Помоги проекту - поделись книгой:
— Что вы делаете здесь, Ева? — спросил я.
— Я вас жду, — сказала она, все так же не глядя на меня.
— Где вы ночевали, в Фиджаке или Аспере? — спросил я.
— В Аспере, — сказала она.
— Как же вы тут очутились? — спросил я.
Она слегка дернула плечом, словно показывая, что все это совершенно неважно.
— Почему же вы меня ждете? — сказал я.
— Pas de raisons[160], — сказала она.
Я смотрел на нее, и губы мои дрожали. Как добра, как щедра Ева. У нее нет причин ждать меня. Но она ждала, и она ждала меня. Это царский подарок. Ах, если бы она еще отступила назад и отвернулась… Я бы тогда смог поцеловать булыжник, на котором она только что стояла. Я сжал в кармане комочек. Пластырь, которым она заклеивала кожу под лодыжкой, чтобы не натирали простые парусиновые туфли. Я выследил ее вчера, глядел, как она после чтений сидела в парке чуть поодаль ото всех и, глядя на другого чтеца — над Срединными Пиренеями неся рассказ о Дунае, — сняла пластырь и, скатав его, бросила в урну. Промахнулась. Я встал и боком с незаинтересованной физиономией протиснулся в угол сквера. Подобрал пластырь. Там осталось немножечко крови с ее стертых ног. Я целовал этот пластырь всю ночь и уснул с ним в руках. Вот, теперь он был со мной. Платок моей Прекрасной Дамы. Как я хотел быть каждой из этих ее туфель. Сегодня на Еве была цветастая юбка, полупрозрачная, и я, стоя за ней напротив солнца, вновь видел силуэт ее ног. Туристы с края площади пропали, мы остались одни. «Пора, пора», — сказал я себе. Если не сейчас, то никогда. Я набрал в легкие воздуха. Ева взяла меня за руку — осторожно, как ребенка, — и сипение вырвалось из моей груди… жалкий хрип вместо лучшей в мире любовной речи, которую я готовил всю ночь. Она пошла чуть впереди, тянула меня за собой, а я взглядом перецеловал ее ноги, и стоял перед ней на коленях, положил голову в самый низ живота, и щеками гладил внутреннюю поверхность ее бедер. Я любил ее, любил.
…Решившись, я догнал Еву и схватил за руку. Я пробежал три метра, но я задыхался. Она недоуменно обернулась, не отнимая все же руки.
— Ева, нам надо объясниться, — бросился я в слова, как в холодную воду. — Завтра я уезжаю. Времени нет. Сегодня, в полдень, в доме Жан-Поля. — Вы придете? — сказал я, переводя дух.
— Да, — ответила она.
Над нами взметнулась стая голубей, поднятых в небеса колокольным звоном.
…Она пришла в полдень, как и обещала.
Я взял ее за руку и повел от дома Жан-Поля. Мы шли молча, как двое школьников, решивших заняться наконец любовью, уходят в заброшенный парк. Думали лишь об одном и говорили изредка и невпопад. Но я даже об этом не думал. Не исключено, что она переспит со мной… даст, чтобы отвязаться, думал я с тоской, раздвигая ветви вымахавших кустарников, словно ноги Евы… Но я жаждал большего. Сейчас или никогда. Я хотел остаться здесь, с ней, в полях Лангедока, и стать частью пейзажа этой удивительной страны. Жаждал стать барельефом, вернее, частью его — неловким, изломанным катаром, которого ликующие победители тащат к колодцу. Но лицо его спокойно, ведь он идет к своей Ma Dame. Моя Мадам степенно вышагивала рядом. Я пожалел, что не взял с собой корзинки для пикника, хотя Жан-Поль чуть ли не в руки совал. Но это могло убить все дело. Занявшись пикником, я бы нашел себе оправдание. Любой повод потянуть еще немного… и я бы им воспользовался. Mettre les points sur les i, prendre le taureu par les cornes[161], что там еще. Жара раскалила дорогу, от гравия шли волны жара. Я взял Еву за руку и потянул в сторону. Тропинка уходила в долину, со всех сторон прикрытая цветами и травами… изгородью в рост человека. Мощенная булыжником, она выглядела как туннель. Мы прошли в тени — Еве приходилось чуть наклоняться — и вышли в поле, ослепленные солнцем. В глазах стало бело и запрыгали красные кресты Тулузы. Что за место, пробормотал я. Клятая, очарованная долина. Бубнил я на русском, Ева просто улыбнулась мне, глядя чуть искоса, и я с тоской понял, что ее утомляет этот скучный нерешительный иностранец. Которого она к тому же не любит… Наверняка и оделась-то она так, чтобы сбить меня с толку. Сегодня я видел ее впервые в джинсах. Если бы не накидка — белая, легкая, платьеобразная, — она бы совсем школьницей выглядела. Крупной школьницей. Накидка прикрывала бедра, но джинсы очерчивали их четко, и я констатировал, что ее зад больше, чем следовало бы. Он нарушал пропорции тела. Но это не имело для меня значения.
Фигура Евы научила меня любви к непропорциональной готической скульптуре раннего Средневековья. Стопы вбок, чрезмерно большие части тела — некоторые — на фоне маленькой головы, что там еще? Складки одежды, струящиеся мрамором, и неестественное положение головы. Ева чуть склонила голову и глянула на меня. Мы, оказывается, прошли один из огороженных участков и попали в рощицу — буквально три-пять деревьев — грецких орехов. Мое сердце заколотилось так, что меня чуть не вырвало. Как я ненавидел и презирал свое тело. Я взял ее за руку и потянул на землю. Она недоуменно улыбалась, я шел ва-банк.
— Сядьте, прошу вас, — сказал я.
Она, все так же глядя на меня, села. Задрала голову, обхватила колени. Я сообразил, что Ева смотрит на меня снизу и, вздернув руки — легкий жест сожаления, пыхтение, очередная неловкая заминка с моей стороны, — быстро сел. Покрутился вокруг нее, словно пес. Искал место поудобнее. У ее ног я скатывался, сверху — скатывался на нее, сбоку — приходилось до боли поворачивать шею. Невыносимо! Наконец я просто лег на спину и в отчаянии посмотрел в окошки меж ветвей орехов. Хотелось плакать. Услышал негромкое дыхание рядом. Это Ева — просто, как все, что она делала, — легла на спину. Щеки наши почти соприкоснулись.
— Послушайте, Ева, — начал я. — Я хочу сказать вам кое-что, но только, бога ради, не перебивайте меня… выслушайте… возможно, я попрошу вас ответить мне, но не сейчас, нет. Вы слушаете меня, Ева?
— Mais si, Владимир.
— Ева, я… я люблю Вас.
Короткий выдох, я проглотил слюну, выдохнул. Остро заболело в груди. Безумие. Сердечный приступ из-за любви?! Я понял вдруг, что молчу уже пару секунд.
— Нет, прошу вас! Молчите! Я скажу вам все, а вы потом… Потом! Послушайте.
— Mais je vous écoute[162], Владимир, — красная улыбка, взгляд в небо.
— Спасибо, спасибо, Ma Dame. Итак. С тех пор как я увидел вас, прикоснулся к вам взглядом, я только и думаю о вас. Я думаю, что люблю Вас. Это может показаться вам смешным.
— Mais si…
— Прошу Вас! Я знаю, что это может выглядеть смешно и выглядит так. Но если в Средние века люди влюблялись друг в друга благодаря портрету лишь… Чем мы принципиально от них отличаемся, Ева? Мы, как они, страдаем, любим, у нас две руки и ноги. О да, у нас есть мобильные телефоны, вот и все отличие. Да и те в Кербе не ловят связь! Мы сейчас — как принц и принцесса, вы знаете? Я увидел ваш образ и не могу жить без него. Я прошу вас простить меня… я сбивчив… это чертов акцент… я в отчаянии, что не могу объяснить вам все как следует! Мой французский ужасен. И вдвойне ужасно, что я пытаюсь объясниться на нем в любви самой красивой француженке, которую когда-либо встретил.
— Mais si…
— Прошу вас, обойдемся на сей раз без этой вашей безупречной вежливости. Мое чертово произношение ужасно. Взглянем правде в глаза. Ведь так?
— Mais oui…
— Ну, вот… Неважно. Ева, вы маните меня. Но у меня есть проблема… порог, о который, я вечно спотыкаюсь, входя в ваш храм. Я не понимаю, в самом ли деле я вам интересен? Иногда мне кажется, что вы бросаете на меня взгляды. Иногда — что следите в свои чудесные старомодные черные очки. Но порой… Что, если это просто lost in translation? Я просто принимаю доброжелательный интерес к иностранцу за что-то большее?
— Mais…
— Прошу вас, молчите! Умоляю… Не нужно. Я хочу закончить, сказать все-все-все. Уже потом… А может быть, я тяну специально. Может, меня страшит отказ. Куда лучше мучительная неизвестность, чем категоричное и окончательное «нет». Черт! Ева, вы заставили меня понять всех этих трубадуров, Раймундов Тулузских. Если бы я мог, я бы ушел в Крестовый поход, лишь бы не объясняться с вами. Я лучше проживу жизнь, гадая, любите ли вы меня, чем спрошу вас об этом. Да, этот разговор… он мучителен для меня! Но ваше окончательное «нет» разрушит меня. Так что давайте я еще потяну. Бог ты мой. Я даже не уверен, что выбрал правильный глагол. Prolonger[163] это же больше насчет секса. Нет-нет, не подумайте только!.. Хотя, само собой, если вы… Ева, я люблю вас. Секунду!
Мне требовалось сглотнуть. Я глубоко и часто дышал. Мне приходилось слегка менять положение головы, чтобы солнце, все же пробивающееся сквозь паутину листвы, не жгло лицо. А вот Ева лежала неподвижно, и я понял, что она — саркофаг, прекрасное надгробие, какие в древних церквях клали над могилой добродетельных дам и сеньоров. Наполовину ушедшая в землю, Ева покоряла меня своей размеренной красотой и четкостью выступавших наружу форм.
— В общем, я бы хотел знать… Est-ce que vous m’appréciez?[164] — снова заговорил я. — В смысле, si je suis appréciez par vous[165]. То есть est-ce vous appréciez moi?[166] А, дьявол! Ева! Любители ли вы меня?! I love you! Да, это намного легче! Артикуляции меньше и никакого тебе произношения. I love you, je t’aime, я люблю тебя.
Легкое движение губ.
— Стоп! — чуть не заорал я. — Не отвечайте, прошу! Я хотел лишь сказать… Добавить еще пару слов… Если ваш ответ будет «да», мы будем… Мы станем… В общем, что-то да изменится. Если же вы скажете «нет», я хочу заранее принести вам свои глубочайшие извинения и прошу забыть обо всем, что мной тут сказано. Это горячка, это болезнь, это любовь.
Я умолк. Умыл лицо дрожащими руками. Вытянул их вдоль тела. Почему я так страдаю? Видимо, знаю ответ. Приподнял голову, пристроил на кочку, словно на подушку. За лесом виднелась еще одна долина, и на холмах, образовавших ее — забравшихся ввысь, под самое небо, — росли кипарисы и тополя. Строгие, огромные, они возвышались над нами катарскими пасторами, подающими друг другу сигналы при виде караванов захватчиков. Мне подумалось, что эти захватчики все мы — весь этот фестиваль… безумный поезд Диониса с пьяными писателями и веселыми, добрыми блудницами из Парижа. Почетные доктора Сорбонны, забыв приличия, отплясывают с голым задом на старом добром празднике еды и вина.
Ева взяла меня за руку.
Я закрыл глаза в ожидании ответа. Но Ева молчала, подул легкий ветерок, освеживший нас, и я почувствовал вдруг, что, каков бы ни был ее ответ, головная боль моя проходит, и я могу наконец дышать. Ведь я исповедался Ma Dame. Сказал все, что бурлило, скрежетало и громыхало во мне эти дни. Я признался, что храню тайну, и теперь готов спокойно принять костер за нее. А Ева молчала и держала меня за руку, и мы лежали вместе, глядя в небо, а потом я закрыл глаза и под мерное покачивание прекрасного корабля Лангедока под парусами его кипарисов уснул.
…Я проснулся один. Вновь в долине пахло шалфеем и мятой, как будто, уходя, она велела цветам и растениям хорошо раскрыться… отдать все ветру, дувшему со стороны горы. Фея цветов, сеньора лесов. Жужжали пчелы. Я сел, поискал глазами Еву. Не нашел. Очередное уклончивое «нет». Я встал, пошатываясь после одуряющего в этом Зазеркалье полуденного сна. Через траншеи лошадиных следов и мотки колючей проволоки ежевики пробился наверх к холму. Там под оградой пролез на дорогу, усыпанную гравием, и побрел наверх. Дом Жан-Поля тоже почему-то пустовал. Я прошелся по нему, прощаясь. Пора ставить точку, она не любила меня. Треснувшие чашки, стол дерева грубой работы, черные от времени балки, разбитый глиняный кувшин, в который собирались остатки съестного. Все — чуть ли не XIII века и очень аутентичное, как говорил, щурясь в усмешке, Жан-Поль. Я бродил по дому и думал, что она в очередной раз меня одурачила. Роль остальных, несмотря на их весьма благожелательный ко мне настрой и искреннее восхищение писательскими способностями — да только что мне в них, я бы поменял это на один поцелуй Евы, — была мне ясна. Они помогали ей ускользать. Я так устал от всего этого, что повернулся и ушел, не поднявшись за вещами. Тем более их давно пора выкинуть, чтобы купить новые. Я вспомнил мнение жены относительно своего пиджака. Вспомнил жену.
Признаюсь честно, уходя, я все ждал оклика сверху — может быть… кто-то… или даже сама она… — и готов был развернуться сразу же. Но дом молчал. Молчала вся земля Лангедока, издававшая лишь шумы почвы, обожженной солнцем, да звон колокольчиков на пасущихся козах, да шелест растущих, худо-бедно, травы и плодов. Людских голосов не звучало. Эта страна оказалась пуста для меня. Я пришел сюда крестоносцем, а они все спрятались. И сил преследовать их у меня не осталось.
Я шел по дороге, пока не поймал попутный автомобиль, шофер которого — жилистый крестьянин откуда-то с юга долины — согласился довезти меня до Аспера. Там никого не оказалось. Как в странных фильмах Альмадовора, по застывшим испанским городкам которого бродит лишь горячий ветер из Африки, Аспер замер и закрыл ставни. Я не нашел ни одного человека. Пустовали и площадки фестиваля. Сцена в парке, скамьи у церкви, кухня и зал отдыха для добровольцев… Оказалась закрытой даже церковь. Я зашел в мэрию, где какой-то тонкогубый француз в костюме сказал мне, что, видимо, произошла ошибка и фестиваль в Аспере никогда не проводился. Было что-то в Капденаке в 70-х, да и то не литература и музыка, а что-то насчет народных промыслов. Еда и посуда, кажется. Он же, месье Tout Le Monde, присутствует здесь по обязанности. Как представитель государства, занятый распоряжением и продажей бесхозной земли, что могло бы покрыть расходы того самого государства на поддержание заброшенного городка Аспер в более менее приличном виде. То есть Аспер — город даже не то чтобы банкрот. Он необитаем с XIX века, с тех пор, как двое его последних жителей, брат и сестра, перебрались в дом престарелых. Потому здесь все время и закрыты ставни. Регион — убыточный, шахты давно закрыты, так что в домах никто никогда не останавливался, если не считать пары хулиганов и искателей приключений году так в… Он полистал бумаги. В 1982-м! Никакого мэра в Аспере не было, месье, потому что Франция это демократическая страна и здесь, чтобы был мэр, нужны люди, готовые его выбрать. В Аспере же…
Это настолько походило на дурную шутку или злой розыгрыш, что я даже спорить не стал.
Смерив его взглядом, я вышел из мэрии — так называемой мэрии — и вновь поймал попутку. Поехал в Капденак. Там заночевал в отеле. Там тоже никто ничего не знал. Меня заверили, что все дело может быть в абсенте, который рождает галлюцинации. То, что от него деревенеет язык, месье, все знают, а вот некоторые видения… Я грохнул дверью номера, принял душ и уснул. На следующее утро я вернулся в мэрию Аспера — до меня стало доходить, что все кончено, — и попробовал избить мэра. Вытянуть из него, стало быть, всю правду. Но чиновник, как многие интеллигентного вида люди, оказался любителем, практикующим джиу-джитсу. Он сообщил об этом, взяв меня в захват — недостаточно плотный для того, чтобы свернуть шею, но достаточно плотный, чтобы не дать мне и пальцем пошевелить. Итак, меня посетила плохая идея. Но человек-функция пожалел меня и просто держал, обхватив, пока я не успокоился и не попросил стакан воды. Перед этим мне — словно сеньору Столетних войн — пришлось дать честное слово, что я не возобновлю своих попыток драться. Он не боялся меня. Он боялся за меня. Церемонно отстранившись, мы отдышались. Я принял воду — графин стоял у него на столе — и выпил ее. Вода была холодна. Уходя от мэрии, я обернулся. У меня в глазах стояли слезы. Я хотел упасть на колени и ползти по узким улицам Аспера, отбивая поклоны, к ней. Только вот где была она?
Так я смирился с тем, что в моей жизни никогда больше не будет Евы.
Взял себя в руки и уехал из Аспера. В аэропорту Тулузы я закрылся в туалете и рыдал, а потом умылся и вышел как ни в чем не бывало. Пошел в магазин сувениров и купил дочери набор душистой девичьей косметики. Сделано из шалфея, наши, провансальские, травы, с гордостью поведала мне продавщица и поздравила с удачным выбором. Я слабо улыбнулся, поблагодарил. Опять вспомнил долину… Пришлось опять умываться.
Я знал, что отдаляюсь от Евы все больше. Самое страшное — не она уходила от меня, а я от нее. Ее образ таял, оставался позади призрачным видением жаркого неба Пиреней. Я изменил ей. Я улыбнулся пограничнице и оглянулся на великолепный зад пассажирки откуда-то из Скандинавии, чей паспорт мелькнул в руках. Я открыл «Sous les toits de Paris»[167] и представил себя одним из героев, а женщину из прошлой жизни — героиней. Я терял Еву, как ребенок теряет снег, взятый на память после поездки в горы. Я пытался оправдать себя. Решил, что Ева — воплощение женского начала, и, следовательно, когда я люблю Еву, я люблю всех женщин на свете. И, конечно, наоборот — любя всех женщин на свете и неважно какую, я люблю Еву. Блестящий аргумент. Но он не сработал.
Мне некому было его предъявить.
Я понял, что молчаливое, пассивное сопротивление Евы имело, возможно, справедливые причины. Я, совершенно очевидно, недостоин этой женщины. Я не стоил и взгляда Ma Dame. И я даже песню на французском языке по этому поводу написать собрался в Тулузе, где прожил еще неделю в тщетном ожидании звонка или письма. То есть лето, когда я покупал лотерейные билеты, оказалось не самым последним дном моей жизни. Помню две первые строчки.
Согласитесь, эти строки наглядно показывают степень падения и уровень отчаяния их автора. Но, слава богу, после этих двух строчек запасы моего французского, истощившегося после трех недель беспрерывного общения, окончательно иссякли. Так что я продолжил лежать, обессиленный, и глядеть в потолок. Эта ноющая боль в сердце… Я ждал, когда она пройдет. Такое происходило раньше. И всегда боль проходила. Но не в этот раз. Боль пришла в мое сердце, чтобы поселиться там навсегда, знал я. А раз так, что мне оставалось делать?
Я опять смирился.
Я вернулся домой, в Монреаль. Здесь выяснилось, что я отсутствовал пять лет. Мне казалось сначала, что это невозможно, но по зрелом размышлении я принял все как оно есть. Даже один день в отеле без Евы, вспоминал смутно я, тянулся, как капля меда. Бесконечно. Не исключено, что я провел в прострации не пять, а десять… сто лет. Дома я никого не узнал. Мой взрослый сын пас стада своих овец, моя по-прежнему прекрасная жена отвергала ухаживания сорока женихов. Моя дочь входила в пору цветения — вокруг нее порхали бабочки, пчелы и, конечно, мухи. Я оплакал ее и отдал миру. Мы с женой попробовали начать все снова. Ничего не вышло. Мы стояли на одной Итаке — пусть она и качалась в промозглых водах реки Святого Лаврентия, — но смотрели в разные стороны. Она забыла меня, а я забыл ее. Наш Менелай стал царем, наша нимфа уплывала в свадебный процесс с одним из своих университетских ухажеров… Итак, мы развелись, и я затосковал. Сначала я не хотел признаваться себе в причине, но потом честно признал — это Ева. Но что я мог сделать, чтобы вернуть ее? Крестовый поход с полной оккупацией Лангедока? Розыск с наградой за голову Евы? Это было бы чересчур.
Я снова смирился.
…Потом я вернулся к тому, что принято называть литературной деятельностью. Писать, конечно, не писал. Ездил себе по выставкам и фестивалям — билеты, проживание, 300–500 евро за неделю праздного времяпрепровождения — да расспрашивал всех о фестивале в Кербе. Иногда это выглядело неприлично, и я приобрел репутацию странного человека. Но я все думал, а вдруг я встречу кого-то, кто… Ни одного приглашения я не пропустил! Тщетно. О фестивале, да и о Кербе, никто не знал. Я написал письмо в тюрьму турецкой писательнице, которая, по словам Жан-Поля, жила в моей комнате в предыдущий фестиваль и которую арестовали в Стамбуле из-за каких-то очередных переворотов и трений. Турчанка прислала мне многословное письмо с рассуждениями о вреде мирового капитала и пользе социализма, и призывом поддержать политических заключенных Турции. В конце письма она сообщала, что во время допросов ее так сильно били, что она не в состоянии вспомнить даже, сколько ей…
Я порвал письмо и еще раз смирился.
Я смотрел на парусники в почти сорванном ветром со скал Сент-Мало[169] и выглядывал ее среди пассажиров. Даже в пушку королевскую как-то заглянул, что целит от флага Квебека в море, чтобы проверить — не спряталась ли Ева в стволе. Увы. Я искал ее в толпе приглашенных в Безансоне, на деревянной сцене, у реки, где все пили местный брют и восхищались организацией книжной выставки — в самом деле великолепной. Я схватил за руку прохожую в Канне, когда мне показалось, что из кафедрального собора выходит она. Я напился в Париже, чтобы не думать о ней, и впал в месячную депрессию, во время которой только о Еве и думал. В Кане я залез на самый верх замка Вильгельма[170], лег на лавку полураздетым и провел там ночь, надеясь проснуться рядом с ней. Утром веселые парни из муниципальных служб приняли меня за бродягу — а я им и был — и дали мне стакан горячего кофе и тост. Евы среди них я не нашел. Мои поиски оказались тщетны. Ее нигде не было, нигде.
…Я как-то крепко выпил и рассказал свою историю одному парню, который приезжал к нам на фестиваль аж из Новой Зеландии, хотя вообще-то он американец, просто, говорил, его выжили с родины мексиканцы. Дэвид Ванн его звали. Он выслушал меня внимательно — он выжил в разводе и знал, почем фунт лиха, — и посоветовал мне подумать вот над чем. Владимир, а что, если это была Королева Ящериц и ее свита? Что?! Ну, спокойно объяснил Дэвид, животные же оборачиваются людьми, и наоборот, — и версия его представлялась мне все менее фантастической… он знал, о чем говорил, жил на лоне природы месяцами один… — а с ящерицами такое часто бывает. Особенно в Лангедоке, в жару. Королева Ящериц и ее свита дурачит людей. Говорят, это души убитых катаров мстят потомкам Монфора. Но это, конечно, чушь, затянулся Дэвид сигарой. Королева Ящериц древнее Монфора и Лангедока, кельтов и римлян. Она — вечный морок.
Мы посмеялись, я по-дружески послал его к черту, а ночью проснулся и начертил на полу номера пентаграмму. Потом ставил в местной церкви — как всегда и везде во Франции, средневековом соборе — перевернутые свечи и поцеловал задницу статуэтке черта, которую слепил из воска. Тщетно.
Я в который раз смирился.
Потом снова сбрендил, решил, что Ева — фантом, живущий между двумя эпохами. Одна ее личность, стало быть, объявляется в Лангедоке времен Крестового похода, другая — в наши дни во Франции. Может, она проклята? Может, духи Монфора не пускают ее? Я просидел год в архивах и нашел могилу Монфора. Какой-то холм, поросший кустами, недалеко от Каркасона, на месте бывшей монастырской трапезы. К счастью, в полдень там никого не было, так что я мог дать волю безумию, истыкав землю колом, заботливо выструганным из найденной в ближайшем лесу осины — я искал ее по справочнику! Скажу больше. После этого я отлил на могилу. И сказал вслух, чтобы сомнений никаких не оставалось:
— Вот тебе за даму Жиро, ублюдок!
Ушел и долго бродил в полях — снова наступило лето… очередное лето… шел 2016 год, а в Керб я попал в 2012-м… — и говорил вслух, говорил в небо, потому что я не знал, где она:
— Я отомстил за тебя, я твой рыцарь, ты свободна!
Напрасно. Она не объявилась.
…Я смирился окончательно.
Купил билеты — сначала в Париж, затем в Бордо, а оттуда в городок Сулак-де-Мер, которым заканчивается треугольник виноградников Бордо у океана. Я там уже бывал и знал, что здесь — самые сильные течения и, даже если я захочу бороться, — а я захочу, все мы трусы, — то будет все равно поздно и обратно к берегу мне не подплыть. Меня унесет в Океан, и я стану молекулой… ниткой в роскошном полотне Байо[171], облачком в небе Пиренеев. Я умру и потеряю свое «я» и перестану наконец любить.
Мертвым не больно, знаете.
Я собрал чемодан и перед отъездом решил опустошить почтовый ящик, чтобы несколько месяцев его могли забивать до упора и мое отсутствие заметили как можно позже. Мне не хотелось драматизировать ситуацию. Записки я тоже не оставлял. Для всех мне хотелось пропасть, исчезнуть. Мои личные проблемы с непереносимостью бытия без Евы не представляли, на мой взгляд, общественного интереса. Меня бы устроила легенда неудачного купания. Так что я оставил в квартире все как есть и спустился к ящику. Оттуда, из груды рекламных листовок супермаркета IGA и открыток IKEA, в меня вылетела корова. Боднула рогами в грудь.
На открытке, у самых копыт коровы, было написано, что меня ждут во Франции с… по… в городке Керб для участия в очередном издании фестиваля литературы и музыки…
Я поменял билеты с Сулак-сюр-Мер на Керб, поехал в аэропорт Монреаля и прожил там два дня. Боялся пропустить рейс. В Тулузе взял в аренду машину и примчался в Каденак. Оттуда — в Аспер. Здесь, на месте мэра, сидел почему-то не тонкогубый борец, а старый добрый Алан с широким бицепсом и необъятным брюхом. Он обнял меня, похлопал по спине и выдал документы участника фестиваля. Я спросил его, что же сработало — поцелуй в дьявольскую задницу, кол в могилу Монфора, мои письма или она все-таки любит меня? Вместо ответа он налил мне розового вина и сказал, что я могу говорить по-английски, если хочу, потому что мой французский ни черта не понятен. После чего дал ключи от дома — на сей раз мне предстояло жить в самом Аспере, который по какому-то удивительному стечению обстоятельств вновь оказался обитаемым, — напротив церкви. И церемонно поприветствовал, как гостя фестиваля.
…В доме — прохладном и темном — я уснул.
Я спал крепко, потому что спал по-настоящему впервые за несколько лет.
Проснулся я от смеха и гама и бросился к окну. Распахнув ставни, еле уклонился от брошенного в меня зонтика. Это клоуны под домом веселили публику. Толпа глазела на меня. Я видел улыбки, слышал смех. Я не испытывал обиды и смеялся со всеми. Помахал рукой, не глядя ни на кого. Я искал Еву. Она стояла чуть поодаль — такая же нескладная и большая, далекая и прекрасная. И ветер колыхал ее юбку… Все как раньше, но уже по-другому. В этот раз она ждала меня. Я скинул одежды и выбежал из дома. Никакой толпы внизу уже не нашел — они ушли за комедиантами вниз по дороге. И только Ева ждала все там же, у церкви, но уже обнаженная — прикрытая лишь ярко-красным ртом да парой колец на руках. Она поцеловала меня.
И мы, смеясь и держась за руки, как дети, побежали на карнавал.
Об авторе
Меня зовут Владимир Лорченков, я писатель; иммигрант. Но в то же время — все это неправда.
У меня нет лица, нет имени, нет фамилии. Меня никто не знает. Я даже не тень и не привидение. Не сгусток воздуха и не черная дыра… И даже не ее отсутствие. В прошлом я автор двадцати пяти книг. Переведен и издан во Франции, США, Германии, Италии, Норвегии, Финляндии, Китае, Испании, Сербии, Румынии. Лауреат премии «Дебют», «Русской премии»; финалист премии «Нацбест» (Россия); лауреат премии Tiuk (Румыния); финалист премии «Медичи» за лучший роман на иностранном языке (Франция); финалист премии независимых литературных журналов Firecracker Awards (США). Но кроме этого у меня еще множество сущностей…
Лорченков пишет в традициях восточноевропейского черного юмора и вполне достоин сравнения с Гашеком, Грабалом и Войновичем.
Поделиться книгой: