Помоги проекту - поделись книгой:
Из-под головы Монаха, казалось окончательно поехавшей, точно волчок, ввинчивавшейся в пол, старательно натиравшей о него удалую мозоль, с неожиданным треском и шумом посыпались в стороны искры, повалил дым, в нос ударило чем-то кислым, тревожным; языки пламени заметались на том месте, где Монах рассыпал свой сверсток. Зрелище было что надо! Пылающая башка Буддистского монаха, дым, чад, запах жженного пороха и… мерзкое чудовище, под шумок возникшее за спиной Морского змея. Да-а, докшит выбрал удачный момент: когда люди были уже неспособны ценить свои души… Вот тогда-то и подобает появляться демону!
На докшите была ужасная маска цама — Морской змей кое-что слышал об архаическом танце тибетских демонов. Кажется, Кондрат рассказывал об этих буддистских чудовищах, когда разрабатывал свою теорию веб-буддизма. Как бы там ни было, тот, кто сейчас изображал докшита, похоже, согласился нести на себе непримиримый лик самой смерти.
В первый момент маска цама вызвала у Змея не страх, а недоумение. Вероятно, такое чувство возникло оттого, что каждый атрибут маски, призванный привести любого в ужас, лишить рассудка и воли, уничтожить человека в человеке, воспринимался без какой-либо связи с остальными устрашающими элементами. Словно в эту минуту Змей наблюдал не готовую маску, а ее полуфабрикат, конструктор, разрозненные частички дьявольской мозаики, каждая из которых несла свой, неповторимый, отпечаток смерти. Но чем больше Змей вглядывался в недоделанную, сырую маску, при этом не в силах ни отвести взгляда, ни испугаться, ни заорать и, может, хоть тогда избавиться от чудовищного наваждения, чем глубже он проникал взором в каждую складку и изгиб маски, тем крепче проникался ее демоническим смыслом. Тем ясней понимал: вот-вот его сознание доделает ту работу, которую не довел до конца неизвестный мастер. Мозг Морского змея, подчиняясь чужой воле, не изъявленной ни в одном из знакомых образов и имен, был на пути завершения виртуального строительства. Еще пара-тройка мыслей-шагов — и будут установлены последние смысловые связи между элементами маски, цепь замкнется, и по связям, как по электрическим проводам, заструится ток. Ток смерти, мать его! Совсем скоро он оживит маску, вернее, возродит ее к смерти — и тогда добро пожаловать в ад!..
Не-етт!! Инстинкт самосохранения, использовав последний шанс, сделал-таки свое дело. Нет! Морской змей в отчаянии мотнул головой — и уже почти оформившаяся, наполнившаяся дьявольской логикой и смыслом картинка, добросовестно сканированная сознанием юноши, вдруг рассыпалась. К счастью, рассыпалась! Слава Богу, рассыпалась…
Теперь не так страшны были застывшие ужимки смерти — проклятое наследие древней эпохи, старинная правда, перебродившая и лихая, как клич мертвого воина… Ха! Страх предпринял новую атаку на рассудок Змея. На рогах докшита, как на двух флагштоках, кривых и безобразных, развевались красный и черный стяги — стяги цвета живой и мертвой воды. Испытывай Змей самую сильную, самую нестерпимую жажду — не прикоснулся бы к ним… Между рогами выстроился хор грязно-желтых черепов; монотонным немолкнущим стуком они призывали юношу вступить под знамена тибетского демона. Нет, ни за что!.. Зову чудовищной диадемы из человеческих черепов услужливо вторили ожерелья и бусы из костей и зубов. Их назойливый звон сливался в сплошной мерзкий лай — так стая трусливых, брехливых хищников пугает, загоняет жертву к краю бездны…
Ни за что! Три хищных ока — столько же частей света в аду — вспыхнули яростным пламенем, обещали казнь и страдания в обмен на слабость и предательство. Змей отступил, оставаясь в душе непоколебимым и твердым. Никогда! Свирепая пасть разверзлась, как земля в пик землетрясения. Жуть!
Из ощерившейся бездны вылезли наружу клыки-клинки, пахнуло зловонным жаром, пророкотала ядовитая отрыжка… О-хо-хо-хо! Докшит, подобно опытному шаману, за считанные мгновенья завел себя, испепеляя время, искривляя пространство, семимильными шагами приблизился к состоянию транса. Вот и экстатический напиток подвернулся в нужную минуту. Подвернулся, да коварно пролился за край сосуда, едва-едва не достал вишневой струей маски Морского змея — едва не утопил душу юноши… А докшиту все нипочем! Хохотнув, качнул опасно сморщенным черепом, в котором, точно в кокосовом орехе, дыра проделана, пугнул парня кровавым вином — и, жадно припав к пробитому черепу, пил, пил, пил… С жутковатым бульканьем выливаясь из дыры в голове, не попадая в остекленевшую пасть докшита, кровь сбегала по его бутафорским клыкам, застревала, путалась в капроновой бороде, наконец, отыскав путь к свободе, обрушилась на два барабана. На два крошечных барабана, расплескиваясь, разливаясь каплями чьей-то жизненной силы и любви, сбегала настоящая кровь.
Сверкнув тройкой змеиных очей, издав победный рык, чудовище отшвырнуло прочь габалу — священную чашу, из которой мгновенье назад испило кровь врагов. Бросило под ноги вконец очумевшему парню и, пока тот хрипел, задыхаясь от ставшего в горле крика, ударило в барабаны. С неописуемым вожделением докшит ударил по барабанам, залитым все той же кровью врагов, с дьявольским восторгом забарабанил по двум ничтожным черепам, злою волей древнего мастера соединенным вместе, превращенным в звонкую игрушку тибетского демона.
Но и этого докшиту, похоже, было мало. Откуда ни возьмись, в его руке, плотно окольцованной полудюжиной браслетов из человеческих костей, хвостов змей и вражьих демонов, возникла гигантская, размером с копье, палица. Один конец ее был увенчан черепом — еще одной безымянной головой в несметном боевом арсенале тибетского демона; из черепа во все стороны торчали страшные костяные шипы. Ударив длинной рукоятью об пол, демон взмахнул палицей, присел… и внезапно принялся скакать, прыгать вокруг окаменевшего Морского змея. Докшит танцевал священный танец цам. Неясно было только, то ли он жертвовал танец юному человеку, то ли, наоборот, извещал воинственным цамом, что собирается принести в жертву человеческого агнца…
Прыгая, докшит мог неожиданно остановиться, замереть и, выставив перед собой костяную палицу, ловко крутануться на одной ноге, налево-направо разя врагов… Однажды демон встал против Морского змея — ноги у того давно приросли к полу, душа продолжала безутешно тлеть от страха и предопределенной кары. Содрогаясь от приступов беззвучного хохота, докшит запрокинул ужасный лик, словно заранее торжествовал победу, и уже собрался было обрушить грозное оружие на голову парня — острые шипы зависли в двадцати сантиметрах от маски Змея, — когда… Когда инстинкт самосохранения, подобно идеальному бортовому компьютеру, вновь вовремя пришел на помощь его обладателю. Змей ловко поднырнул под летящую палицу и, вроде бы сам того не желая, сделал отменную подсечку. Как во вчерашнем футболе, который они гоняли на площадке напротив дома — тогда он так же классно подсек летящего к их воротам Хрома. Рр-раз — и докшит неуклюжим колоссом повалился на Морского змея. «Офигел совсем?!» — человеческим голосом вдруг рыкнул демон. Голосом Кондрата прорычал над самым ухом парня. «Черт, так это ты, Гапоха?!» — несказанно поразился Змей, будто и в самом деле не догадывался, кто скрывается под маской цама; несмотря на все догадки и подозрения, удивление было столь велико, что юноша растерялся и… получил-таки по лбу удар палицей, свалившейся на него откуда-то сверху.
Пропустив внезапный удар — голова тут же загудела, как комгем с испорченным вентилятором, — Морской змей упал задом на пол. Гапон-демон, напротив, резво вскочил на ноги и, как одержимый, начал носиться по квартире. Грубо врезаясь в толпу продолжавших цепенеть гемов, расталкивая, сбивая их с ног, выкрикивая в лицо что-то непоправимо обидное, роковое.
На груди лже-докшита отчаянно бился барабан из двух сморщенных черепов — в этот момент никто не мог взять в толк, настоящие ли те черепа — не до того было; на рогах по-прежнему колыхались черный и красный флажки; за спиной эффектно развевался светло-розовый плащ — казалось, то и не плащ вовсе, а кусок заживо содранной кожи, присвоенный беспощадным докшитом. По праву тибетского демона присвоенный… Гапон-демон орал что попало: «Я владыка ада! Я — Чойджал, я — Эрлик, я — Яма! Вы еще не раз вспомните обо мне, когда захотите спастись! О-хо-хо-хо! Я один способен избавить вас от светлого и вездесущего!» Лже-докшит нес чертову околесицу, зато голос его, его же голос, Кондрата, преследовавший Гапона по пятам из всех динамиков, рассказывал совсем о другом — об умных и необычных вещах. Наконец Гапон, видимо, совсем ополоумев, вылетел вон из дома, зацепившись диким плащом за дверной косяк — так и остался шагреневой кожей висеть там плащ. И голос Кондратов остался. И смелость, изреченная им. И мудрость, никак не вяжущаяся ни с его ветреным именем, ни с буддистским цамом, ни с языческим маскарадом, ни с грузинским «Киндзмараули», терпким и солнечным…
10
От рождения и до смерти люди в чем-то нуждаются. Потому что несовершенны. Совершенный человек не нуждается ни в чем, даже в собственном совершенстве. Совершенный… А-ха-ха! Он похож на песочные часы… Наверняка многие из вас наблюдали тот неотвратимый, почти неуловимый момент, когда последняя песчинка, соскользнув по гладкой стеклянной стенке, летит-падает в крошечном перешейке, соединяющем две колбы часов — верхнюю и нижнюю, соединяющем землю и небо. Сквозь тончайший туннель песчинка рвется вниз, подобно тому, как освободившаяся душа устремляется вверх… Очарование совершенством, осознание себя совершенным длится кратчайший миг — ровно столько, сколько требуется песчинке для того, чтобы проскочить стеклянную пуповину. И вот едва человек осознал себя совершенным, почувствовал на вершине блаженства, захлебнулся обжигающим глотком счастья, как — раз! — и часы перевернуты! Падая, песок заново приводит в движение время, а человек начинает новый путь к совершенству — для одних, подобно песчинкам и грешникам, вниз, для других, таких, как чистые души и ангелы, вверх.
Гемы гордятся тем, что они несовершенны. Потому что нам есть к чему стремиться. У нас есть превосходная возможность… Хм, одна только эта возможность ставит нас неизмеримо выше большинства, ничего не сведущего, даже не подозревающего о ее существовании. Итак, у нас есть великолепная, скрытая от глаз непосвященных возможность обмениваться друг с другом мечтами и желаниями, страхами и удовольствиями, заботами и фантазиями. Эту поистине божественную возможность дает нам Гемоглобов.
Как и все люди, гемы стремятся к совершенству. Абсолютному, бесспорному, непоколебимому! Только наше совершенство обеспечит нам превосходство над другими, освободит от главной зависимости — поклонения перед пресловутыми жизненными ценностями и стандартами. Догадываясь, что миг, когда мы сможем осознать себя совершенными, ничтожно мал и безжалостен, мы призваны раздвинуть его жесткие границы, как можно дальше продлить стеклянный туннель, соединяющий небо и землю. Дабы полет песчинки продолжался вечно.
Гемы стремятся к совершенству. Что, я об этом уже говорил? Неужели? Ха-ха-ха! Даже не надейтесь, что меня можно сбить с толку, заинтересовать чем-нибудь иным, помимо совершенства. Да, тяга к совершенству делает нас похожими на остальной мир. С той, однако, разницей — очень существенной разницей, — что для достижения совершенства мы используем исключительно свою, не похожую ни на одну известную, формулу — формулу Гемоглобова.
Вместе с кровью мы выбрасываем в сеть Гемоглобова самые сокровенные свои грезы и гносисы — знания, доставшиеся нам в наследство от предков, предопределенные потомками и по невзрачным крупицам собранные нами собственноручно. Собственнокровно!
Гемы добровольно расстаются с собственной кровью, мечтами и знаниями, в то же самое время стремясь восполнить свежий пробел, наполниться кровью и гносисом собратьев-гемов… Думаю, вы отдаете себе отчет, что этот процесс далек от механического обмена и восполнения в вашем организме нужного количества крови. Доверившись Гемоглобову, доверив себя остальным пользователям Сети и тотчас испытав на себе ответное доверие многочисленных собратьев, гем становится перед выбором: каким выбрать себя, каким сделать себя? Гем вовлекается в игру, целью которой является его собственное совершенство. Кропотливо и одновременно играючи — без игры жизнь невозможна, Гемоглобов тоже — гем принимается выбирать из всего многообразия, настоящего наплыва грез, чувств, гносисов, сакку му лированных в Гемоглобове, только те немногие, а может, единственные, что сделают его величественней, еще чувственней, мудрей — еще совершенней. Как из звезд и свастик выкладывают мозаику жизни, так из капель чужих кровей гем стремится сложить себя будущего.
Путь к совершенству бесконечен. Этот путь — Гемоглобов.
Знаю, некоторым из вас не терпится почувствовать себя совершенными, не заходя далеко или вовсе не отправляясь в бесконечный, омытый кровью всех нас путь. Вот так бы взять сразу или почти сразу — и осознать себя совершенным… Мы становимся единым, совершенным — пусть на первых порах в ограниченном масштабе — уже при соблюдении следующего условия: когда в один и тот же миг входим в Гемоглобов. Всем сообществом пользователей одновременно подключаемся к Сети, доверив ей, а значит, каждому из нас в отдельности, самое сокровенное, что есть у гема — его кровь, то есть жизнь, и знание, то есть дух.
Путь к нашему совершенству — коллективному и персональному — лежит, как вы, надеюсь, уже уяснили, только через Гемоглобов. Идеальный полигон для познания, самопознания, самосознания! Познавая самих себя, открывая самих себя, мы неуклонно приближаемся к зерну, скрытому в нас. Тому абсолюту, который и есть собственно наше непознанное совершенство.
Познав себя, идентифицировав свой абсолют-совершенство, выходим на новый уровень: познавшие самих себя, мы начинаем движение навстречу друг к другу. Наши персональные абсолюты есть зоны, или, иначе говоря, сущности целого абсолюта, совершенного единства. Пройдя стадию самопознания, наши персональные абсолюты теперь готовы к полноте, слиянию, превращению в мощное абсолютное единение.
И наступит момент, когда, подобно сыновьям, однажды навсегда вернувшимся в отчий дом и слившимся с отцом своим, единятся наши совершенные абсолюты, до той минуты уже познанные нами, в единый совершенный абсолют. Цепочка самопознания замкнется, и тогда нам не будет равных! Окружающая нас реальность, разрозненная и далеко не совершенная, вдруг окажется недостойной нашего абсолютного единого. Безнадежно убога, ущербна! Сплошные изъяны и ни единой надежды на полноту.
Начнется третий этап. Осознав, в каком несовершенном космосе оно пребывает, наше абсолютное единое не преминет устранить несовершенство вокруг, темную разобщенность, едва-едва затронутую спасительным процессом самопознания, — иначе говоря, привычную жизнь, которая не дает нашему абсолютному единому ощущать себя совершенным в полной мере.
Вакуум ущербности будет устранен, реальность вокруг неузнаваемо преобразится, слившись с нашим абсолютным единым — став одним из его бесчисленных эонов. Отныне наше абсолютное единое воцарится везде и навеки, раз и навсегда покончив… К примеру, с проблемой четырехмерности нашего мироздания. Да, покончив с любой попыткой измерить, сравнить или изменить наше абсолютное единственное. Наше совершенное единое, уважаемые собратья, воистину станет единственным и…
11
Речь Кондрата, по обыкновению, грешила нравоучениями и очень походила на продолжение темы, поднятой в гемочате.
Послужившая эхом его же внезапному уходу, его речь наконец затихла, оборвалась на незаконченной мысли. Но все и так были сыты ею по горло. Да, бесспорно, то, что говорил Гапон, было любопытно, в отдельных местах смело, ново, непохоже на его предыдущие ораторские импровизации. И не только потому, что оказалось полным контрастом по сравнению с его чудовищным образом тибетского демона, агрессивными, наполовину бессмысленными выкриками, по сравнению с шокирующей ролью исполнителя буддистского цама. Совсем не поэтому запись Гапонова голоса произвела на гемов такое сильное впечатление, одних задев за живое, других, казалось, всего лишь позабавив. Однако прошло не так много времени, чтобы и вторая часть гемов смогла оценить выступление Гапона по достоинству, всерьез и надолго задумавшись над смыслом его странных обещаний и деклараций. Небезынтересным было и то обстоятельство, что на протяжении всего своего ораторского выпада Кондрат и вскользь не коснулся темы, столь остро волновавшей гемов, — ближайшей, а не запредельной судьбы Гемоглобова. Их завтрашнего дня, черт подери! Ни оправданий, ни единой попытки объяснить внезапную гибель Савла. Группа гемов, пришедшая к Гапону на маскарад, ожидала от своего предводителя того же, что в подобных ситуациях ожидает от вождей любая толпа, — чтобы ее убедили, успокоили, заверили, что смерть их товарища — роковая случайность, не более, что к остальным это никак не относится. Смерть — к ним не относится… А случай с Ален?! Хром видел ее в полдень живой и здоровой, Марго где-то в три пересеклась с ней в магазине… И вдруг — сотрясение мозга, поломанная нога, реанимация. Может, это тоже как-то связано с Гемоглобовым?.. Ну конечно, связано! Наверняка Кондрат знает, по меньшей мере догадывается, что случилось с Ален. Но вместо простых, понятных объяснений и таких же понятных черных шуток, которыми обычно не брезгует Гапон, — пространные, заумные высказывания о гносисе и гностиках, абстрактные апелляции к сверхъестественной природе Гемоглобова и не менее абстрактные, продиктованные, казалось, абсолютно надуманной логикой рассуждения о необходимости самосовершенствования и самопознания… Черт, лучше бы Гапон и вправду шутил — цинично, по-черному, как умеет только он один.
Недовольство, досада, раздражение, злость эмоциональными сквозняками наполнили дом Гапонов. С той минуты, как исчез Кондрат, а затем и его менторский голос, пронизали вдоль и поперек тесный маленький мир… Да вдруг беспомощно завязли в его спертой, топкой, как болотная гать, атмосфере. Оттого, наверное, дальше раздраженных, гневных разговоров дело не двинулось. Но казалось: стоит только открыть шире форточку или, еще лучше, распахнуть настежь окно — и вместе с желанной свежестью и чистотой в дом ворвется незримая отвага; она захватит, увлечет гемов, вооружит их головы и души. И тогда они разберутся с Гапоном, припрут его к стенке и выскажут все, что о нем думают. А может, даже решат судьбу Гемоглобова.
— Кондрат, конечно, красавец — сам смылся, а мы тут должны дурью маяться! — ворчливо просипела Nokia, отскребая последние икринки, присохшие к стенкам тарелки. — И на фига мне такой маскарад? Нет, разве я не права? Прикинулся лешим каким-то — и утек!
— Чего ты удивляешься? — пожала плечами Снежная королева. — Прикол как раз в его стиле. Так ведь? — Королева взяла за руку Морского змея, застывшего на корточках рядом. — Ты ж его корефан, лучше нас знаешь Гапончика.
Но Морской змей ничего не ответил. Сидел, неподвижный и совсем нестрашный, точно чучело всамделишного морского чудовища. Поглядев на него повнимательней, Снежная королева разочарованно покачала маской: Змей, судя по всему, мысленно был еще в прошлом — пережевывал в уме речь друга или, застряв во времени еще глубже, до сих пор сопротивлялся тибетскому демону.
— Все бы ничего, да вот, блин, вино кончилось, — уже по другому поводу досадовал Кубик Рубика, одну за другой осматривая бутылки из-под вина. Из двух или трех ему удалось-таки выжать последние черно-красные капли. — Ну давайте, миленькие!
— Контра испарился, праздничек накрылся! — продолжала раздраженно сипеть Nokia. И вдруг ни с того ни с сего ткнула Буддистского монаха в бок. Тот мило ворковал с Русалкой. Похоже, это ему очень нравилось: создавалось впечатление, что китайские глазки на его маске стали еще уже, а улыбка еще медовей. Зато Nokia была явно не в настроении. — Тоже мне голубки нашлись! Мы тут, понимаете, важные вещи обсуждаем, а они сюсю-мусю!
— Ха, завидуешь, чертова мобила? — с откровенной издевкой хмыкнула Русалка. Так неожиданно было услышать ее задиристый, лукавый голосок, вдруг раздавшийся из безупречно ангельской маски. Ответной реакции долго ждать не пришлось.
— Кто?! Кто завидует?! Я, что ли?! Ах ты русалка бесхвостая! — взорвавшись, будто маленький пороховой складик, Nokia с какой-то заразительной, восторженной яростью метнулась через стол к Русалке, вцепилась в маску девочки-невинницы. Но та тоже не промах оказалась — хотела укусить Nokia за руку, но вместо этого беспомощно ткнулась в нее нежной маской. Ребята рядом даже не попытались разнять девчонок. Наоборот, судя по тому, как они хором замерли, жадно обратив маски к дерущимся подружкам, их вполне устраивало это шоу. «Ну, щас Nokia накостыляет! А то достал маскарад галимый!» — невольно выкрикнул кто-то.
— А-а-а! — истерично завизжала Снежная королева, с радостью внеся свою лепту в нарастающую бучу.
— А ну, Марго, кончай бузить! — вдруг прозвучало над головами Nokia и Русалки. Сказано было тихо, но Nokia немедленно убрала руки. Она и не заметила, когда он встал за ее спиной.
— Чего кричишь, Эрос? — попыталась пошутить она. Скрыть смущение попыталась — не вышло. Сдало ее смущение с потрохами. Впервые за вечер ее, маску Nokia, назвали по имени. С какой это стати вдруг вспомнили ее настоящее имя?
В полушаге от нее вырос Морской змей. Ребята молча повернули к нему свои маски, а она… Марго показалось, что из его вытянутой по-драконьи пасти высунулся язык. Язык в виде петли. Марго догадалась: эта петля предназначена ей… Втайне она надеялась, что Эрос уйдет с Гапоном.
Но он остался, и все это время, пока они обсуждали Кондрата, Эрос просидел за столом, не проронив ни слова, мысленно отгородившись от них — Марго сердцем чувствовала его. Она откровенно побаивалась Эроса. Может, потому, что он ей немножко нравился…
Вздохнув, Nokia сняла маску. Под ней оказалась очень красивая девушка: короткие черные волосы, бледная кожа на высоких скулах, лилово-синие глаза, абсолютно свободные от плена косметики… При первой же встрече мужчины порывались тотчас же настроиться на волну ее безбрежного взгляда, но все попытки кончались одинаково. Никак. Непростой нрав был у Марго. А голос, с хрипотцой, точно простуженный — таким только блюз петь, — вообще сбивал с толку. Несколько вульгарный голос никак не вязался с ее аристократичной, подернутой декадентской бледностью внешностью и манерами. Хотя какие тут, к черту, манеры!
Нервным рывком Марго сорвала с себя маску мобильного рабства. Долой! Время масок прошло!
Эрос продолжал спокойно стоять и ждать. Будто знал наперед, что произойдет дальше — с ним и его друзьями. Пресловутый язык-петля, лишь померещившись, так и не высунулся из его змеиной пасти.
Следом за Марго сняли маски и остальные. Роль Буддистского монаха, как несложно было угадать, играл Палермо. Бледно, надо сказать, играл. Особенно последние четверть часа, когда увлекся беседой с Русалкой, увлекся ее голосом, в котором, едва сдерживаемое, читалось превосходство над ним. Непередаваемое, непостижимое, обезоруживающее превосходство!..
Короче, влип парень по самые уши. Осторожно приподняв на Русалке маску, Палермо медленно, откровенно наслаждаясь процессом, начал снимать с ее головы… Ух ты! От неожиданности Палермо отпустил маску, и та под воздействием натянутой резинки с шумом вернулось на место. Хлоп!
— Придурок, что ж ты делаешь?! — девушка беззлобно выругалась. И сняла маску сама. А там… настоящая русалка. С тонким холеным носиком, с розовыми холеными губками, капризно подведенными помадой, с маленьким подбородком, тоже не в меру холеным. Зато волос была грива. Копна! Девочка-русалочка тряхнула головой, и ливень волос, чудесным образом уместившихся под маской, обрушился ей на плечи. Светло-русый ливень! Эрос заметил, что цвет ее волос очень похож на цвет волос Ален. Зато глаза были ведьмины — сочно-зеленые, точно сок свежескошенной травы. И рот такой же колдовской — маленький да удаленький, грозящий роковым, смертельным поцелуем.
Неожиданно для всех прочел Эрос. Так необычно было услышать стихи из хищной пасти Морского змея. Маскарад закончился, игра продолжалась.
Палермо с недоумением посмотрел на друга, девочка-русалочка недовольно нахмурила тонкие брови, едва слышно выдавив из себя: «Погоди, урод…» Зато остальным двум девушкам стишки Эроса понравились. Или они просто-напросто не приняли смазливую гордячку. У Марго не по-доброму загорелись глаза, а рыженькая девушка захохотала в полный голос. Круглолицая, с ямочками на полных щеках, с огненно-рыжей челкой и такой же огненной косой… Нет, ну это ж надо было такое придумать: нацепить на пламенную мордашку маску Снежной королевы!
Наблюдая, как беззаботно заливается его подружка, улыбнулся и Хром. У него были длинные крашенные под серебро волосы и серебряная, с большим черным камнем сережка в левом ухе. Хрому нравилась его Огонек — у нее всегда было веселое настроение и она никогда, ну, почти никогда не отказывала ему. Это он, Хром, предложил ей прийти на маскарад Снежной королевой. А что, поправляет!.. А вот идея с Кубиком Рубика не его. Кондрата. По правде говоря, маска ему сразу не понравилась. Шо попало!.. Но Кондрат настоял. Злой был. Просто не хотелось с ним связываться. Кондрат все переживал, бесился из-за Савла — ровно неделя прошла, как с Пашкой случилось такое…
В этой компании давно знали друг друга. Кроме фиговой русалочки. Ее-то как раз и не хотелось знать.
— Ты кто? — наконец пошел на контакт Эрос. Он сел на корточки между Палермо и чужачкой.
— Пихто… Ты сначала маску сними, — потребовала девушка. — Вдруг ты вправду Лохнесское чудовище…
— Забавная ты, — Эрос покачал головой, но маску снял.
— О-о, да ты ничего! — не смогла удержаться от восторга незнакомка. Светлые кудри, светло-серые глаза, высокий открытый лоб Эроса редко какую девушку оставляли равнодушной. Скорчив дурашливо-кокетливую гримасу, чужачка призывно чмокнула. — И даже очень ничего!
— Эй, ты, поаккуратней! У него девушка в больнице, — не преминула вмешаться Марго. И даже зачем-то взяла штопор.
— Да что ты говоришь? А по-моему, ты сама не прочь его… Вон глазки как заблестели. А в горлышке запершило. Что, жажда совсем замуча…
На этот раз выходка отчаянной провокаторши не осталась безнаказанной. Темпераментная Марго, наплевав на свою аристократическую бледность, ринулась на чертову гордячку, целясь в роскошную русалочью шевелюру… Да Палермо, к счастью, успел перехватить разбушевавшуюся брюнетку. А то бы та наделала делов: ведь ногти у Марго что когти пантеры.
— Девочки, вы што, охренели совсем? — у Палермо едва хватало сил, чтоб удерживать соперниц на безопасном расстоянии.
— Дрянь, я тебя все равно достану! — продолжала угрожать Марго.
— Угу, но сначала я превращу тебя в болотную жабу, — пообещала в ответ языкастая русалка. — С черным веником на твоей бестолковой башке!
— Почему с веником? — на миг оторопела Марго. — Да еще с черным?
— Так у тебя сейчас такой же! — издевалась доморощенная колдунья.
— Шо-о?! Да ты на себя глянь, лахудра нечесаная!
— Та-ак, страсти накалились до предела, — ухмыльнулся Эрос. А у Хрома и Огонька животы уже были готовы лопнуть от смеха.
— Так кто же ты? — вдруг изменившись в лице, почти суровым тоном повторил вопрос Эрос. Незнакомка, не ожидавшая такого резкого перехода, смутилась.
— Зови меня Занозой, — без малейшего намека на кокетство сказала она.
— То же мне, заноза выискалась! Ты еще скажи, что Глюкоза твоя старшая сестра! — вспыхнула было вновь Марго, но Эрос отрезал: — Все, хватит!
Потом уже спокойным голосом произнес:
— Так вот, Заноза… ты пойдешь с ребятами. Марго, и вы двое, — Эрос перевел взгляд на Хрома и Огонька, — сейчас идите на кухню. Поможете Нонне Юрьевне. Она собралась десерт подавать… Короче, поможете.
— А я? — ничего не понимая, спросил Палермо.
«А ты со мной!» — одними глазами приказал Эрос.
Друзья вышли покурить за дверь Гапоновой квартиры.
— Ну, што там? — Палермо поднес зажженную спичку к лицу Эроса; спичка заметно подрагивала, будто ее одолел нервный тик.
— Чего так волнуешься? — вопросом на вопрос ответил Эрос. В отличие от товарища он был как-то уж слишком спокоен. Обреченно спокоен.
— Достала мура эта… А тебя нет?
— И мне надоело. Только… Замышляет что-то Кондрат. Сначала этот бестолковый маскарад, потом тибетские пляски…
— А ты уверен, что тот красномордый черт с черепами на башке — Кондрат?
— Хм, кто ж еще? Конечно, Кондрат… Понимаешь, все это была присказка, затянувшееся вступление… А главного так и не дождались.
— Гемоглобова, что ли?
— Да. Помнишь, Кондрат обещал нам рулетку? Чтоб выяснить, кто убил тогда Савла… И кто сегодня убьет кого-нибудь из нас.
— Бедный Савл… Хоть кто-то был у него на похоронах?
— Почему ты спрашиваешь?
— Все говорят о Пашкиной смерти. Но я не видел еще ни одного пацана, который ходил бы к нему на кладбище. Тебе не кажется это странным?
— Ничего тут странного. Савл жил как затворник, ни с кем особенно не был близок, не общался… Даже сигареты никому не одалживал! Сейчас уже не до него. Надо думать о другом. О том, кто, вероятно, до сих пор среди нас, ждет удобного случая, чтоб снова…
— Так ты думаешь, это не Ален?
— Ален?! Охренел, сволочь! — Эрос в ярости схватил приятеля за грудки, ударил спиной о железную дверь. Эроса прорвало — напускного спокойствия как не бывало. — Да как ты можешь так о ней?!..
— Ладно, ладно, остынь! Ты ж сам ее… того…
— Дурак потому что был… И щас тоже дурак.
Эрос отпустил Палермо. Вздохнул. Палермо продолжал висеть на двери. Эрос удивленно уставился на товарища — Палермо виновато улыбнулся. Вдруг Эроса начал разбирать смех — на удивление, беззаботный, беззлобный смех.
— Сними, — беспомощным тоном попросил Палермо… и сам рассмеялся. Трудно было не рассмеяться. — Ха-ха-ха, видать, куртка зацепилась за номер квартиры!
— Ха-ха-ха, не понял: ты что, куртку наизнанку носишь?
— Нет, ха-ха, это фасон такой. Петля на спине пришита.
— Фасон? Сам ты фасон, — Эрос снял Палермо с двери. — Пойдем. Похоже, шоу продолжается.
— Рулетка?
— Все может быть, — Эрос грустно улыбнулся, берясь за дверную ручку.
В подтверждение его слов, сказанных наугад, в коридорный полумрак, впереди внезапно бабахнуло, лязгнуло с металлическим звуком — и в приоткрытую дверь ударил радостный ор. Счастливые вопли, хохот, чей-то сумасшедший голос, пытавшийся перекричать или перепеть всех, вакханальный звон металла о стекло, топот застоявшегося стада… В первый момент Эрос и Палермо оторопели от такого всплеска энергии и куража… Затем, не сговариваясь, одновременно ринулись в дом, на бегу что-то выкрикивая и, как очумелые, хлопая друг друга по плечу и спине.
Влетев первым в комнату, Эрос едва не врезался в широкобедрую фигуру Нонны Юрьевны, не вовремя ставшую на проходе. Столкнулся — и на миг задержал дыхание, обжегшись о живое женское тело. Все такая же по-девичьи стройная — ну разве что немного располневшая, утратившая часть прежней легкости, — затянутая в полупрозрачную кофточку и тесные молодежные джинсы, мать Кондрата еще могла… Да она запросто могла увлечь, вскружить, завести! Запросто могла оставить ожог на сердце.
Поделиться книгой: