Любовь.mp3

— Ой, Нон Юрьевна, простите! — Эрос расплылся в виновато-похотливой улыбке.

— Вот еще, простить я его должна, — с напускной строгостью проворчала Нонна Юрьевна, при этом с головы до ног обдав юношу паточным взглядом; Эрос тотчас почувствовал себя под сладким ее колпаком. — Будешь предан самому строгому наказанию. Вероятней всего, порке… Хм, если сам, конечно, не захочешь меня выпороть. А пока займи свое место. Вон там. И ты, Палермо, тоже. Чего встал, как мухомор перед Красной Шапочкой?

Оторвав прямо-таки хозяйский взгляд от крепких еще сисек Нонны Юрьевны, Эрос увидел перед собой место будущей оргии. Сладкой оргии, черт ее подери!.. И довольно хмыкнул. Присказка кончилась. Похоже, начиналась сама сказочка.

К центру комнаты, состроив нарочито серьезные и глупые рожи, старательно мешая друг дружке, знакомая четверка катила кухонную тележку. Чудом до сих пор не свалившись, далеко не черепашьими шажками на тележке ехал торт. Огромаднейший! Палермо даже присвистнул от удивления.

— Гляди-ка, Эрос! — восторженно заорал он.

— Да вижу, вижу. Не торт, а монстр какой-то. Канализационный люк и то слабее будет, чем этот тортище… Нда-а, Кондрат приколист, каких мало.

И в самом деле было от чего прийти в восторг. Торт, конечно, имел мало общего с канализационным люком, зато здорово смахивал… на рулетку. Также поделен-раскрашен на красно-черные дольки, так же пронумерован от нуля до 36; имел очень схожую крестообразную рукоять для вращения… Приглядевшись, Эрос заметил, что рукоять сплошь облеплена какой-то ерундой — не то орехами, не то еще какими-то восточными прибамбасами.

Народ кругом ликовал, не выбирая выражений подгонял хозяйку, бурно комментировал предопределенный момент поедания торта… А Эрос, наверное, единственный, брезгливо кривил губы.

— Неужели так просто? Рулетка — обычный заказной торт. Все так пошло и просто…

Нет, Эрос не мог в это поверить. Ни-за-что! Чтоб рулеткой оказался мутант бисквит… Глядя в жадные, загребущие глаза гемов, освободившиеся от плена маскарадных масок, а теперь спешившие взять в плен маскарадный торт, он вдруг нутром почувствовал близкую засаду. Вот сейчас… скоро… как даст!

Он упустил момент, когда Хром, чиркнув зажигалкой, поднес пламя к фитилю, точно казацкий оселедец торчавшему из шоколадной рукояти. Что тут началось! Торт неожиданно превратился в шкварчащий фейерверк! Шишкообразные наросты на рукояти, которые Эрос принял за орешки, вдруг начали подозрительно шипеть, а через две-три секунды взрываться с оглушительным треском. Брызжа расплавленным тортом, во все стороны полетели светящиеся заряды. «Ох, ни хрена себе тортик!» — у Эроса дух перехватило при виде шоколадного шабаша. Но уже в следующий миг он орал благим матом: «Мать вашу!» — что-то невыносимо жгучее и липкое, словно смола, обожгло его щеку. Атака продолжалась, и новая раскаленная пляма шлепнулась ему на грудь, мгновенно достав до тела сквозь тонкую ткань футболки. Вокруг, подобно хлопкам салюта, зачастили, накладываясь друг на друга, вопли и стоны — трассирующие куски торта тут и там поражали застигнутых врасплох гемов. Отдельные бисквитные снаряды, на счастье какому-нибудь гему, промахнувшись в него, врезались в стену или полированную мебель, эффектно разлетаясь кремовыми брызгами. «Ложись!!» — запоздало прозвучал чей-то зычный призыв. Часть гемов, догадавшись сами, уже растянулись на полу, другие попадали на пол по команде, вжались испачканными в торте носами в палас, руками закрыли головы…

Будто кролик, загипнотизированный удавом, Эрос продолжал стоять почти в самом центре фантастической баталии, постепенно затихающей, жалящей уже безобидными кусочками остывшей еды… Снизу кто-то настойчиво дернул его за штанину — то подползшая сзади Марго попыталась увлечь его вниз, спасти от смачного расстрела. Эрос беззлобно отпихнул ее, по-странному пожалев, что фальшивая рулетка больше не покажет свою сумасшедшую игру… Но, как оказалось, огненное шоу на этом не закончилось. Следом за унявшимся фейерверком из заминированного торта повалил густой дым — с едва уловимым оранжевым отливом, совершенно без вкуса и запаха. Отчего-то вид дыма привел Эроса в неописуемый восторг: он почувствовал резкий прилив сил, захотелось прыгать, смеяться, а еще лучше — разнести вдребезги чертов торт!.. Но почти тотчас навалилась медвежья усталость, сладкая истома поразила все мышцы и члены, словно мгновенье назад Эрос не просто желал, а в самом деле куражился и бесился, налево-направо выплескивал энергию, привнесенную в него волшебным дымом.

Взгляд затуманился, пульс замедлился, дыхание улеглось, нарочно заблудилось в коридорах сознания, из приоткрытого рта, как в глубоком сне, вытекла тонкая струйка слюны — наконец ноги подломились и Эрос безвольно осел на пол, забылся в нелепой бесчувственной позе…

Марго несказанно обрадовалась его приходу — Эрос, как бог, спустился откуда-то сверху. Сквозь пелену, мокрым снегом осевшую на ресницах, застлавшую взор, она что есть силы устремилась к нему. Ей так захотелось прикоснуться к нему, обнять, утешить и утешиться, может, самой… И умереть наконец. Ей так захотелось! И Марго поползла, точно ящерица, лавируя меж дюжины спящих тел, умолкших, забывшихся в неуклюжих, невообразимых позах. Как долго ползла она… но не продвинулась ни на сантиметр, застигнутая, подобно десяткам гемов, нездоровой дремой.

12

Между спящими немного шаркающей походкой бродил докшит, отважившийся назваться владыкой ада. Из глазниц пяти черепов, зловещим кокошником украсивших пыку демона, струился оранжевый дым. Дымились, казалось, и три его звериных глаза, и даже кончики рогов. Чойджал не оставлял гемам ни единой надежды на пробуждение.

По очереди он наклонялся над телом каждого спящего, раздвигал веки, заглядывал в застывший, будто сваренный, белок — Чойджал хотел знать, далеко ли душа человека улетела из реального мира. Наконец демон смог удостовериться, что и последний, 32-ой, гем спит как убитый. «Лучше бы он и впрямь умер», — по-бабьи вздохнул докшит. Странное чувство — жалость вперемежку с отчуждением — на миг захлестнуло его, но уже в следующее мгновенье уступило место старому страху. «Господи, что с ними будет?» — в другой раз вздохнуло чудовище, зная наперед, какая участь уготована спящим.

Заметно согбившись, владыка ада побрел к центру комнаты. Там спал красивый юноша. Демон встал над ним, любуясь. Золотистые кудри спящего ревниво ерошил просочившийся в комнату сквозняк. Но, похоже, сквозняку было этого мало. Подобно тому, как дыхание сдувает пену в бокале с пивом, сквозняк силился сдуть, сорвать воздушную улыбку с уст юноши. Разметав во сне руки, он словно звал кого-то, ловил в свои юные объятия. Край футболки на нем задрался, и Чойджал невольно загляделся на крепкий мальчишеский живот.

— Что с ним будет, сынок? — не оборачиваясь, спросил докшит, и голос, взволнованный и певучий, выдал в демоне Нонну Юрьевну.

Как раз в этот момент в комнату вошел Гапон. Он нес перед собой охапку прозрачных трубок и телевизионных кабелей. Их было так много, что они закрыли Кондрату большую часть лица — лишь черные очи его подозрительно глядели, как из засады, из-за трубок. Мельком глянув на застывшее на полу тело Эроса, над которым скорбящим ангелом встала Нонна Юрьевна, презрительно хмыкнул. Звук, который он при этом издал, вышел необычным и неприятным, очень похожим на приглушенное мешковиной хрюканье свиньи.

Нонна Юрьевна едва заметно дернула головой, упрятанной в маску тибетского демона, вроде даже подалась вперед правым плечом, будто собиралась сделать шаг, но так и не решилась отойти от бесчувственного тела Эроса.

— Боже, какой мальчик… Кондрат… Ты же не сделаешь этого, правда? Ты не посмеешь, Кондрат! С кем угодно, но только не с ним…

— Угу, — вновь противно хрюкнул Кондрат. — Ты еще заплачь, мать. А лучше… трахни его. Да, хр-хр-хр, трахни его! Прямо сейчас!

Гапон швырнул кабель на пол, на кого-то из спящих гемов. В тот же миг открылся источник мерзкого хрюканья. Им оказался… противогаз. Промышленный противогаз, будто снятый с древнего плаката по гражданской обороне, который пылится в школьном подвале. Противогаз защищал только рот и нос, оставляя открытыми глаза, закреплялся на голове при помощи двух кожаных ремешков.

— Что ты понимаешь? — Нонна Юрьевна грустно вздохнула, никак не отреагировав на откровенно хамский выпад сына. Помедлив, возможно, подбирая слова, которые следует сказать несносному мальчишке, она вместо этого подняла руку, коснулась пальцами… Но губ, на беду свою, не обнаружила — пальцы дотронулись до крашеного папье-маше. Господи, она совсем забыла про маску, дьявольскую личину, навязанную ей сыном! Сейчас это чудовище станет измываться над несчастными людьми, над ее ненаглядным… Ну почему он не встретился ей хотя бы лет десять назад, когда она была еще в самом соку, когда вслед ей оборачивались и такие, семнадцатилетние… Прощай, дружок!.. Внезапно, задрав подол великолепного темно-вишневого платья, которое успела надеть вместо тесных джинсов, она запустила руку в трусики, держала там мгновенье-другое, затем, вытащив руку, приложила к застывшим губам юноши. Губы были теплые, однажды целованные ею… Прощай, прекрасный, непостижимый Эрос!

Наблюдая за матерью, Кондрат покачал головой. Прохрюкал в латунный корпус фильтра:

— Мать, ты становишься ужасно сентиментальной. И до безобразия слабой. На тебя нельзя смотреть без слез. Самое время подумать о замужестве. Виктор Андреевич…

— Заткнись!.. Не лезь не в свое дело. В душе мне по-прежнему 22, и я могу трахать, кого захочу! Понял?!

— Понял, понял. Хр-хр, такой ты мне больше нравишься. Вижу, запала в тебе не то, что в наших девчонках. А про Эроса забудь. Этот пацан не достоин ни твоей любви, ни твоего тела…

— Кондрат!

— …Он слишком жалок. А ты — моя королева! И тебя достоин только король — властный, авторитетный мужик!

— Не нужен мне мужик, сынок. Я соскучилась по ласковой и нежной любви…

— Мама, я лучше знаю, какой мужчина нужен тебе.

— Кондрат, ты неправ. И вообще, нельзя так… Нельзя так любить мать, как любишь ты. Ты чересчур деспотичен ко мне.

— Нет, мама, я просто люблю тебя. А ты — меня. Поэтому должна помочь мне. Держи!

С этими словами Кондрат протянул матери пучок прозрачных трубок, сам занялся кабелями.

— Повторяй за мной.

Он начал с Ивана Ильича — жильца со второго этажа, пузатого крупного мужчины, того самого, который пообещал «задрать» Нонну Юрьевну. Снотворный газ настиг его почти у самых дверей в комнату. Иван Ильич уснул, придавив грузным телом свой бурдюк-живот, оттого громко и пронзительно храпел. Кондрат подсунул один конец кабеля под правую руку толстяка, с другим, перешагивая через спящих гемов, направился к окну. Нонна Юрьевна, как завороженная, молча наблюдала за сыном. Проходя мимо инсталляции с бурыми трубками — свернувшись, кровь потемнела во всех трубках, свитых в гадкий клубок, — Кондрат неожиданно дернул за край белого покрывала, скинул его к ногам. Под тканью оказались не стулья, как предположил Эрос, а… гемоглобовский сервер — гемвер. Полный комплект: комгем, гемикс, с одного торца ощетинившийся тремя дюжинами розеток под транскабели, с другого — таким же, наверное, количеством разъемов под гемоводы. Кондрат вынул из кармана рубахи, которую никогда не застегивал, мешочек со штекерами, насадил один на конец транскабеля и, наконец, воткнул его в первую розетку.

— Есть! — он довольно потер руки.

— А что это, сынок? — Нонна Юрьевна кивнула в сторону вещицы, венчавшей пирамиду гемвера. — Очень похоже на торт.

— Наоборот, мать, это торт был выпечен в форме рулетки, — Кондрат гордо похлопал по предмету, привлекшему внимание матери. — То, что ты сейчас видишь, я придумал совсем недавно, а Палермо собрал буквально вчера. Перед тобой, мать, электронная рулетка. Моя, Кондратова, рулетка!

— Зачем она, сынок? — почти жалобным голосом спросила Нонна Юрьевна. — Зачем все это?

— Ну, мама, опять ты за свое! — раздраженно прохрюкал Кондрат. Очевидно, хрюканье окончательно достало его самого, потому что он в ярости сорвал с себя противогаз и отшвырнул прочь. — Сними маску, газ уже не опасен… Мама, все это нужно, а главное — неизбежно. Как боль и смерть. А задача рулетки — сыграть роль судьбы, злого фатума. В рулетку вставлен диск с… Назовем его файлом «икс». Рулетка методом случайных чисел разыграет файл «икс» среди гемов. Тогда кто-то получит свой жребий.

— Это не опасно, Кондрат? — запоздало испугалась Нонна Юрьевна.

— Еще как опасно! Смертельно опасно! Ха-ха-ха! — освободившись от резиновой опеки противогаза, смех Кондрата стал зловещей, безжалостней.

— Боже, во что ты меня впутал?

— А ты меня… когда родила? Ты впутала меня в такую дрянь, с которой и близко ничего не сравнится! Ты впутала меня в жизнь, мать. Ха-ха-ха, хорошо еще, что в ней нашлось место моему Гемоглобову.

— Хорошо для кого, сынок?.. Я боюсь тебя, Кондрат.

— А ты не бойся. И вообще, хватит. Хватит пускать слюни и скулить. Мы теряем время. Меньше чем через четверть часа все проснутся, поэтому мы должны спешить. Выдерни один гемовод… да-да, из той кучи, которую тебе дал. Возьми гемовод и протяни от пузатого сюда. А потом повтори так с каждым, кому, ха-ха, посчастливилось попасть на мой маскарад.

— А ты уходишь? — с надеждой в голосе произнесла Нонна Юрьевна.

— Куда? Даже не надейся! Я же сказал: осталось меньше 15 минут!.. Не думай об этом и сразу почувствуешь себя легче. Хм, свободней… А я буду подключать транскабели и гемизеры.

Кондрат все же ушел. Но вскоре, может, минуты через три-четыре, вернулся. К вечному несчастью Нонны Юрьевны, вернулся. Картонный коробок, который он нес, поставил возле Ивана Ильича, продолжавшего храпеть оглушительней, чем ревущий унитаз в их школьном туалете. Из коробка Кондрат вынул первый гемизер — изящную штуковину, сильно смахивающую на карманный компьютер. Почувствовав на себе взгляд матери, не оборачиваясь, попытался объяснить:

— Гемизеры служат для тех же целей, что и комгемы, — для визуализации гносиса, скрытого в крови гемов. А еще они как черные ящики на самолетах. В гемизере записывается полный протокол сеанса каждого гема в Гемоглобове…

— Перестань, я все равно ничего не пойму.

— Я не тебе… Вдруг кто-то оставил включенным диктофон. Хм, тогда бы это вошло в историю. Моя рулетка вошла бы в историю!

— Ты чересчур тщеславен, сын.

— А ты только сейчас об этом узнала?

Выдернув конец транскабеля из-под руки толстяка-громовержца, Кондрат присоединил штекер и воткнул в гемизер. Потом выкинул финт, едва не стоивший его матери обморока. Откуда ни возьмись у него появилась игла! Кондрат насадил иглу на свободный конец гемовода, к той минуте уже протянутого исполнительной мамочкой. Задрав по локоть рубашку на правой руке Ивана Ильича, он секунду-другую искал вену потолще, а затем мастерски ввел иглу.

— Боже!

— Мама, оставь в покое бога! Сегодня здесь правит совсем другое божество.

Так, шаг за шагом, переходя от гема к гему, постепенно уменьшая пучок транскабелей — а Нонна Юрьевна в это же время — ворох гемоводов, — устанавливая гемизеры и вводя иглы, Кондрат подключил к гемверу всех, кому суждено было сыграть в рулетку. А кому-то, может быть, и сыграть в ящик.

— Сынок, ты с такой ответственностью делаешь это страшное дело, — не удержавшись, укоризненно покачала головой Нонна Юрьевна. — Но, по-моему, не все выходит так, как ты хочешь.

— О чем ты, мама?

— Твои пятнадцать минут прошли.

— Знаю. На самом деле мне неизвестно, когда они проснутся. Но они обязательно проснутся! Да у них нет другого выхода. Когда вместе с чужой кровью в мозг каждого из них ворвется мощный коллективный гносис! Долбанет покруче 220 во… А чего ты встала? Уходи. Сейчас же, слышишь?!

— Как уходить? — от внезапного сыновьего крика мать расплакалась. — Почему ты кричишь?

Гонишь меня… Да как ты смеешь, сынок?!

— Уходи, мама, — гораздо тише и почти нежно повторил просьбу Кондрат. — Тебе совершенно ни к чему видеть то, что сейчас здесь произойдет. Ты просто не выдержишь этого.

— Но что же, Господи, будет?!

— Мама, я просил тебя: оставь его!!

— Ну, хорошо, хорошо. Я ухожу, только… Ты гонишь от себя не только меня. Ты гонишь Бога!

— А я никогда и не звал его. Особенно сейчас. Когда у меня есть Гемоглобов. И моя рулетка.

Кондрат, закрыв за матерью дверь, обернулся, прошелся по головам спящих гемов сумасшедшим, невидящим взором. Долго смотрел, ловя дыхание каждого из них, упиваясь счастьем быть властелином над ними!.. Взгляд, безгранично счастливый и воспаленный, как после ночи с Марго, пересек пучок транскабелей и гемоводов, оставшихся лежать без дела, не нашедших своего гема… «Пора!» — все больше волнуясь, Кондрат провел языком по губам. Торопливо воткнул гемовод и транскабель в свободные разъемы в гемиксе, на обратный, пустой конец гемовода насадил иглу. Десятки раз он проделывал эту операцию. Для чужих. А сейчас — для себя. «Ну что? Кажись, все. Пора начинать. Скоро эти чудики проснутся. Нужно успеть».

Он отошел с гемоглобовской амуницией к окну, опустился в углу на корточки, уже и иглу в вену ввел… Вдруг нервно подхватился, будто забыл что-то — самое главное-то он забыл! Так, с иглой, загнанной в вену, с гемизером под мышкой, и бросился к гемверу. Схватился за рукоять рулетки, якобы рулетки — и сорвал к чертовой матери бутафорию!.. Стилизованный, жалкий муляж оказался обыкновенным пластиковым футляром, раскрашенным черными и красными треугольниками. Под футляром неожиданно обнаружилось примерно с полтора десятка кнопок и включателей. «Вот она, моя справжня рулетка! Ха-ха-ха! Моя карающая гемолот!»

Гапон быстро пробежался пальцами по компактной клавиатуре гемолот, нажал «Enter»… И понеслось! Гемолот ожила, вспыхнув тремя рядами акульих глаз; икс-файл с диска скопировался на сервер Гемоглобова; считав информацию, гемвер на какие-то доли секунды затих — казалось, машина, подобно вымуштрованному солдату, вытянулась по стойке смирно, щеки надула, но, как выполнить приказ командира, не знает… Однако уже в следующую секунду внутри гемвера что-то решительно щелкнуло, по монитору, бодро сменяя друг друга, атакующими шеренгами побежали бесчисленные знаки и числа… А еще через две с половиной минуты электронная рулетка начнет свою неслыханную партию. Самую кровавую из тех, что были известны Гапону. Самую чудовищную, о которой он бредил черт знает сколько времени! «A-а, какая теперь разница!»

Одновременно с гемолот заработал гемикс: принялся качать кровь из гемов, уже близких к пробуждению. Так близко было их пробуждение! Так близок один из них к кровавой черте!.. Кровь трех десятков гемов — и Кондратова в том числе — необратимо смешалась в гемиксе. А тот будто нарочно тянул, не спешил возвращать алый сок в обескровленные организмы гемов… Кондрат вдруг решил тянуть время. Он словно чего-то ждал. Или боялся. В глазах, все чаще показываясь из болезненного тумана, утопая в нем ненадолго, поплыли незнакомые, фантастические берега, казалось, недостижимые вовек; силы покидали юношу с той же пугающей неизбежностью, с какой крысы бегут с корабля. Но как же хотелось жить. Жить! Скрипя зубами, Кондрат подавил последнюю надежду на спасение.

Немеющими, уже слабо подчиняющимися воле пальцами, он включил таймер. Через минуту гемолот, подобно форсунке, впрыскивающей топливо, подобно игле, разящей ядом, обогатит чью-то кровь смертельным гносисом. Инсталлирует оцифрованную судьбу. «Ну, на кого бог пошлет? А-ха-ха!» — захохотав как ненормальный, он тут же зашелся в трескучем кашле. Кондрат с ужасом ощутил, как вместе с силами убывают его спесь и гонор; гордыня алой нитью вьется, убегает прочь, распуская его душу — колючий и нежный клубок, высвобождая утаенное в ней до сей минуты — забвение и тщету. Кондрат уже был готов разрыдаться, готов смириться… как вдруг захохотал с новой силой: «Так на кого же пошлет бог?! Не Бог, а бог! Мой бог не такой гордый! Его имя я пишу со строчной буквы! Мой бог послушен и предан мне! Мой бог терпелив и всеяден! И не такую пилюлю проглотит, ведь проглотил же до этого сотни литров безвинной крови. Ха-ха-кх-хх…» Он захлебнулся смехом-кашлем, пол под ним круто накренился, и Кондрат, облегченно вздохнув, соскользнул в ад.

13

Пламя лизало ноги Эросу, но он не чувствовал ни боли, ни страха. Будто в его душу против его воли ввели лидокоин или морфий, и душа, отморозившись на неопределенный срок, оказалась вдруг безучастной к окружавшей действительности. Ох, к действительности ли? Эрос с сомнением покачал головой: занесла ж его нелегкая!

Ни на что не надеясь, ни во что не веря, он всмотрелся в неясную, расплывчатую даль. Покличь его сейчас оттуда Бог или дьявол, он и бровью не поведет. Отмороженной душе все нипочем… А в чужой дали куда только хватало глаз простиралась огненная стихия. На горизонте смутно вырисовывались темные угловатые очертания не то далекого берега, не то туч сбившихся в стаи неведомых птиц. А здесь? Эрос с опаской огляделся. На этом краю, казалось, ничто не предвещало опасности. Огонь, мирно плескавшийся подле Эросовых ног, подернутый мелкой рябью от налетавшего время от времени ветерка, был прозрачен и чист. Присев на корточки, Эрос несколько минут разглядывал мелкое дно. Ни камушка, ни травинки! Вместо рыб на расстоянии вытянутой руки перед юношей меланхолично сновали тени людей. Оторвав взгляд от странного зрелища, Эрос обратился к девушке, молча возившейся рядом. Незнакомка была очень красива, но нелепый, похожий на оленьи рога головной убор сильно портил ее. Странное дело, такие же дурацкие антенны или рога торчали над головой и ее дружка, довольно крепкого, рослого детины. Вместе с ним незнакомка готовила к плаванию необычное шестибортное суденышко, похожее на увеличенную в размерах кондитерскую форму, которую мама Эроса нередко использовала при выпечке домашнего печенья.

Странные создания о чем-то оживленно, пылко беседовали. «Да-а, все здесь не как у людей!» Тогда у кого? Эрос пока не знал ответа. Он прислушался: чужая речь, казалось, ни за что не подвластная расшифровке, проникая в его уши, немедленно наполняла сознание словами важными и удивительными. Напомнившими Эросу очень далекий и такой же страстный разговор.

Незнакомец. …Воскресение нужно обрести до смерти, и это печалит меня. Настораживает! Нужно успеть воскреснуть до смерти. А я не могу, у меня голова кругом идет, я ужасно волнуюсь и не могу думать о своем воскресении, оттого что никак не разберусь, что в мире нашем хорошее, что в мире плохое. Ибо сказано: «То, что в нем хорошее, — не хорошее, и то, что плохое, — не плохое». Оттого я замыкаюсь в себе, оттого ожесточаюсь, вынужден обороняться, вынужден наступать, агрессивно и бескомпромиссно, выслав впереди себя авангард — моего выстраданного бога Гемоглобова… Ах, как бы все-таки успеть воскреснуть при жизни! До смерти, до середины, где поистине плохо. Но я не способен воскреснуть, я боюсь смерти. Может быть, поэтому я придумал своего бога — свой авангард. Я тянулся за ним, но он ушел так далеко. Теперь я и сам не могу постичь, догнать его… Принесет ли он мне воскресение?

Девушка. «Боже мой, Боже мой, для чего, Господи, ты меня оставил?» Так сказал Он, распятый людьми на кресте. Что твои сомнения по сравнению с Его сомнениями? Что твоя боль по сравнению с Его болью?.. Так развей свою слабость по ветру, уйми печаль и уныние, как сорвавшихся с цепи бешеных псов! Попытайся понять христианина.

Незнакомец. Пытаться понять христианина? Твой совет унизителен для меня; в нем через край гордыни и высокомерия. А мой бог Гемоглобов совершенно не исполнен гордыни. Он может отважно признаться, что самым светлым днем и самой глухой ночью не стыдится идти по стопам бога гностиков. Что временами, пораженный совпадением, он повторяет отдельные места гностических евангелий. Но лишь временами и лишь отдельные места. Гемоглобов — бог, рожденный для своего воскресения, способный изрекать свои логии, достойный собственного евангелия. Но то, что некоторыми может быть воспринято как заигрывание гемо-бога с христианским богом-знайкой, на самом деле и есть заигрывание. Хуже — откровенная провокация! Провокация, добивающаяся войны вместо мира, духовных исканий вместо идейного застоя, торжества нового духа над торжеством истлевшей души. И все, кто согласится быть вовлеченным в этот процесс или, напротив, окажет отчаянное сопротивление провокации, одинаково познают сокровенное, сокрытое для остальных. «Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти».

«Тот, кто напился из моих уст, станет как я. Я также, я стану им, и тайное откроется ему». Чьи это слова — Иисуса или Гемоглобова? Мы, гемы, пьем из уст Гемоглобова, бог пьет нашу кровь, и все мы в это мгновенье — заветное единое, Плерома. Но, сдается мне, был момент, предвосхитивший наше слияние с Гемоглобовым, — момент, когда Гемоглобов слился со щедрым Иисусом.

Да, иногда бог гностиков потрясает меня. Он словно читает мои мысли… Или я, зачерпнув в глубину веков, вдруг достаю до вожделенного дна. А там — сокровища логий и гносисов! «Тот, кто не будет есть моей плоти и пить моей крови, не имеет жизни в себе». Эти слова словно сказаны Гемоглобовым.

Девушка. Ну-ну, а дальше?

Незнакомец. Погоди, не перебивай. Разве можно назвать полноценной, достойной своего продолжения жизнью то унылое, примитивное содержание, которым люди наполняет свои серые будни? Все грехи давно уж известны и опробованы, праведность потрескалась и облупилась, как старая позолота, и никто, слышишь, никто не знает секрета, как ее возродить! Мир похож на громадный данспол, им крутят и вертят все кому не лень — бог ли, дьявол ли, олигархи, верховные рады, президенты, бандиты, губернаторы, менты… И только Гемоглобов предлагает альтернативу — альтернативную реальность с альтернативными переживаниями и ценностями.

Девушка. Хм, ты опять все переиначил на свой лад. Ведь Иисус Филиппа имел в виду совсем иную кровь и плоть: «Его плоть — Логос, а его кровь — Дух святой».

Незнакомец. Неважно! Неважно, что было 2000 лет назад! Важно только то, что сегодня. А сегодня котируются вещи очевидные, изначальные. Я назвал бы их базисными — кровь, жизнь, смерть…

Девушка. Чем же это отличается от язычества?

Незнакомец. Гемоглобов, что значит «Глобальная кровь», — владыка вселенной крови! Нострадамус гадал по крови, урунды гадали по крови — в ней, а не в запредельном эфире или сюрреалистическом зоне, роятся все знания о прошлом, настоящем и будущем. В крови «хостится» время: подобно гигантскому, с неисчислимым количеством страниц и разделов, сайту, время закачано в кровь-сервер. И только Гемоглобов способен подобрать волшебный ключ, который позволит устранить грань между прошлым и настоящим, настоящим и будущим, правым и левым, верхом и низом. Гемы, эти верные жрецы Гемоглобова, обязаны найти этот ключ, а отыскав его, смогут выпустить время на волю. Смогут предсказывать и вершить судьбы. И уже будет неважно, жил человек сто лет назад, живет ли он сейчас или родится через тысячу лет. Смерть станет управляемой, бессмертие будничным, а наказания и награды будут раздаваться согласно меню. Никто не уйдет от возмездия, никто не сумеет укрыться от справедливого ока Гемоглобова. Так восславим нашего бога Гемоглобова! В нем слилось все самое мощное, что существовало, существует и будет существовать в этом мире — машинный разум и человеческая кровь!

Девушка. Сколько пафоса, виртуозных спекуляций и мнимых надежд! Сколько было и будет еще лже-пророков, лже-мессий, лже-святых. А Христос как был, так и есть. «Христос имеет все в самом себе: и человека, и ангела, и тайну, и Отца».

Скажи, ты когда-нибудь задумывался, почему людей, пришедших в храм, так влечет к иконам? Да-да, на иконах образы Христа, апостолов, святых… Иконы напоминают людям, что они, люди, сами есть образы. Образы истинных людей. Которые могли бы жить в этом мире.

Незнакомец. Как ты можешь говорить о Христе? Что ты знаешь о нем? Ведь «он открылся так, как можно было видеть его… он открылся великим — как великий, он открылся малым — как малый, он открылся ангелам — как ангел и людям — как человек». И в итоге никто не познал его настоящим. Может, это одна лишь иллюзия, блеф непознанных сил? Или крутая игрушка, суперстратегия, в которую вовлечены миллионы людей. Для того чтобы тайно приобщить вас к чему-то совсем иному, о чем не говорится в правилах игры; или просто хоть чем-то занять вас и направить. Ведь человек без цели — камень или очаг греха. Вот что я скажу тебе, Амелиска. Вы, христиане, невероятно непоследовательны и разобщены. Вы видите одну цель, но выбираете разные дороги. Зачастую эти дороги не имеют между собой ничего общего: одна поворачивает влево, другая уводит вниз, третья слепо кружит на одном и том же месте. Но вы упрямо продолжаете повторять, что стремитесь к одной звезде… Христос одних, бывает, совершенно не похож на Христа других, а у третьих он вообще больше похож на антихриста. Одни из вас, с идолопоклоннической доверчивостью зациклившись на четырех житиях Христа, канонизированных церковью, настаивают на его предвечности, на его бесконечной божественной жизни. Эти первые из вас не признают никаких других версий, кроме непорочного зачатия Марии от духа святого. Другие в пух и прах пытаются разнести эту доктрину, уверяя, что одна женщина — Мария — никак не могла забеременеть от другой женщины — духа святого. Ведь у арамейского духа женская сущность, а у греков дух — уже существо среднего рода; и только последующие христиане наделили духа мужскими свойствами. Эти же вторые, которые не признавали непорочного зачатия, не признавали и человеческой природы Христа. Они считали, что Христос состоит из нескольких, не подлежащих точному описанию элементов: из духовного, душевного и телесного. Но даже тело было сотворено особым образом — «неизреченным искусством», как говорили эти христиане. Вот почему, мол, распятый на кресте, Христос не мог чувствовать ужасных мук — так как тело имел нечеловеческое, бесчувственное. Третьи же, также не признавая непорочного зачатия, но признавая человеческую сущность Христа-проповедника, сына Иосифа и Марии, утверждали, что дух сошел на Христа во время крещения. Дух святой сказал Иисусу, как бы заново, духовно родившемуся: «В сей день я породил тебя». А покинул — когда Христа судили и распинали. Четвертые из вас полагали, что на Иисуса сошел даже не дух святой, а… Христос. Да-да, четвертые разделяли Иисуса и Христа, они уверяли, что Иисус — такой же, как все мы, а Христос — предводитель ангелов, своевольно вселившийся в человека Иисуса и так же своевольно покинувший его. Пятые заверяли, что нам все кажется, что пребывание Христа на земле — кажущееся, виртуальное. Шестые…

Девушка. Шестые говорили, что Иисус Христос — «образ Бога невидимого». А были еще седьмые, восьмые… Десятки десятков самых разных подходов и мировоззрений. Что же удивительного в том, что разные дети воспринимают отца по-разному? По-разному любят и верят в своего Отца и Сына Его Человеческого.

Незнакомец. От такой любви запросто сойти с ума. Не любовь, а многоголовый дракон. Или это сам бог такой — дракон о семидесяти семи головах. Обычно герой стремится отрубить дракону сноп его ужасных голов, а здесь все наоборот: люди добровольно, с молитвой на устах ваяли дракону его бесчисленные головы… Но что же вы хотите?! Любить иначе, когда наполовину являетесь животными?! На две трети! На четыре пятых! Вы все животные, вы — дети Адама, съевшего плод от дерева животных! Адам заблудился в раю, в его священных кущах, однажды набрел на дерево с чудесными спелыми плодами… О боже, ну почему он не прошел иным путем, средь колючих кустарников и зябких зорь?! Ведь там, в том же раю, росло другое дерево — дерево, порождающее людей.

Девушка. Людей-животных давно уж нет. И были ли люди, родившиеся от дерева животных?.. Вот ты, кто ты? Чувствуешь ли ты себя животным, помнишь ли ты свист собственного хвоста, отмахивающегося от назойливых мух? Или ты… человек? И в твоем скупом разуме еще поблескивают, слабо и кротко, созвездия памяти — блистательные воспоминания о первородном плоде? О необыкновенном райском дереве, любимом Богом? О единственном дереве, плодящем людей. «И Бог создал человека, и люди создали Бога».

Незнакомец. Ха, мне кажется, еще немного — и мы найдем общий язык.«…и люди создали бога». Классно. Правда, классно? Люди создают своих богов… Да что там, я создал своего бога — Гемоглобова! Я!! «Следовало бы богам почитать людей, как существует истина». Мне даже представить себе трудно, чтобы боги почитали людей. Или отроков. Чтоб альтернативный Иисус, один на всех коптских гностиков, почитал бы, к примеру, тебя. Но Гемоглобов… Он бог… Я заставлю его почитать меня! Я всех вас заставлю почитать меня!

Девушка. Ты волнуешься, я вижу, как ты сильно волнуешься, переживая за всех нас. Но ты, именно ты, заварил эту кровавую кашу; для тебя кровосмешение десятков людей столь же заурядно, естественно, сколь обычным делом является для винодела винокурение. Ты будто дешевое ягодное вино гонишь из наших алых соков. Столь ты высокомерен к нашей крови, безжалостен… Рассудок твой командует: вперед! — но сердце цепляется всеми клапанами, как пальцами, безуспешно пытаясь повлиять на возбужденный твой разум. Как шпаги, скрестились, схлестнулись в тебе дух и душа, рассудок и сердце! И в твоем волнении отчетливо угадывается весь жар и холод ужасного поединка. «Если вас спрашивают: „Каков знак Вашего отца, который в вас?“ — скажите им: „Это движение и покой“». Так обрети покой и немедленно начни истинное движение! Объяви перемирие себя с самим собой, продли это перемирие бесконечно… конечно… вечно… Будь в ладу с Богом.