде монастырей – Холмогорском, Сурском, Шенкурском Свято-Троицком, – были аптеки, при которых несли послушание монахини или послушницы. Так, в Сурском монастыре аптека появилась около 1903 года, поскольку, по данным на этот год, при монастырской аптеке по уходу за больными сестрами несла послушание 37-летняя послушница Юлия Волыхина. В Шенкурском монастыре, по данным на 1905 год, также имелась аптека, при которой состояла послушница Анна Семакова. Была «аптечка» и в Холмогорском Успенском монастыре.
Помимо аптек, в ряде женских монастырей Архангельской и Вологодской епархий имелись больницы. Правда, в них лечились только монахини и послушницы. Так, в больницу при Холмогорском Успенском монастыре принимались на лечение исключительно монашествующие сестры обители. Иногда при больнице имелась и аптека. Аптека и больница как единый комплекс существовали при Шенкурском, Сурском и Холмогорском монастырях. Судя по тому, что монастырские больницы были рассчитаны только на монахинь и послушниц, они были маленькими. В случае крайней необходимости в монастырские больницы на амбулаторный прием могли обращаться также паломники и местные жители, однако лечению в больницах они не подлежали. В отличие от ряда других женских монастырей Российской империи, северные женские монастыри практически не занимались медицинской помощью местному населению. Основными причинами этого было практически полное отсутствие в монастырях собственных медицинских кадров – врачей, фельдшеров, медсестер, – а также средств на приобретение медикаментов.
В случае крайней необходимости в монастырские больницы на амбулаторный прием могли обращаться паломники и местные жители
Почти все сестры, несшие послушание в монастырских аптеках и больницах, были выходцами из крестьянского сословия. Так, при больнице Ущельского монастыря, по данным на 1917 год, несла послушание 22-летняя послушница из крестьянского сословия Елена Шарыгина, которая в послужном списке характеризовалась как «за больными ходить способная». Однако никакого медицинского образования она не имела. В Горнем Успенском монастыре, по данным на 1871 год, за больными ухаживала послушница Анна Славоницкая, дочь пономаря, также без медицинского образования.
Исключение составляли только Холмогорский Успенский и Арсениево-Комельский монастыри, где имелись профессиональные сестры милосердия. Так в Холмогорском монастыре, по данным на 1917 год, уходом за больными занималась 72-летняя монахиня Евлалия (Сульзинская), обученная уходу за больными в Богоявленском монастыре Костромы и работавшая в военных лазаретах в период Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.
В Арсениево-Комельском монастыре лечением больных занималась переведенная туда из Успенского Горнего монастыря монахиня Лидия (Червонцева) – как «лицо опытное в этом деле и знакомое с медициной». Медицинские знания она получила в период своей работы сестрой милосердия при Вологодском подвижном госпитале, образованном в 1877 году, а впоследствии – в Ольвиопольском выдвижном госпитале, где она наряду с другой послушницей, Н. Калининой, считалась одной из лучших сестер милосердия. Впоследствии мать Лидия стала игуменьей Арсениево-Комельского монастыря и открыла при нем больницу. Подробнее о монастырских сестрах милосердия будет рассказано в главе, посвященной благотворительной деятельности северных женских монастырей.
Некоторые монахини Холмогорского монастыря были обучены уходу за больными в Богоявленском монастыре Костромы
Да, лишь в двух северных женских обителях за больными ухаживали лица, имевшие медицинские навыки. Однако даже они по уровню своего образования были не врачами, а медицинскими сестрами. По непонятным причинам в Горнем Успенском монастыре, где длительное время жили эти сестры милосердия, их опыт оказался невостребованным. По данным на 1901–1904 годы, послушницы Н. Калинина и А. Червонцева состояли клиросными, а лечением больных занималась послушница Н. Явенгская, дочь причетника. Сведений о наличии у этой послушницы медицинского образования нет.
Поскольку в северных женских монастырях собственные медицинские кадры практически отсутствовали, настоятельницам приходилось привлекать к работе в них профессиональных медиков-мирян. При этом медработник в лице местного фельдшера (в терминологии того времени – «лекарского ученика») мог быть принят на постоянную работу в монастыре или осуществлять только консультации в случае необходимости. Так, при аптеке и больнице Холмогорского Успенского монастыря постоянно работал состоящий в отставке старший лекарский ученик. Это значит, что насельницы монастыря всегда могли получить достаточно своевременную медицинскую помощь от опытного специалиста с большим медицинским стажем.
Зато игуменья Сурского монастыря Порфирия (Глинко) предпочитала приглашать местного фельдшера лишь для консультаций. В октябре 1906 года она пригласила для работы при монастырской аптеке и больнице фельдшера Сурско-Сергиевской волости П. П. Аверкиева. С октября 1906 года до середины января 1907 года три дня в неделю (по понедельникам, четвергам и субботам) с двух часов дня П. Аверкиев вел прием больных, а также посещал монастырскую больницу и тяжелобольных сестер в их кельях. Судя по тому, что медицинский стаж этого фельдшера составлял двадцать лет, он был достаточно опытным специалистом. При этом его труд оказался востребован в монастыре. Так, за октябрь 1906 года он сделал 487 посещений, за ноябрь – 641, за декабрь – 310 посещений, за половину января – 216 посещений.
При крайне приблизительном сравнении нагрузки фельдшеров Сурского и Холмогорского монастырей – в 1918 году фельдшер Холмогорского монастыря в течение всего года принял 598 амбулаторных больных и сделал 501 посещение, – выяснится, что потребность в медицинской помощи среди сестер Сурского монастыря была намного выше. Об этом свидетельствовал и сам Аверкиев, упрекавший игуменью Порфирию в недостаточном внимании к здоровью сестер, в связи с чем у нее в монастыре «больных никогда не выводилось».
Однако по неизвестным причинам та уволила Аверкиева. При этом, по его словам, она письменно объявила ему, что «
Возможно, игуменья Порфирия уволила Аверкиева не в целях экономии монастырских средств, а по каким-то другим причинам, а он хотел остаться при монастыре только потому, что это ему давало возможность прокормить семью – у Аверкиева было пятеро детей, – и пользоваться бесплатным жильем от монастыря. По крайней мере, известно одно – он не добился своего. А секретарь о. Иоанна, И. В. Фиделин, сделал на его жалобе следующую приписку: «Заведется где сутяга, там уже не быть добру».
Поделиться книгой: