Ночь в Кербе

— Trop de mot[155], — сказал я мрачно, подливая себе еще. — Давайте ограничимся одним словом. Карнавал.

— Вот! — вскричал Жан-Поль, подняв руку со стаканом, да еще и указательный палец выставив. — Карнавал, мой друг! Известны ли вам, кстати, истоки здешнего карнавала?

Мы всем видом выразили готовность слушать. Хотя долина по-прежнему излучала тепло… я чувствовал его, как будто лежал на куче прелой листвы… с неба начало накрапывать. Не дождь… скорее некоторая почти материализовавшаяся, но не вылившаяся ни во что конкретная сырость. Даже погода в Кербе изъясняется намеками, с раздражением подумал я. Жан-Поль сходил на кухню и вернулся с лучшим виски — так он его отрекомендовал при полном одобрении изучившего этикетку Стикса, — чтобы вкратце поведать нам о карнавале. Корни мероприятия уходили в Средние века, и провожать его начали у небольшого городка без имени.

— Ну, то есть Франшвиле[156], но это, как я много раз говорил, типовое имя для типового городка, которые тысячами появились во Франции в эпоху между Альбигойскими войнами и Столетней войной… чумными эпидемиями… Время небывалого расцвета Европы после упадка поздней античности и раннего Средневековья, — пояснял Жан-Поль. — Так как возиться с именами для городков было некогда, называли их одинаково везде. С тех пор Франция изобилует Франшвилями, Фрешвилями и Нувовилями[157].

— Хм, — одобрительно кивнул Стикс, умевший какими-то нечленораздельными звуками совершенно ясно обозначить свое отношение к тому или иному вопросу… на сей раз его возглас означал одобрение и поощрение предприимчивости средневековых французов…

— Итак, Франшвиль, век XII, но самый его конец… сопротивление катаров подавлено, край заселен добрыми католиками, Тулузскому дому пришел конец… — рассказывал Жан-Поль, — как во Франшвиле появляется несколько человек, проповедующих то, что позже назовут Братством Свободного Духа…

— Недобитые катары? Пересидели в подполье? Недурно! Кустурица! — воскликнул Стикс счастливо, как всякий югослав, нашедший балканский след.

— Нет-нет, катары этих людей сочли бы еретиками так же, как и католики, — укоризненно покачал головой Жан-Поль, метнув в меня взгляд, полный интереса, — потому что…

— Братство Святого Духа проповедовало полный отказ от одежды и возврат к первобытному состоянию человека, — не подвел я надежд своего ментора.

Поднятая рука и одобрительный кивок Жан-Поля как награда. Я вновь отказался от виски. Пусть более резкий и чуть грубый армяньяк нравился мне тем, что всякий раз извергал из себя фонтан аромата — даже, казалось бы, уже выдохшись, — стоило его поболтать. Купаж трех виноградных спиртов, похороненный в скалистой почве Пиренеев, и воскрешенный к жизни в бутыли, арманьяк резок, прям и груб, но честен. Он лучше коварного коньяка и отличается от него, как горец — от туриста-альпиниста.

— Так речь о нудистах, — хмыкнул Стикс.

— Адамитах, — укоризненно поправил Жан-Поль.

— Ну, не совсем, — возразил я, и, уже обращаясь к Стиксу, пояснил: — Адамиты — название несколько более позднее, в Средние же века секта стала известна как пикарты, да и то уже ближе к Возрождению. Странно, что здесь пикарты появились так рано… Наверняка речь идет о богомилах. Да и то не факт, что они обнажались… их черт знает в чем обвиняли.

— В том-то и дело, в том-то и дело, друг мой, — оживленно потер руки Жан-Поль. — Согласно местной летописи, совершенно подтвержденной, и вовсе не копии, что так, хе-хе, для средневековых летописей характерно… эти, с позволения сказать, пранудисты появились тут за двести лет до появления пикартов.

— Фальсификация все же? — предположил Стикс.

— Не думаю, — пожал я плечами. — Отсутствие письменных источников может свидетельствовать лишь о том, что первое появление сектантов прошло незамеченным… или попросту летописи до тех пор не вели… да что угодно!

Жан-Поль, довольный, согласился. По его словам, летопись зафиксировала появление во Франшвиле горстки людей, проведших — с полного согласия городских властей — карнавал. Как и все средневековые карнавалы, он служил не чем иным, как свистком, в который, в течение трех недель, уходил весь пар, накопленный за год кипения на суровом костре католичества. Люди чуть ли не голышом по улицам бегали!

— Самое же удивительное, что после не было никакого «чуть ли», — сказал Жан-Поль. — Участники, обнажившись, бежали по улочкам Франшвиля из города прочь… Видимо, в другие города, потому что подобные карнавалы были отмечены и в окрестностях Франшвиля, а после и до нас добрались.

— Фиджак, Капденак, Аспер, и даже деревушка Керб! — воскликнул Жан-Поль. — В каждом городке появился подобный, гм, карнавал, отмеченный, по мнению хронистов, невероятным уровнем падения нравов.

— Я так понимаю, речь идет об оргиях, — хитро прищурился Стикс.

— Отнюдь, — возразил Жан-Поль. Пригубил виски, пожевав губами. Произнес нараспев: — Иисус сказал: «Не заботьтесь с утра до вечера и с вечера до утра о том, что вы наденете на себя». Ученики его сказали: «В какой день ты явишься нам и в какой день мы увидим тебя?» Иисус сказал: «Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям растопчите их, тогда вы увидите Сына того, Кто жив и вы не будете бояться…»

— Не помню такого! — весело возразил Стикс.

— Апокриф, — пояснил Жан-Поль. — Евангелие…

— От Фомы, — добавил я.

— Друг мой, — махнул в мою сторону Стикс, — энциклопедизм твоих познаний, придавший тебе усталый вид, о котором твердит Belle Parisienne…

Мы хихикнули. Жан-Поль посмотрел на нас как любящий отец на расшалившихся сыновей. Дождался тишины.

— Итак, продолжил он, — карнавал распространился по региону, как мор или лесной пожар летом. По крайней мере, именно такое сравнение использовал наш уважаемый хронист. Не спрашивайте имени. Аноним, как они все! Добрый католик наверняка… Само собой, вмешалась церковь.

— Репрессии… — воздел руки к небу Стикс, передразнивая вечно сокрушенных словаков.

— А как же иначе? — пожал плечами Жан-Поль. — Зачинщиков постарались найти и некоторых, правда, казнили, сами действа запретили, но…

— Но?.. — поднял брови Стикс.

— По легенде, — пояснил Жан-Поль, — раз в год поклонники карнавала собирались тайком в одном из пустующих городков близ Франшвиля, населенном некогда катарами, а после заброшенном… чтобы пробежаться по улицам нагишом, и тем самым вкусить плода свободы, которой лишило нас изгнание из рая. Ну, а в ходе действа они выворачивали наизнанку всяческие церемонии и ритуалы, от гражданских до церковных.

— Зазеркалье, — сказал я, внюхавшись в очередную волну аромата, пошедшую от моего арманьяка.

— Ну, или наоборот, если решить, что это наш мир — нелепое отражение их, настоящего, — парировал Жан-Поль.

— Наши талантливые актеры пытаются воссоздать атмосферу этого карнавала, — пояснил Жан-Поль. — Перенести нас в те времена, когда…

— У них получается, — мрачно перебил его я.

— Ты находишь? — будто не понимая причин моего уныния, радостно спросил Жан-Поль. — Восхитительно, восхитительно.

— Они великолепны, — важно сказал Стикс, и добавил: — Надо выпить за них еще.

Жан-Поль налил всем — хозяин дома оказывал честь, мы привстали — и сообщил, что скоро за нами прибудет автомобиль, чтобы отвезти на вечерний концерт. У нас оставалось еще около часа. Я ждал, что господин директор оставит нас со Стиксом одних, но Жан-Поль будто специально завис с нами, а Стикс не выказал никакого желания подать мне какой-то знак еще. Я, раздосадованный, бросил попытки понять что-либо и запил послевкусие сигары очередным глотком арманьяка. Головная боль отступала. Жан-Поль объяснил, что сегодня нас ждет нечто вроде классического вечера джаза — две группы из Франции, одна из Венгрии и еще одна немецкая, — причем в перерывах между выступлениями актеры будут читать отрывки из романов приглашенных авторов.

— C’est-à-dire[158], Владимир?.. — весело подмигнул мне Стикс.

Я махнул рукой, усталый.

— C’est la vie, mon ami, — смеялся Стикс, довольный. — Il est l’heure de retourner à la maison[159].

Он туда, по всей видимости, стремился. Я же не знал, где мой дом и куда мне теперь возвращаться. Я сжег мосты, и оказалось, что мне не перед кем защищать переправу. Опустошенный, я стоял у воды и раздумывал, не броситься ли туда? Жизнь моя утратила всякий смысл: возвращаться к прежней я не хотел, а новая мелькнула передо мной лишь обещанием… миражом Пиреней. Но я не жалел. Я поддался соблазну, и оказался по справедливости наказан, но вовсе не из рая пришел я сюда… на эти выжженные поля… безлюдные пустоши и черную землю… Раз так, стоило ли жалеть? Я прикончил арманьяк и, глядя, как Жан-Поль уносит бутылки на кухню, прилегающую к террасе, закурил еще сигару.

На этот раз вкус отдавал пеплом.

* * *

В Фиджаке, куда я вырвался тайком, соврав Жан-Полю, что мне нужно на день в Тулузу, я первым делом нашел церковь. Долго стоял перед ней в нерешительности. Эту ли церковь имел в виду Стикс?

<…………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………>

(Страница текста испорчена. — Прим. издателя.)

…Дверь гулко хлопнула. Потом со стуком открылась заслонка, разделявшая наши кабины. В угол моей секции легла тень от капюшона.

— Святой отец, я полюбил девушку, — сказал я.

— В том греха нет… — ответил он.

— Я люблю ее и хочу… от всего сердца желаю! …Чтобы она стала моей женой. Потому я здесь.

— Сын мой, ты ошибся адресом. Просить об этом нужно не Бога, но девушку. Но мы все равно рады твоему приходу. Хорошо, что ты вспомнил о Боге.

— Я не закончил. Есть проблема. Я женат.

Молчание.

— И ты собираешься оставить жену, и?.. — недоговорил он.

— …И детей, — сказал я.

— Ты собираешься оставить жену и детей, — сказал он.

— Нет, — сказал я.

— Хорошо, что ты контролируешь себя, — сказал он со вздохом.

— Я себя не контролирую.

— Так чего же ты хочешь?

— Я хочу быть с ней. И с женой. С каждой из них. Я хочу быть двумя мужчинами в теле одного. Или даже, — с учетом некоторых пристрастий моей жены, — тремя, четырьмя мужчинами.

— Ты просишь невозможного, сын мой.

— Я знаю, и я в отчаянии.

— Это грех.

— Значит, я грешник.

— Ты грешен, и все мы грешны, но всегда есть надежда.

— Почему христиане не позволяют двоеженства?

— Сын мой, с учетом некоторых твоих пристрастий, в которых ты каешься, не сомневаюсь, что ты не остановишься на двух…

— Touché, отец.

Он снова помолчал. Спросил тихо, печально:

— За что ты полюбил ее, сын мой?

— Она… она как дама с барельефа средневековой церкви, отец. Вашей церкви! Она как Богородица. Я хочу плакать и целовать ее колени. Она как дама Жиро. Я хочу умереть за нее.

— Ты знаешь, что мы здесь — на земле катар?

— Да.

— Ты слышал, должно быть, что мадам Жиро была катаром?

— Да.

— Наконец, знаешь ли ты, что катары были еретиками?

— Да, но… К чему вы клоните, отец?

— Я всего лишь рассуждаю. Может, тебя искушают? Может, тебе только кажется, что она Notre Dame, а на самом деле она — обман? Дьявольский мираж в знойном воздухе Пиреней? Призванный сбить тебя с толку, с цели… разрушить все те простые радости, что есть в твоей жизни?

— Она самая большая радость моей жизни.

— А что, если она не больше чем иллюзия, мираж? Ну, хотя бы предположим это.

— Хорошо… Допустим… И что тогда?

— С искушением борются, мой мальчик.

— Я не могу не видеть ее.

— Я говорю о борьбе в самом прямом смысле слова. Борьбе настоящей, живой. Той, что требует действий, не слов.

— Я не по…

— Ты знаешь, что делали с еретиками раньше?

— Да… Вы что, всерьез хотите, что?..

— Церковь губила их тела, но спасала души.

Я молчал, пораженный. В глубине церкви на меня глядел мраморный Иисус века XVI, покрытый потрескавшейся краской XIX века. Сотни свечей плясали у ног Божьей Матери злыми глазами, таращившимися на меня из-за деревянной решетки исповедальни. Стало холодно, меня передернуло. Как здесь темно и мрачно. Какой контраст представляла эта церковь с землями, на которых ее возвели. Клеймо оккупации. Белая опухоль мрачной католической Франции на смуглом теле Пиреней. Недобрый Монфор против веселого графа Тулузского… Я понял вдруг, что здесь попросту некому зажечь столько свечей. В будние дни в городишке и полста душ не наберется. Мне стало страшно. Священник продолжил бубнить. Казалось, он разговаривает не со мной.

— Если эта любовь… страсть… не больше чем дьявольское наваждение, то, сын мой, отчего бы не разрушить его во имя Господа нашего, столько претерпевшего ради нас с тобой…

— Что… что вы хотите этим сказать… — запинаясь, произнес я, но он уже отвечал, не глядя на меня, потупив голову и качая головой в капюшоне.

— Убей ее. Убей ее и освободи душу несчастной, — донеслось из соседней кабинки.

— Я… не… что… — задыхался я.

— Просто убей ее и спаси, спаси… — повторял священник как заведенный.

Я выскочил из кабинки и, спотыкаясь о скамьи, побежал к выходу. Изредка я панически оглядывался, с ужасом ожидая увидеть, как за мной пойдет фигура в рясе и с капюшоном. В спину мне издевательски подмигивали огоньки свечей, пусто смотрел безглазый святой Иаков, чья статуя пряталась в нише у центра церкви, а сверху налетали, шумя и покрикивая, серафимы с масками средневековых врачей. Клювы воронов… Прикрывая голову от их тупых ударов, я буквально выпал из церкви — последнее усилие на то, чтобы открыть тяжелую дверь… — на булыжник площади. Встал, пошатываясь, и поспешил отойти. Оглянулся. Дверь не двигалась. Над площадью летали голуби, звонил колокол. Вдалеке пара случайных туристов, явно сбившихся с маршрута и решивших не терять время, фотографировала собор. Я удивился тому, что в центре площади успели установить статую какой-то святой, которой еще вчера не было, прежде чем понял, что это не статуя. Я подошел к Еве — она смотрела куда-то вверх, за кем-то, кто за голубями присматривал, — и молча ждал, пока моя Дама обратит на меня внимание. Понять, когда это случилось, из-за ее черных очков я совершенно не мог. Так что я, как обычно, не выдержал и заговорил первым: