Помоги проекту - поделись книгой:
— Все. Больше ничего не было. Выпало из хвоста яйцо — и все. Но я чуть не умерла со смеху. Думала, кончу…
— Вот она и любовь. А ты говорила, любви не было!
— Да-а, прикольно. А тебе что привиделось, Буддистский ты монах?
— Стыдно рассказывать. Порнуха или того хуже. Монастырь, жесткие лавки, душно, стыдно, а плоть жжет до ужаса! Не разберешь, где я, где кто… А подписался я на «Чудеса».
— О-хо-хо! Чудо-порнуха, в главной роли наша порно-звезда Буддистский монашек! Ой, не могу!.. А мне совсем иное явилось. Тишина, простор, поле без края, без границ, все сплоить в каких-то желтых цветочках; посреди поля железная дорога, а по ней на дрезине Эрос едет…
— Эрос — в дрезине? Как это его угораздило?!
— …Дрезина останавливается, и к Эросу из высокой травы выбегает Ален. В руках у нее обалденный красный букет!..
— Погоди, ты ж рассказывала про желтенькие цветочки?
— Ну и что? Поле желтое, а букет красный. Кажется, это даже маки были… Во сне все возможно.
— Хм, а в Гемоглобове — тем более.
— Стой, а ты на что подписалась?
— А теперь пусть Морской змей расскажет о своих глюках. А то он все молчит и молчит.
— Не-ет, ты от ответа не уходи! Все раскололись, и ты давай раскалывайся!
— Да что ты ко мне привязался?! Кубик Рубика недокрученный!.. Ну хорошо, черт с тобой. На «Зависть» я подписалась. Теперь доволен?
— На «Зависть», ох ты! Так ты, получается, завидуешь Ален? Втрескалась, небось, в Эроса по самые гланды!
— Щас я твой кубик на куски порву!
— Ладно, девочки, ну что вы! Змей, не тормози, рассказывай скорей, а то они и в самом деле подерутся!
— Да, в общем-то, рассказывать и не о чем. Может, не стоит?
— Давай, давай, хватит набивать себе цену!
— Ему, наверное, как Монаху, такие же голые чудеса привиделись. Да, Змей?
— Ха-ха, нет, пацаны, я, как Снежная королева, подписался на «Любовь».
— И кто ж угодил в твою змеиную пасть?
— Хм, а ты как думаешь?
— Ален? Неужели?! И ты туда же, вслед за Nokia? Той нравится Эрос, тебе — Ален… А кто ты на самом деле? Ну-ка сними маску. Может, ты и есть Эрос?
— Маску я сниму. Когда придет срок. А пока слушайте. Оказались мы с Ален в старом, но, судя по каменным стенам, очень крепком еще доме. Может, это был старинный замок, не знаю. В просторной комнате стол дубовый, на нем можно запросто танцевать; пару древних шкафов темно-красного дерева, и массивная, могучая дверь. Неуютно мне там показалось, а Ален, дрожа, прижалась ко мне; ни на шаг сначала не отходила. Но так, пацаны, жрать захотелось, прямо до ужаса! Порыскали по шкафам, а они практически пустые. Нашли пустой горшок, топор, потрепанную книгу и с полдюжины пучков какой-то травы. «Интересно, она съедобная?» — спрашивает Ален, показывая на траву. Откуда мне знать? Я снова полез в шкаф — думал, может, сухарик какой найду. Но тут Ален зовет меня…
— А ты пробовал выйти из замка? Поискать еду в другом месте?
— В тот момент я не подумал об этом. Ален позвала меня, и я пошел к ней. В руках она держала раскрытую книгу — поваренную. В ней были какие-то рецепты, записанные аккуратным каллиграфическим почерком, и рисунки. Рисунки просто жуть: травы, пауки, лягушки… Бр-р!
Гляжу, а Ален чему-то улыбается и показывает на какой-то рецепт. Ну и что? Пойди разберись, что в той абракадабре зашифровано! Смотрю на незнакомые буквы, чувствую себя полным идиотом… но вдруг до меня доходит смысл написанного. «Любовь из топора» — так назывался тот странный рецепт. Мы стали подбирать травы, нашли шесть из семи указанных; от пауков мы, разумеется, отказались. «А вода? — спрашивает Ален, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами. — Где мы возьмем воду? Ведь дома ни капли!» И вот тогда я впервые посмотрел на дверь — похоже, в той истории все было наперед распланировано. Ну, правда, пацаны, кто мешал мне открыть ту дверь раньше?
— Хм, в жизни так часто бывает. Ходишь и ходишь вокруг одной ямы, пока карта не выпадет: падай!
— Да, судьба как сон, только пробудиться от такого сна намного сложней… Короче, взялся за дверную ручку. Каково же было мое удивление, когда я увидел снег. Сугробы, сугробища снега завалили стены замка! Я с большим трудом отворил дверь и плотно-плотно набил горшок снегом. Странное дело, снег не был холодным. Он лип к руке, как сладкая вата. Но тогда я не обратил на это внимания… Ну вот, Ален поставила горшок в печь на огонь, снег вскоре растаял, а когда растаял, из горшка донесся обалденный запах вина. Горячего глинтвейна! Я заглянул в горшок и не поверил своим глазам: растаявший снег окрасился в рубиновый цвет…
— Слушай, Змей, ты так вкусно об этом рассказываешь, так увлеченно, будто и впрямь пережил все это.
— Да, Nokia, будто и впрямь. Ален наломала травы из всех шести пучков и по очереди добавила в снежное вино. Так мы назвали то, что аппетитно кипело в горшке.
— А топор?
— Верно, Кубик Рубика, про топор-то мы и забыли. Я осторожно опустил топор в ароматное варево, тут же горшок шумно пыхнул, выпустил в лицо мне густое облачко пара, да такого душистого, сладкого! Что у меня немедленно закружилась голова, ноги подломились, и я утратил связь с Ален и старым замком.
— Змей, ты так гладенько, так сладенько все рассказываешь… Часом, ты не придумал все это?
— Вот-вот, Снежная королева, и у меня такая мысль мелькнула! Будто заученный кусок из какого-нибудь фэнтези шпарит!
— Ладно, девки, давайте дослушаем, допрос устроим потом. Это все, Змей?
— Нет, если бы. Очнулся от того, что что-то очень горячо обжигало мою щеку и кто-то настойчиво тряс меня за плечо. «Вставай, ну вставай же!» — Ален будила меня, громко всхлипывая. Когда же я окончательно очнулся, то увидел, как из горшка хлещет алая река, ноги наши уже по щиколотку в красном вареве, а вода или вино все прибывает и прибывает.
— Так есть же дверь!
— Да, но я больше не смог открыть ее. Будто ее заколотили снаружи. Уровень воды поднимался с бешеной скоростью.
— Она была горяча?
— Нет, она уже не обжигала, как раньше, но меньше, чем через четверть часа мы потеряли опору под ногами, беспомощно бултыхались в красной жиже… И тут я вновь вспомнил о топоре.
— Хотел бы я знать, по чьему сценарию ты действовал.
— О-о, Монах, а представь, как бы я хотел это знать!.. Итак, у старого топора настал звездный час, а у нас появился шанс сломать дверь. Но Ален, похоже, тоже подумала об этом. Она очень любила меня… Пусть Эрос не будет в обиде. Ален любила меня, поэтому опередила, на какой-то миг раньше нырнула меня… И пропала навсегда!
— Да шо ты гонишь, Змей? Как Ален может куда-то пропасть, да еще навсегда?
— Пропала же… Эх!
— Когда я нырнул следом за ней, то увидел ее уже неживой, с распахнутыми широко глазами, наполненными неожиданным, непонятным мне счастьем. Ален, не выпуская, держала рукоять топора, все так же опущенного в горшок. Я настолько был сражен горем, что не удивился, что под горшком продолжали тлеть угли. В отчаянье я потянулся к топору, чтоб освободить руку бедной Ален, но внезапно сам прилип к топорищу. В тот же миг мое тело пронзила ужасная судорога, я пару раз сильно вздрогнул, хотел крикнуть… но вовремя почувствовал на плече прохладную ладонь Ален. Она призывно улыбнулась мне и увлекла в сторону золотисто-розового свечения, пробивавшегося из глубины. Из самых глубин алого варева, которое мы состряпали с Ален на свою голову! Но страха не было. Я не испытывал ни одного знакомого чувства, плывя за своей любимой… Кроме безграничного, выкрашенного в красный цвет счастья.
— Как «Киндзмараули».
— Или «Саперави».
— Занятно.
— Такого не бывает.
— Хм, разумеется, пацаны. Ведь это гемоглобовский глюк… Ну, чего замолчали? Давайте выпьем.
— Вот клевое вино, — похвалил Кубик Рубика, наливая из бутылки «Саперави». И сам же спохватился от неожиданности. — Ух ты, не фига себе!
Бледно-красная струя, еще мгновение назад казавшаяся безжизненной, обескровленной, едва коснувшись внутренней стенки бокала, неожиданно приобрела волшебный, темно-гранатовый оттенок; вмиг повеяло утонченно-пахучим и волнующим; «Саперави», очутившись в хрустальном сосуде, стало чем-то большим, чем просто вино, обнаружив в себе новую форму и новое значение.
— Клево!! — восторженно повторил Кубик Рубика. — Не зря «Саперави» называют «красильщиком»!
— Как Бога, — казалось, некстати сравнил Морской змей. Он проговорил это так глухо, неразборчиво, будто, забывшись, произнес вслух то, что хотел сказать лишь одному себе.
— Не-е, меня поправляет «Бейлиз», — категоричным тоном заявила Nokia. Из маски мобильного телефона раздался девичий голос — такой хриплый, такой трескучий, словно убитый сигнал на телефонной линии. Однако, несмотря на прокуренный или простуженный голос, его обладательница, без сомнений, была жива, да еще как жива! А губки, свежие, словно только-только выписанные кисточкой, своевольной кистью природы — одни только губы ее чего стоили!.. Nokia, дурачась, подкинула черную оливковую виноградину, запрокинула голову — и ловко поймала маслину в треугольное отверстие, вырезанное на месте рта в маске. Буддистский монах, продолжая хитро щуриться и улыбаться пластиковой улыбкой, одобрительно захлопал в ладоши. Почувствовав поддержку, Nokia решила запить удачный трюк любимым ликером. Она взяла кряжистую, но, похоже, очень бедовую бутылку «Бейлиза» и сделала два глубоких глотка из горлышка.
— Bay, Nokia, ты сегодня в ударе! — вновь зааплодировал Буддистский монах, а Снежная королева, сидевшая по диагонали от Nokia, протянула ей пустой бокал:
— И мне плесни.
В широкий, с сужающимся к верху горлышком бокал, предназначенный для коньяка, полился ирландский кайф — золотисто-черная, восхитительно щедрая на хмельное золото струя. «Бейлиз» бессовестно манил ароматом шоколада, меда и еще черт знает каких сладких наживок!
— Ка-а-айф! — потянув носом, вздохнул-застонал Морской змей.
— И мне, — вдруг раздалось за его спиной; Морской змей немедленно обернулся. У новенькой, подошедшей неслышно и, возможно, дышавшей ему в затылок не одну минуту, оказался очень чистый, звонкий голосок. Голос был таким мелодичным, что на незнакомку посмотрели все пятеро. А Снежная королева так и застыла с бокалом «Бейлиза», едва пригубив ирландского золота.
— Хай! Чего это вы на меня?.. Я вам не помешала?.. Или моя масочка не сподобалась? — новенькая в нерешительности переминалась с ноги на ногу; вот она уже сделала шаг в сторону…
— Да нет, маска класс! — вовремя остановил ее Буддистский монах. Маска на незнакомке ему и в самом деле понравилась. А может, голос, спрятанный под ней… С миловидными, несколько заостренными по-птичьи чертами, со сладко очерченным маленьким ртом маска в первые мгновенья знакомства вызвала симпатию и острейшее желание взять ее под защиту. Но чем дольше Буддистский монах всматривался в бесподобную маску, притягивавшую к себе какой-то неестественной, потусторонней красотой, тем отчетливей понимал, что попал. Попался, влип, запутался в тонких птичьих чертах маски, казавшихся теперь не такими уж милыми и безобидными. Буддистский монах почувствовал, как комок, вставший в горле, тяжелеет, подобно впитавшему воду снежному кому. «Ведьма», — решил Буддистский монах.
— Ты… кх!.. Ты кхх!.. Ты кто? — откашлявшись со второй попытки, спросил он. Растерянность и тревогу, овладевшие им, уловил, похоже, один Морской змей. Он потянулся было к бутылке свекольно-красного «Киндзмараули», но, услышав, как хрипло взывает о помощи его приятель, в ту же секунду поднял на него глаза, да так и обмер — по внешней стороне маски Монаха катился пот.
Незнакомка, хмыкнув под суррогатным личиком, кокетливо покачала головой. И неожиданно пропела:
А еще я дева-самовила, дева-пеперуда… В общем, чтоб вы знали, русалка я. Ха-ха-ха!
— Да ну! А я думал, ведьма, — с заметной иронией выразил сомнение Буддистский монах. Он наконец справился с волнением, почувствовал себя уверенней и злей.
— Яка ж ты русалка, колы у тэбэ рыбьячого хвоста нэмае? — сипловатым баском добавила масла в огонь Nokia.
Русалка не сразу ответила. Вначале, ко всеобщему удивлению растолкав Nokia и Монаха, как ни в чем не бывало уселась между ними. Затем вежливо попросила Кубика Рубика налить ей «Бейлиза», а Снежную королеву передать корзиночку с бисквитами. И только потом, отпив и закусив, она точным движением запихнула половину пирожного в треугольный рот Nokia.
Первой захохотала до сих пор сдержанная и тихая Снежная королева. Она просто давилась от смеха! Остальные в первый момент притихли, уставились немыми масками на хохочущую подружку — ведь не каждый день можно увидеть, точнее, услышать разрывающуюся от смеха холодную Снежную королеву. Затем грохнули сами. Хохотала даже, издавая низкие, трубные звуки, плюясь по сторонам бисквитной радостью, маска Nokia. Смеялась легко, заразительно и Русалка.
— Во-первых, между русалкой и ведьмой не такая уж большая разница. Да к тому же в ведьме нет ничего худого. Ведать — значит знать. Ведьма ведь не виновата, что пипл не догоняет ее! — сквозь смех пыталась объяснить опасная Русалка. — А хвост… Только самые тормознутые невежды полагают, что первый признак русалки — это хвост.
— Хм, а какой же тогда главный признак… твой? — спросил Буддистский монах. Маска его все так же слащаво, по-лакейски улыбалась, но в душе скребли кошки. Монах оказался не по-монашески любопытен, на что Русалка повернула набок маску, вдруг приблизила ее к маске Монаха и сделала вид, что хочет поцеловать его. Наверное, у нее получилось это, потому что все за столом тут же притихли.
— Хвост для тех, чей удел — пресмыкаться и ползать, — с мягкой нравоучительностью в голосе произнесла Русалка, слизывая с обнаженных губ крошки, доставшиеся от Буддистского монаха. — Светлая доля русалок — летать. Поэтому боги наградили нас, русалок, крыльями. А еще — большой, фантастической любовью…
Морской змей до краев наполнил высокий бокал терпковатым и быстро проходящим счастьем под названием «Саперави». Налил — и с удовольствием выпил. Хо-ро-шоо! Ему очень нравилось все, что сейчас происходило за скатертью-самобранкой. Нравилось, что космос сжался до их маленькой компании, отослав на задворки Вселенной все, что им было чуждо и неприятно. Они были одни в доме, оккупированном, кишащем людьми-масками или масками — неизвестными истотами… Прикрыв глаза, не сумев совладать с безмятежной улыбкой, Морской змей сладко тащился от беззаботного смеха вокруг, разговоров, наездов, приколов — беспричинных и ни к чему не обязывающих, как сама жизнь.
У него мелькнула слабая надежда: может, это и… все? Весь маскарад? Может, их… может, его пронесло и шоу крови не состоится? А если и состоится, то не для них и не с ними? Может, им и правда повезло, а космос стал близок и понятен только им шестерым?.. Но тут лажанулся Кубик Рубика. «Ну кто тебя просил, ребус ходячий, головоломка недоломанная?!» Он вдруг вспомнил о Кондрате. Покрутив по сторонам параллелепипедной головой, Кубик Рубика сморозил:
— Пацаны, может, мне, конечно, кажется, но что-то я нигде… Не, ну правда, я нигде не вижу Гапона.
«И на фига он тебе сдался?! — Морскому змею нестерпимо захотелось врезать Кубику по его безмозглой шараде. — Ну чего тебе, парень, еще надо? Пьем, болтаем, прикалываемся… Взял, кретин, разрушил всю космическую гармонию!»
— А точно, где Кондрат? — настал черед Снежной королевы задавать дурацкие вопросы. — Такой классный маскарад, а он…
— …изменяет нам с другим маскарадом, кхэ-кхэ-кхэ! — хохотнула-закашляла Nokia — из ее треугольного рта вырвались низкие, сиплые, как у трубы Армстронга, звуки.
— Э-э… — начал было Буддистский монах, но вовремя осекся, заметив, как побелели, напрягшись, пальцы на руке Морского змея, в которой он держал пустой бокал. Монах инстинктивно зажмурился: казалось, продолжи он, произнеси еще хоть звук — и бокал разлетится вдребезги.
Не открывая глаз, и без того защищенных пластиковым забралом, Монах негромко сказал:
— Змей, придется найти Кондрата. Ведь скоро начинать.
— Вот ты бы и нашел! — недовольно буркнул Морской змей, но, глянув на часы на руке, быстро поднялся и пошел к окну. Напролом, жестко расталкивая и ступая по ногам толпящихся, снующих без дела гемов. Змею выпал жребий начинать. Он ясно понимал — при этом всей душой восставая против этого страшного понимания, — что все, что до этой минуты происходило в доме Гапонов, — безобидная разминка. Да-да, глупейшая присказка, пустая прелюдия, за которой вот-вот грянет кровавая развязка! Пре-людия — пре-ступление против людей, против обманутых гемов. И ему, Морскому змею, выпал гребаный жребий начинать. Кондрат предупредил его об этом, разумеется, еще до начала своего маскарада. У-у-у! Так волчара Гапон отомстил ему за прошлое малодушие, за жалкую попытку к бегству…
9
На прелюдию по сценарию отводилось не более получаса. Все, полчаса истекли. Полчаса без крови, без разговоров о крови, без малейших намеков на ее безграничную власть и силу. Полчаса без страха за свою и чужую кровь!.. Целых полчаса Морской змей не думал о том, что ему придется расстаться со своей кровью и впустить в себя чужую. Как незваного гостя — впустить! Как татарина… Чужая кровь в твоем организме, в твоем сердце и мозге — это неопределенность и неуверенность: цело, на месте ли еще твое «я», или кровавый отлив унес его в обетованные глубины Гемоглобова, растворил, разбросал, разметал, будто буря, по десяткам одиноких чужих бухт. Это настоящая беда — чужая кровь! Алая рулетка, пущенная рукой чужой судьбы. И ты вынужден сыграть в нее, как бы ни противился этому. «Как бы я ни сопротивлялся, мне не отвертеться! — от бессильной ярости Змей заскрежетал зубами; вышло это так громко и выразительно, что проходившая мимо маска-кошка в испуге отпрянула в сторону. — У-у, Кондрат, будь ты проклят!»
Морскому змею пора начинать, а душу будто стадо слонов вытоптало. И привкус дурацкий во рту — горечь отчаянья на языке и на сердце. А ведь так классно все начиналось, и вино было классным!.. Но не убежишь ведь — поздно. От себя убегать всегда поздно. Что же делать? Черт, хоть вешайся, хоть стреляйся! «Эх ты, Ромео недобитый!» — Змей горько вздохнул. А все, кто в этот момент толкались рядом, очень удивились, что молодой человек в ужасной маске так тяжко вздыхает.
Наконец Змей вплотную подошел к вертикальной конструкции в белом. Судя по ее угловатым очертаниям, ее соорудили из двух стульев — поставили друг на друга и накрыли сверху белой простыней или скатертью. Несколько минут Змей рассеянно, не сознавая того, что делает, рассматривал необычную инсталляцию, помещенную на верху импровизированного постамента. Когда же наконец до него дошло, что перед ним, он замер, очевидно, пораженный увиденным; затем грязно выругался: «Говняный авангард!» — плюнул зло на белую ткань и уже махнул было рукой, чтоб разнести ко всем чертям инсталляцию… Как вдруг опять застыл, будто напоролся на невидимую стену. Ярость снова сменилась отчаяньем; Змей опустил руки, вжал голову в плечи, из маски раздались тревожные, надрывные звуки — он плакал: «Боже, Ален, девочка моя! Как ты там?»
Инсталляция и в самом деле вызывала противоречивые чувства, проникая в самую душу, — шокировала, завораживала, возвращала к памяти имена и события, казалось, благополучно упрятанные в лабиринтах сознания… На белом поле простыни — безобразный клубок из красных и черных трубок, точно из… Чу, показалось, клубок мерзко шевелится — это живое месиво из червей! Боже, для кого они?! Для чего?! Спустя минуту-другую на месте чудовищной картины, нарисованной испуганным воображением, возникла другая — уже реальная, но такая же гадкая. При близком рассмотрении, при укрощенном гневе и волнении стало ясно, что уродливый клубок свит не из гигантских червей, а из… прозрачных гемоводов, наполненных вперемешку свежей и уже свернувшейся кровью. Бр-р! Морского змея всего передернуло, будто он проглотил какую-то дрянь. Однако ж сумасшедшая инсталляция сделала-таки свое дело, «сделала» беззащитного парня в маске чудовища — внезапно, подобно искре зажигания, заставила работать мотор его памяти. «О Ален, любовь моя! Жива ли ты? Я с тобой, моя ненаглядная! Вот только закончу здесь…»
«Сначала начни! Пора!!» — словно не он сам, а чужой голос поторопил его, подтолкнул к окну. В углу, в двух шагах от дьявольского клубка, спрятавшись за створками жалюзи, Змея ждала гитара. Слава Богу, он не один! Слава Богу!.. Теперь ему будет легче думать об Ален; он пожертвует песню о любимой своей, он замолит вину перед той, для которой…
Еще не растаял выстрел, еще эхо его, запутавшись в струнах, било током тонкие пальцы, еще гемы, отлученные песней от пустых рюмок и пустых разговоров, с некоторым недоумением пожинали звуки и мысли, еще Морской змей сам не знал, как закончит песню, как вдруг началось второе действо. Иначе и не скажешь.
Поначалу на перебор струн, немного нервный, необработанный, будто шершавый, наложился энергичный ритм барабанов. Барабанный бой возник внезапно и сразу же завладел вниманием гемов: толпа, набившаяся в комнату, принялась лихорадочно вертеть головами, пытаясь обнаружить источник ритмичного шума. Безуспешно: барабаны — их было явно не меньше двух — продолжали стучать неопознанными. Их голоса были необыкновенно звонкими и сочными, как у чилийских бонгов. Невидимые, они звучали совсем рядом, словно будучи растворенными в молекулах воздуха или спрятанными в соседнем измерении, в соседней жизни.
В какой-то момент звук трансформировался, почти незаметно надломился… и в следующую секунду, обретя новую, электрическую, окраску, разнесся по дому из акустических динамиков. Будто тот, кто играл на бонгах, устал и решил передать эстафету…
Морской змей не подозревал, что вокруг так много динамиков. Он отыскал взглядом только шесть, но, казалось, барабанный стук издавала каждая вещь, каждый угол, каждый квадратный сантиметр Гапоновой квартиры… О Морском змее и его малиновом выстреле давно все забыли. Опершись о гриф гитары, свирепым масочным взором юноша блуждал по таким же, как у него, искусственным ликам гемов. Как заведенные, те продолжали озираться по сторонам, перебрасываться короткими фразами, в который раз обходить комнату вдоль и поперек. Гемы нервничали, с болезненной одержимостью искали источники своего беспокойства — трансляторы электрических звуков. Они искали, в то время как их сердца исправно маршировали в унисон невидимых барабанов.
Змей диву давался, как же Кондрат ловко манипулирует сознанием и волей такой большой разношерстной компании: не было никаких сомнений, что акустические фокусы — дело его рук.
Шаман, а не парень! Змей то мысленно аплодировал Гапону, то качал гневной маской, не переставая удивляться той метаморфозе, что случилась с темами. А большинство из них незаметно для самих себя или, наоборот, со знанием дела начали пританцовывать, двигать бедрами, размахивать руками, закатывать от кайфа глаза… Змей запросто мог поклясться, что никто из них, внимающих сейчас с восторгом, угадываемым даже сквозь стенки масок, барабанному гипнозу, и представить себе не может, что ждет его дальше. А дальше — Морской змей знал об этом наверняка — их ждал цирк покруче. Опасный цирк, который мало кого пощадит.
Ритм сменился в третий раз. Теперь к электронному стуку добавились сыпучий звон медных тарелок, рваный, подобный совиному уханью, ритм бас-гитары, металлические, боевые аккорды синтезатора… И понеслась дискотека! Маски точно обезумели, окончательно подчинившись власти метафизической музыки и чьей-то вполне реальной воле.
Хищный неуязвимый драйв пожирал остатки благоразумия и человеческого достоинства. Руки, ноги, маски смешались, сплелись в живой клубок, еще более безобразный, чем тот, свитый из трубок с кровью, что ждал своего часа на постаменте… Морской змей стоял все так же истуканом. Отказываясь верить глазам, не в силах принимать то, что творилось вокруг. Вот из виду пропали друзья. Перестали существовать привычные человеческие истоты. Вместо них возникли обезумевшие маски — Снежной королевы, Кубика Рубика, Nokia, Русалки, Буддистского монаха… Ну, этот вообще кретин! Пропустив через свое тело не одну брейк-волну, Буддистский монах бросил под ноги какой-то сверток, вдруг встал над ним на руки, уперся головой и, точно заправский би-бой, крутанулся на макушке, поджав колени и обхватив их руками.
Поделиться книгой: