Помоги проекту - поделись книгой:
— Ха-ха, а ты надеялся подловить меня?.. Хм, мне хоть не нужно объяснять, почему в моем гемвере есть дисковод, а к примеру, у Эроса — нет.
При упоминании своего имени Эрос немедленно встрепенулся, оторвал от стены непослушную, словно одеревеневшую спину: чего там еще, черт, у него нет? Но уже в следующую секунду снова поник, устремил перед собой отрешенный взор. Палермо оглянулся на него, помрачнел, а потом бросил Кондрату, да таким тоном, будто хотел вызвать его на дуэль:
— Ну, ты ж у нас типа командир.
— Типа того…
Гапон наконец-то включил динамики. На всю катушку, как он любил.
— Лажа! — изобразив на лице презрение, поморщился Эрос. Его было не узнать! Еще минуту назад он походил на дождевого червя, пресмыкающегося перед сухопутной судьбой. Сейчас на Кондрата метал гром и молнии совсем другой парень — бешеный, невероятно живой. — Лажа, да еще с претензией! Такой попсой просто нереально убить!
— Как сказать, — неожиданно не согласился Палермо. — Нормальных пацанов только такой попсой и можно убить. Кондрат, Савл был нормальным?
— Ну, уж не такой псих, как Эрос!
— Я не о том. Что он слушал обычно?
— Да откуда я знаю! Мы с ним не корешились никогда… Судя по его розовому пиджаку, он мог слушать попсу… и не слушать. Фиг его знает!
— Пацаны, вы што?! — с новой силой взорвался Эрос. — Один из гемов покойник, другой — в реанимации, а вы… — на миг Эрос словно задохнулся от ярости. — А вы пытаетесь впарить мне, что всему виной эмпэтришный файл! Да вы что, охренели совсем?! Это ж могло случиться с каждым из нас! С нами, пацаны, с нами!!
— Не ори, черт! — Кондрат двинул кулаком по столу, на котором стоял монитор и клавиатура — та аж подпрыгнула. — Тебе нужны еще доказательства… на мое доказательство? Будет! Я достану их тебе! Сегодня же!
Гапон вдруг нагнулся через стол к Эросу, страшно вылупившись на него, обжигая волчьим взглядом, заскрежетал:
— Сегодня же вечером мы сыграем в рулетку. В мою, Кондратову, рулетку! Вот тогда посмотрим, на кого Бог пошлет! Кому пощастыть с Любовью. мп3!.. Тебе — или мне.
— А с чего ты взял, что кто-то еще согласится подключиться к Гемоглобову? — с сомнением покрутил головой Палермо. — После того, как Савл… Да все до смерти напуганы его смертью!
— Браво, Палермо, неплохой каламбурчик вышел: напуганы до смерти смертью, — Гапон ухмыльнулся. Затем, смерив взглядом друзей, вновь зарычал по-волчьи. — Я заставлю их! Нет, хуже — разведу, как лохов!
— Ничего у тебя не получится, — стараясь быть спокойным — по крайней мере, выглядеть таким, — возразил Эрос. — Самая лучшая приманка, на которую ловятся люди, это смерть. Чужая смерть. Она уже была. Так что, Кондрат…
— Ерунда! — Кондрат поймался на спокойствие Эроса. Пусть и мнимое. — Я знаю массу других приманок! Нехилых приманок! Я… я…
Гапон вдруг присмирел. В отличие от Эроса — по-настоящему. По нему было видно: спокоен, как удав. Значит, что-то придумал, чертов волчара!.. Кондрат успокоился и даже расцвел.
— Сегодня будет маскарад, пацаны!
— Шо?! — почти хором выпали в осадок Палермо и Эрос.
— То што слышали — маскарад! Пушкину такой и не снился!
— Лермонтову, — машинально поправил Эрос, продолжая таращиться на Гапона обалделым взглядом.
— А, один фиг! — отмахнулся Кондрат. Затем спросил, обращаясь к Эросу. — Твои предки свалили?
— Ну да, как обычно, — еще не понимая, к чему клонит Кондрат, подтвердил Эрос.
— Вот и чудно… Маскарад проведем у тебя.
— Ну да! — запоздало ощетинился Эрос. А Гапон пер напролом дальше: — Ты говорил, нет другой приманки, чем смерть? Есть — любопытство! Здоровое и нездоровое любопытство. Это не приманка, а суперприманка!
— А при чем тут маскарад? — переглянувшись с Эросом, спросил Палермо.
— Маскарад — всего лишь форма лохотрона. Все должны прийти в масках. Да, в масках! Это разожжет любопытство. Черт побери, я уже представляю, как все будет!
— Ну и как же? — вяло сопротивлялся Эрос.
— Все будет пучком, не дрейфь! Выпьем чего-нибудь, я поприкалываюсь, ты сбряцаешь на гитаре, народ будет напрягаться, смешно потеть, силясь отгадать, кто есть ху под маской… А потом я плавно подведу всех к идее… Моей новой идее.
— Я не буду участвовать в этом, — собравшись с духом, выпалил Эрос.
— Не будешь? — вороньи брови Кондрата опасно взлетели. — Да куда ты денешься?! Иначе… Иначе Ален умрет непрощенной. Ведь ты не хочешь этого, Эрос?
— Дьявол!
— Ха-ха-ха!
8
— Как ты думаешь, в этом виновата… Ален?
— Конечно! Раз она спала с тобой!
— Дурак, при чем тут это!
— Ну ни фига себе! Щас настучу тебе по кумполу, чтоб было «при чем»!
— Ладно, Эрос, я серьезно. Захочешь — настучишь еще. Я ж никуда не прячусь от тебя… Помнишь, ты рассказывал, что как-то застал ее дома? Не такой, как всегда?
— Не то слово! Она была как ненормальная. Явно возбуждена и вообще…
— Что вообще?
— Ну, сначала мне показалось, что она мастурбирует. Потом решил, что она не одна. У нее был такой довольно-скотский взгляд. Взгляд шлюхи. Она явно тащилась оттого, что ее кто-то пилил…
— Так, может, у нее и в самом деле кто-то был?
— Хм, об этом я подумал потом… Когда узнал про тебя и про нее. А тогда… Тогда я, как последний кретин, был уверен, что Ален любит меня одного. Понимаешь, дон жуан лысый?! Набить бы тебе пыку!..
— Ха, так и я ж думал, что я у нее один… после тебя. Кто ж тогда еще? Третий? Ох и Ален — дина-а-мо!.. Нет, не вяжется что-то. Да у меня в голове не укладывается, что у нее мог быть кто-то еще. Кроме нас, Эрос! Давай-ка, парень, вспоминай тот разговор. Что она ответила тебе, когда ты спросил…
— Про мастурбацию? Погоди, попробую вспомнить. Кажется, я спросил: «Ты что тут делаешь?» Она: «Любовь качаю». — «Ну-ну, мастурбируешь, небось? Меня б позвала лучше». — «Тебя пока дождешься…» Все.
— «Любовь качаю…» Странно… Вот она и скачала тот файл!
— Кстати, ты тестировал Любовь. мп3?
— Конечно. Сразу же, как мне его Кондрат дал. Файл как файл. Музыка.
— Му-у зыка?! Ты называешь это музыкой?!
— Ну, попса, конечно… Хотя, знаешь, мне показалось… Что этот файл был чем-то другим, до того как его конвертировали в мп3.
— Да ну! Чем он еще может быть?!
— Не знаю. Повторяю: это только мои подозрения.
— Слушай, а может, Любовь все-таки Кондрат подсунул? Он любитель разного рода интриг.
— Я думал об этом. Но Кондрат хреново разбирается в программировании.
— Ерунда! Он мог привлечь пацана, который рубит в этом… Ого, сколько времени!
— Маскарад!
— Поскакали, а то Кондрат орать будет! Потом договорим. Постой, у тебя маска есть?
— У меня есть еще одна, хочешь?
— Давай! Ну что, Палермо, испытаем судьбу еще раз?
— Испытаем, Эрос!
…Эросу очень не хотелось устраивать вечеринку в своей квартире. Пусть даже такую поправочную, какой обещал быть маскарад. Клевая, конечно, идея одеть полдома в маски, но… У Эроса, стыдно признаться, ныло в груди, в том самом месте, где, если их бывшая анатомичка не врет, спрятано его сердце. Его, Эросово, сердце вдруг заскулило с того дня, как с Ален случилось… По его вине, блин, случилось! А тут — маскарад. Все тусуются, гогочут, покуривают, пьют, обжимаются, в то время как она… Маскарад в его доме — да ни за что! Где каждая вещь, каждый предмет еще жадно вспоминает ее голос, шаги, упругость ее тела… Только не у него! И Эрос откровенно послал маскарад, решил закосить его, как дурацкий школьный экзамен. Рискнул проигнорировать приказ Кондрата… А Кондрат будто другого и не ожидал от него. Уже через час после всенощного чаепития объявил всем по аське, «що маскарад відбудеться у нього дома о четвертій». Эрос вначале вздохнул с облегчением, потом почему-то расстроился, потом решил вдруг идти. Ему стало страшно, что его могут счесть трусом, испугавшимся… А чего он, собственно, испугался? Новой фишки Кондрата, кровавой фишки — его пресловутой рулетки, о которой никто толком ничего не знал… Или, может, он испугался самого себя? Забвения, одиночества? Опасности остаться наедине с самим собой, в то время как Ален один на один со смертью, в то время как и другие гемы вот-вот останутся один на один со своей смертью.
Страшно и стыдно веселиться, когда твой друг в беде. Страшней прослыть трусом… Эрос суетливо засобирался на маскарад.
На пороге гемов встречала Нонна Юрьевна. Конечно, каждый вновь приходящий гость делал вид, что ему незнакома… мать Кондрата. Но как ее можно было не узнать? На Нонне Юрьевне была глупая маска улыбающейся овцы и длинное облегающее платье. Каждый звонивший в дверь Гапонов вначале шугался слащавой маски, невольно опускал глаза, скользил смущенным взором по щедрым линиям тела хозяйки, на миг преградившей дорогу. Затем, опустившись до щиколоток Нонны Юрьевны, а может, застряв на ее бедрах, так же безотчетно вздыхал. А некоторые, не удержавшись, даже издавали тихий стон! Да, превосходным формам Нонны Юрьевны было явно тесно под почти воздушной материей. И уж ни у кого в эту минуту не возникало сомнения по поводу, что же наконец первично — материя или дух, материя или мать… «Оцэ овца! — смачно шлепнул по бедовым хозяйским ляжкам один невоздержанный гем, дядька хоть куда. Похоже, ценитель таких вот сорокалетних „овец“. — Завтра же надо будет задрать тебя, сладкая!» Но Нонна Юрьевна не поверила нахалу. Она вообще слабо верила мужчинам, в особенности альтруистам и донорам, добровольно расстающимся с любовью и кровью. Немало среди них попадалось нахалов и хамов, говорливых маньяков, да мало кто доводил подобные приговоры до исполнения. Да что там — некого вспомнить!
Гемы шли и шли. Собралось, наверное, человек сорок. Почти в три раза меньше, чем самый свежий, полный список пользователей Гемоглобова. Но все равно прилично для четырехкомнатной Гапоновой квартиры.
Гемы приходили с пустыми руками, зато в масках — самодельных или купленных на рынке или в художественном салоне, что напротив захваченного кочевниками-арендаторами ЦУМа. Нонна Юрьевна с радостью, как хороших знакомых, узнавала эти маски — она любила бывать в салоне… Маски попадались тонкой работы, сделанные искусно и не просто с выдумкой, а с какой-то изощренной страстью; но были совсем простенькие и бездарные, а то и вообще ни к селу ни к городу. К примеру, пришло шесть или семь снегурочек — причем две в кроссовках и купальниках — и два Деда Мороза при галстуках. Нонна Юрьевна от неловкости вздыхала и краснела. Слава Богу, на ней была пластмассовая маска овцы, скрывавшая под собой другую, пусть мимолетную, зато настоящую — алую маску стыда.
Гемы здоровались и, по просьбе встречавшей их маски-овцы, проходили в гостиную. Оттуда доносились голоса и музыка — неразборчивая, с неуловимым стилем и настроением, как сегодняшняя вечеринка-маскарад. В центре комнаты на черно-красной скатерти, расстеленной прямо на полу, был накрыт довольно эффектный фуршетный стол. Вернее, фуршетный пол: бутылки с черным ликером и красным вином, волнистые ряды бокалов и рюмок, на две трети, наполовину, на четверть наполненных черно-красным; столовое серебро, темное, будто годами не чищенное; судочки с икрой — разумеется, той и другой; блюда и салатницы с оливками, овощной и мясной нарезкой, где, как нетрудно догадаться, преобладали красно-черные ломтики и дольки; тарелки и подносы с маринованной и печеной рыбой, необычными, фантастическими фигурками из мяса и теста — и вновь черными и красными, цвета сегодняшнего парти…
Часть гостей лениво бродила по дому, то тут то там натыкаясь на таких же, как они, замаскированных гемов. С любопытством раскланивались и шли дальше, руками и взглядами, спрятанными под масками, касаясь вещей и мебели — похоже, единственного в доме, что сохранило свой первозданный вид. «Меня поправляет эта квартира», — поделилась впечатлением маска-оса с плющеной маской, очень смахивавшей на французского бульдога. В ответ маска-бульдог, видимо, задумалась, потому как ее поролоновая мордочка сморщилась еще сильней, — и молча прошла мимо.
Большинство же гемов, не дожидаясь повторного приглашения, принялись пить и закусывать. Для этого им приходилось смешно наклоняться, присаживаться; они были вынуждены становиться в двусмысленные позы, подбирая подолы платьев и юбок и оттопыривая попы. Увлекшись, некоторые из них, сами того не замечая или не умея есть по-другому, начинали чавкать и похрюкивать от удовольствия. Маски не спасали их от позора — напротив, усиливали и огрубляли противный звук. Вообще, процесс принятия пищи и питья оказался не для слабонервных: одних он забавлял и смешил, других, наоборот, наводил на далеко не веселые мысли, у третьих вызвал отвращение и выворачивал наизнанку. Одним словом, равнодушным никого не оставил. Хотя справедливости ради надо отметить: гемам пришлось нелегко; да что там говорить — им можно было посочувствовать! Сквозь смех, сквозь слезы, сквозь рвотные спазмы… Дело в том, что Кондрат строго-настрого запретил снимать маски во время всего маскарада. Даже для легкого, двухминутного перекуса. Кондрат словно издевался над гостями: накрыть такую «поляну» и одновременно закрыть рты гемам картонными, пластиковыми, резиновыми паранджами и забралами. Вот и приходилось закусывающим пропихивать куски и бутерброды в узкие отверстия и пазы в масках, вливать туда же горячительные напитки. Люди мужественно или, наоборот, по-рабски пыхтели, кряхтели, но просовывали и вливали. А то, что это зачастую сопровождалось прежутким звуком — чавкающим, сербающим, — так это уж извините!
Пять молодых гемов, не комплексуя и не озадачиваясь ложными проблемами, сидели по обе стороны импровизированного стола. Сидели, кто поджав под себя ноги, кто, как азиаты, скрестив их, а кто вообще разлегся по-простому, подперев руками маску. Кстати сказать, маски у этой, по всему виду, разудалой пятерки были с секретом — с миниатюрными люками и забралами, открывавшими свободный доступ к молодым и голодным ртам. И ребята, разумеется, вовсю пользовались этим преимуществом. Нечестным, вызывающим… Эх, оказывается, свободный рот так же важен, как свободные руки, свободный дух!.. На дне бокалов темнели багровые и черные капли; к губам, то оживленно двигавшимся, то замиравшим в улыбке, цветными мушками прилипли крошки пищи; крепкие белые зубы сверкали, заменяя пламенные взгляды, спрятанные под масками, таким вот удивительным образом выплескивая наружу нахлынувшую из глубины души радость.
И без комментариев было ясно: этим гемам хорошо вместе. Маске Снежной королевы, маске Кубика Рубика, маске Nokia, маске Морского змея и маске Буддистского монаха было здорово вместе.
— …Ощущение, конечно, офигительное! Будто клип смотришь. Причем показывают сверху и снизу.
— Не-е, клип — это слабо сказано. Когда ты смотришь клип, каким бы он ни был поправочным, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь — смотришь клип. А здесь эффект сильней, глубже, к тому же он доходит до тебя, лишь когда ты вышел из Гемоглобова.
— Согласен со Змеем. Сравнение с клипом того, что мы переживаем, находясь в Сети, — галимое сравнение. На самом деле все гораздо ярче и правдоподобней. Как цветной сон.
— Или как глюк.
— Ну, Nokia, тебе видней! Ты ж любительница попудрить носик…
— Дурак ты, хоть и Буддистский монах! Я, если хочешь знать, и попку пудрю.
— Поправка! Покажешь?
— А вот этого не хочешь?
— Ладно, девочки, не ссорьтесь! Лучше расскажите, кто что видел.
— Ты предложила — ты и начинай.
— Ну, хорошо, Кубик Рубика. С меня не убудет. Прежде всего скажу, что я подписалась на «Любовь» и «Юмор»…
— Так все на это подписались!
— Не все. Я еще на «Страхи».
— Не знаю, кто на что подписался, но любви я так и не дождалась. Ни капельки! А юмор вышел какой-то странный. Сортирный юмор. Наверное, такие шутки психам и малолеткам приходят в голову.
— А что странного было?
— Ну, понимаешь… Вот Монах сравнил гемоньюс со сном. Очень похоже. Да… А приснился мне сюр какой-то. Будто сидит ко мне спиной Хром и усиленно дуется, словно какать собрался…
— Как же ты просекла, что это Хром дуется, если он отвернулся от тебя?
— Блин, Nokia, это ж сон, в нем совсем другие законы действуют!
— А-ха-ха! Что за бред? Хром с голым задом! Где это он в таком виде мог попасться тебе на глаза?
— А чего это тебя, Кубик Рубика, так за Хрома колбасит? Ты что — Хром?
— Погоди, это еще не все. Вижу, короче, Хром дуется… И у него вдруг вырастает хвост. Весь в пятнах, как у леопарда. Я не удержалась и дернула за хвост…
— И хвост отвалился!
— … А из хвоста выскочило яичко.
— Шо?! Какое еще яичко?
— Да обыкновенное. Типа куриного.
— Ну и?
Поделиться книгой: