Дети уставились на него со смешанным чувством ужаса и удивления, ибо даже Джейн, будучи самой младшей и несмышленой из них, твердо усвоила то правило, что ни в коем случае нельзя спрашивать у незнакомых людей, зачем и отчего они недавно плакали. Естественно, это правило сработало и на этот раз — добрая леди немедленно разразилась целым потоком слез. Еще она назвала Феникса «бессердечной птице» и никак не могла найти свой платок, так что Антее пришлось предложить ей свой, а ведь он, как вы помните, был не совсем пригоден для этой цели по причине недавнего омовения. Антея об этом тоже прекрасно помнила, а потому обняла хозяйку и принялась утешать ее, как могла. Это и впрямь помогло больше, чем платок, и вскоре добрая леди прекратила плакать, нашла свой собственный носовой платок и, осушив им свои слезы, назвала Антею «милым ангелом».

— Мне ужасно жаль, что мы пришли в такой неподходящий момент, — сказала Антея. — На самом деле, нам только хотелось узнать, кому принадлежит замок на холме.

— О, мой маленький ангел, — отвечала бедная леди, прижимая платок к покрасневшему носу. — Вот уже многие сотни лет нам, нашей семье, замок принадлежал этот. Он и сейчас наш. Но завтра мне, наверное, продать придется его чужим незнакомцам, и мой маленький Анри-несмышленыш так никогда родовые земли получит не. А что делать? Его отец — а мне, стало быть, брат — мсье маркиз промотал деньги свои целиком все, и, как бы мне не хотелось сохранить в тайне это, мой папа… он тоже…

— А что бы изменилось, если бы вы вдруг нашли сокровище? Сотни сотен, тысячи тысяч золотых монет?! — взволнованно спросил Сирил.

Добрая леди печально улыбнулась.

— А! Вы, значит, слышали уже легенду эту старую? — сказала она. — Так и есть, люди говорят, что давным-давно, в древние времена один из наших предков зарыл в замке сокровище — золота количество огромное! Конечно, его хватило бы с лихвой, чтобы на жизнь всю оставшуюся обеспечить моего маленького Анри, но — увы! — это лишь всего блажь…

— Она имеет в виду благочестивые домыслы, — прошептал Феникс. — Расскажите ей о сокровище!

Роберт принялся изо всех сил расписывать их приключения в подземелье, а Антея с Джейн тем временем покрепче обняли добрую леди, опасаясь, как бы она от радости не упала в обморок, как это часто происходит со взрослыми людьми в книжках, и нужно сказать, что их забота и желание помочь были абсолютно искренними.

— Бесполезно объяснять, как мы попали туда, да и незачем, — сказал Роберт, закончив свою повесть. — Боюсь, вам трудно будет понять и гораздо труднее поверить в это. Но мы с удовольствием покажем вам, где хранится золото, и, уж конечно, поможем вытащить его оттуда.

Рассеянно освободившись от объятий девочек, добрая леди с сомнением посмотрела на Роберта.

— Он ничего не выдумывает! — заверила ее Антея. — Все, что он говорит, святая, истинная и неукоснительная правда! Мы так рады за вас.

— Вы ведь не издеваетесь над женщиной пожилой? — робко спросила она. — Вы ведь не такие? И ведь это не сон?

— Не сон и не обман, а все как есть правда, — сказал Сирил. — И я от всего сердца поздравляю вас.

Его суховато-вежливый тон возымел на добрую леди гораздо больший эффект, чем молитвенные заклинания остальных.

— Ну, если это не сон и не обман, — сказала она, — то Анри немедленно к Манон отправится, а вы отправитесь со мной к мсье святому отцу. Нет, да?

Манон оказалась усохшей пожилой женщиной с повязанным вокруг головы желто-красным платком. Она взяла на руки Анри, который уже засыпал на ходу от всех пережитых в этот волшебный вечер волнений, и удалилась. А добрая леди надела облегающий черный плащ, восхитительную черную шляпку, пару деревянных башмачков поверх черных кашемировых носков, и вся компания вниз по дороге к еще одному крохотному беленькому домику, в котором проживал престарелый деревенский священник. Этот добрейшей души человек приветствовал их с такой сердечностью, что они даже и не заподозрили, насколько он был удивлен.

Тетушка маленького Анри изложила ему все происшедшее в истинно французском стиле — то есть, безумно размахивая руками, конвульсивно передергивая плечами и, конечно, выражаясь на родном языке. Выслушав ее, святой отец, который отчего-то не владел английским, зеркально повторил только что исполненную пантомиму и тоже наговорил много чего непонятного.

— Он полагает, — прошептал Феникс, — что жизненные невзгоды помутили ее рассудок. Жаль, что никто из вас не говорит по-французски!

— Я много чего знаю по-французски! — негодующе возразил Роберт. — Да только это все, в основном, про «карандаши сына садовника» и «перочинные ножи племянницы пекаря», а они, как назло, ни о чем таком не хотят говорить.

— Если я заговорю, — прошептала золотая птица, — он подумает, что тоже свихнулся.

— Давай я скажу. Но только что?

— Скажи так: «C'est vrai, monsieur. Venez onc voir!»,[4] — ответил Феникс, и в следующее мгновение Роберт снискал себе неувядающую славу среди остальных детей, громко и отчетливо проговорив:

— Всё врё, мусью. Вени тонкуя.

Обрадовавшийся было святой отец сильно расстроился, когда обнаружилось, что знание Робертом французского языка ограничивается этими двумя фразами. Однако теперь у него не оставалось никаких сомнений в том, что пожилая леди была не единственной сумасшедшей вдеревне, а потому, решив, что было бы крайне опасно оставлять без присмотра сразу пятерых маньяков, он нахлобучил на голову бобровую шапку, вытащил из чулана лопату и, прихватив с собой пару свече, зашагал с остальными к часовне святого Жана де Люса.

— Я пойду первым, — сказал Роберт, когда они добрались до места, — и покажу вам, где оно лежит.

Воспользовавшись лопатой, они открыли каменный люк, и Роберт запрыгал вниз по каменной лестнице. Остальные последовали за ним и, естественно, нашли сокровище там, где оно и хранилось несколько последних веков. Нужно сказать, что в этот момент щеки детей окрасились румянцем гордости за столь удачно проделанное ими доброе дело.

А пожилая леди вкупе со священником схватили друг друга за руки и принялись плакать от радости, как это принято у французов, а потом опустились на колени и стали перебирать золото руками, без умолку лопоча нечто невразумительное. Потом добрая леди по три раза обняла каждого из детей и бессчетное количество раз назвала их «своими ангелами-хамителями», а еще потом леди со священником снова сплелись руками и принялись болтать. Они говорили так быстро, так взволнованно и так по-французски, что дети просто не знали куда деться от радости и умиления.

— А теперь нам следует уйти, — мягко прозвучал голос Феникса, прерывая этот золотой сон.

Дети потихоньку выбрались из подземелья и вышли из часовни, а вдрызг счастливые леди со священником были настолько заняты перемежающимися плачем разговорами, что и не заметили, что их «ангелов-хамителей» больше нет с ними.

Между тем, ангелы-хранители сбежали с холма, добрались до маленького домика пожилой французской леди, развернули на веранде свой верный ковер и, усевшись на него, коротко и ясно пожелали: «Домой!» Никто не видел, как они растворились в воздухе, — никто, кроме маленького Анри, который в тот момент сидел, расплющив нос об оконное стекло и созерцая проистекавшую на улице жизнь, но когда он рассказал об этом своей тетушке, она, конечно же, решила, что все это ему просто приснилось. Так что с этим было все в порядке.

— Это самое лучшее, что мы сделали в своей жизни, — сказала Антея, когда они сидели за чаем. — Отныне мы будем совершать одни только добрые дела, и ковер нам в этом поможет.

— Гм! — сказал Феникс.

— Что ты сказал? — спросила Антея.

— О нет, ничего! — поспешно ответила золотая птица. — Это я так, размышляю про себя.

Глава VII. ПЕРСИДСКИЕ КОШКИ

Если вы узнаете, что в один прекрасный день четверо детей оказались одни-одинешеньки на перроне вокзала Ватерлоо и что никто не пришел их встречать, вы, скорее всего, составите себе нелицеприятное мнение об их родителях. И будете совершенно неправы. У них были самые добрые и любящие родители в мире, и, конечно же, они самым тщательным образом позаботились о том, чтобы тетушка Эмили встретила детей на Ватерлоо, когда они будут возвращаться с рождественских каникул из Линдхерста. Было оговорено, каким поездом они приедут, и оставалось только уточнить дату. За день до отъезда наших четверых приятелей из Руфус-Стоуна мама написала тетушке Эмми письмо, в котором подробно изложила все, что касалось даты и часа прибытия, а также вагона, багажа и прочих мелочей. Письмо это она вручила Роберту и велела быстренько отнести на почту. Но надо же было так случиться, что в то утро поблизости от Руфус-Стоуна проходила выставка охотничьих собак, и по дороге на нее эти самые собаки повстречали Роберта, а Роберт повстречал их — и в результате напрочь забыл как о злосчастном письме, так и о том, что он вообще куда-то собирается ехать. Он вспомнил о нем, лишь когда они в пятнадцатый раз измеряли шагами длину вокзального перрона, попутно натыкаясь на пожилых джентльменов, заглядывая в лица пожилым леди, получая тычки от спешащих мимо людей и свирепые окрики типа «Прочь, мелюзга!» от груженых чемоданами носильщиков. То есть, когда у всех четверых уже не оставалось ни малейшего сомнения в том, что тетушки Эмили на вокзале нет.

Так вот, когда Роберта наконец озарило, что вчера утром он забыл сделать одну кардинально важную вещь и что последствия его забывчивости могут быть поистине фатальными, он сказал: «О, черт!» и застыл, как вкопанный, посреди перрона, чем немедленно и воспользовался здоровенный носильщик с пятью тяжеленными гладстоновскими чемоданами в каждой руке и огромным ворохом зонтов под мышкой, врезавшийся в него со всего своего молодецкого размаху. Роберт был настолько оглушен сознанием своей вины и болью в коленке, которую едва не размозжил один из «гладстонов», что позволил негодяю безнаказанно удалиться, даже не прокричав ему в догонку обычного «Куда лезешь?» или «Разуй глаза!».

Когда остальные узнали, в чем было дело, они немедленно высказали Роберту все, что о нем думали, и, вынуждена признать, сделали это не в самых лестных выражениях.

— Нужно поехать в Кройдон и найти тетушку Эмму, — предложила Антея. — Заодно и на трамвае покатаемся.

— Ну да! — урезонил ее Сирил. — Представляю, как обрадуются эти надутые Джевонсы, когда увидят нас со всем нашим барахлом.

Тетушка Эмма, нужно заметить, проживала с некой супружеской четой по имени Джевонсы, и эти самые Джевонсы были очень строгими людьми, то есть пожилыми, обожающими всякие концерты да распродажи и ни на дух не переносящими детей.

— Вот уж мама точно обрадуется, если мы вернемся к ней, — заявила Джейн.

— Она-то обрадуется, да только никогда нам этого не покажет, потому что ей нужно будет наказать нас за идиотскую выходку Роберта с письмом, — сказал Сирил. — Уж я-то понимаю в таких вещах. Да и деньжат у нас маловато. Пожалуй, если поскрести по карманам, то на «четырехколесник» наберется (Сирил имел в виду четырехколесный кэб, который, в отличие от двухколесного, никто и никогда не называет «кэбом»), но на билеты до Нью-Фореста никак не хватит. Нам нужно просто поехать домой. Мама не будет слишком сердиться, если узнает, что мы так или иначе попали домой. К тому же, от тетушки Эммы ведь только это и требовалось.

— И все-таки нам лучше не дурить и поехать в Кройдон, — настаивала Антея.

— Да нет же! — сказал Роберт. — Готов поспорить, что тетушки Эмили нет дома. Эти Джевонсы каждый вечер таскаются по театрам, вот и она наверняка с ними увязалась. К тому же, дома нас ждет Феникс — и ковер! Я за то, чтобы взять «четырехколесник».

В результате дети кликнули «четырехколесник» (судя по тому, что пол экипажа был устлан соломой, им достался самый старомодный «четырехколесник» в городе), и Антея попросила кэбмена со всей возможной осторожностью доставить их домой. Кэбмен выполнил приказ не только с осторожностью, но и с большим удовольствием, ибо Сирилу пришлось отдать за это золотую монетку, которую папа подарил ему на Рождество. Это порядочно испортило всем настроение, но Сирил не решился спорить о плате за проезд, ибо опасался, как бы кэбмен не подумал, что молодой господин не может позволить себе брать кэбы, когда ему вздумается. Исходя из примерно тех же соображений, он попросил кэбмена не заносить багаж в дом, а оставить на крыльце, и прежде чем позвонить, долго ждал, пока экипаж не скроется за углом.

— Очень не хотелось бы, — объяснил он остальным, берясь за ручку звонка, — чтобы Элиза или кухарка стали при нем допрашивать нас, как последних сосунков, почему это мы приехали одни.

С этими словами он позвонил, и в тот самый момент, когда изнутри до детей донеслось звяканье колокольчика, они вдруг обрели нерушимую уверенность в том, что им очень долго придется ждать, пока им откроют. Вы, может быть, замечали, что когда дома никого нет, дверной колокольчик звучит как-то по-особенному. Почему это так, я не берусь объяснить, но это истинная правда.

— Они, наверное, там переодеваются, — робко предположила Джейн.

— Не то время, чтобы переодеваться, — ответила Антея. — Шестой час уже. Скорее всего, Элиза ушла на почту, а кухарка где-нибудь развлекается.

Сирили позвонил снова. На этот раз колокольчик не пожалел усилий, чтобы доказать детям, что в доме и впрямь не было ни единой человеческой души. Они позвонили в третий раз, и приникли ушами к двери. На сердце у каждого было тяжело. Да вы и сами знаете, как не сладко бывает оказаться перед закрытой дверью раодного дома, да еще когда на дворе стоят сырые январские сумерки.

— Что-то света нигде не видать, — пропищала Джейн дрожащим голоском.

— Я понял! Они, как обычно, оставили газ во всех комнатах, сквозняк задул его, и обе идиотки задохнулись насмерть в своих постелях, — радостно сказал Роберт. — Папа всегда говорил, что этим все и кончится.

— Нужно немедленно позвать полицию! — сказала Антея, похолодев изнутри.

— Ага, и они нас так же немедленно арестуют за попытку кражи со взломом. Нет уж, спасибо! — сказал Сирил. — Я вчера слышал, как папа читал в газете про одного молодого человека, который забрался в дом к родной матери — и что же? Его тут же посадили как взломщика.

— Надеюсь, что газ не добрался до Феникса, — сказала Антея. — Когда мы уезжали, он сказал, что некоторое время поживет в шкафу для мочалок — ну, знаете, там, в ванной. Я помню, еще обрадовалась, что его никто не найдет, — уж там-то слуги никогда не прибираются. Но если он зачем-нибудь оттуда вылетел, то наверняка тоже задохнулся… Ой! А ведь и мы задохнемся, как только откроем дверь! Я же говорила вам, что нужно ехать к тетушке Эмме в Кройдон. И почему только вы меня не послушали. Синичка, милый, поехали сейчас!

— Заткнись! — коротко ответствовал ей братец. — Там, внутри, кто-то дергает задвижку.

Секунду-другую все напряженно прислушивались к доносившимся изнутри звукам, а потом проворно отступили настолько далеко, как это позволяли ступеньки крыльца.

Задвижка и впрямь дергалась и очень неприятно позвякивала. Потом ей это надоело, и она утихомирилась, зато явственно приподнялся щиток, закрывавший прорезь почтового ящика. В призрачном свете уличного фонаря, исчерченном голыми ветками стоявшей у ворот липы, дети увидели, как в прорези показался, заговорщицки подмигнул им и тут же снова скрылся знакомый золотой глаз. Вместо него показался не менее знакомый золотой клюв, и в тишине раздался осторожный шепот Феникса:

— Вы одни?

— Да это же Феникс! — одновременно прошептали дети с такой радостью и таким облегчением, что их шепот едва не сорвался на крик.

— Тсс! — сказал голос из почтового ящика. — Ваши рабы отправились как следует повеселиться. Задвижка на двери слишком тугая для моего клюва. Обойдите дом сбоку — там есть одно незапертое окно. Не знаю, как называется эта комната, но там еще есть такая полка, где вы храните хлеб.

— Заметано! — воскликнул Сирил.

— Милый Феникс, — добавила Антея, — я бы очень хотела, чтобы ты нас там встретил.

И дети принялись крадучись пробираться к окну кладовой. Оно было расположено на боковой стене здания, в проходе, заблокированном большой зеленой калиткой, на которой имелась охранительная надпись «Служебный вход» и которая, сколько дети себя помнили, была всегда закрыта на замок. Однако, если встать одной ногой на ограду, отделяющую ваше крыльцо от крыльца соседей, а другой — на перекладину калитки, то не успеете вы разобраться что к чему, как уже оказываетесь по другую их сторону. По крайней мере, именно такое впечатление сложилось у Сирила с Робертом — а если говорить правду, то почти то же самое испытали и Джейн с Антеей. Одним словом, не прошло и минуты, как дети оказались в узком проходе между двумя соседними домами.

Роберт согнулся пополам, а Сирил взобрался ему на спину, подтянулся и оперся своим затянутым в бриджи коленом о бетонный подоконник. Затем он рванулся и бросился головой вперед в окно, как опытный ныряльщик бросается в воду с высокой кручи. На мгновение его ноги застыли в воздухе, как у того же ныряльщика завязшего в иле по причине мелководья, а затем стали постепенно втягиваться внутрь. Потом в оконном проеме прощально мелькнули квадратные и весьма прилично заляпанные грязью подошвы его ботинок, и он исчез целиком.

— Подержите мне ногу, — сказал Роберт. — Я иду за ним.

— Ну уж нет, — твердо заявила Джейн. — Я не собираюсь оставаться на улице с Антеей. Да еще в такой поздний час. А ну как сейчас что-нибудь выползет из темноты и набросится на нас? Погоди, сейчас Сирил откроет нам заднюю дверь.

Между тем в окне кладовой загорелся свет. Сирил потом клялся и божился, что это газ зажег Феникс — повернул краник клювом и высек искру одним взмахом крыла, — но остальные были склонны полагать, что это сделал он сам, повернув краник рукой и добыв огонь при помощи прозаических спичек, а потом под влиянием момента начисто забыл об этом. Так или иначе, но через минуту Сирил уже открывал заднюю дверь. Когда же она снова была заперта на все замки и задвижки, дети методично обошли весь дом и запалили все газовые рожки, какие только могли найти. Их почему-то никак не могла покинуть уверенность в том, что именно в такой вот темный и промозглый зимний вечер нужно в любой момент ожидать появления взломщика. А, как известно, ничто так не помогает перебороть страх перед взломщиками (и, кстати, перед многим другим), как яркий свет газовых рожков.

Когда же с этим приятным занятием было покончено, дети окончательно убедились в том, что Феникс не ошибался насчет Элизы с кухаркой и что в доме действительно не было никого, кроме четверых детей, Феникса, ковра и неисчислимого полчища черных тараканов, проживавших в сервантах, что стояли в детской по обеим сторонам камина. Последние, между прочим, сильно обрадовались тому, что дети наконец вернулись домой. Радость их неизмеримо возросла, когда Антея затопила камин, но, как обычно, на все их отчаянные попытки познакомиться дети отвечали холодным презрением.

Интересно, доводилось ли вам когда-нибудь разводить огонь в камине? Я говорю не о том, чтобы зажечь спичку и поднести ее к бумаге, когда все уже приготовлено другими, — нет, случалось ли вам сложить уголь и растопку по всем правилам, а уж потом забавляться со спичками? Если не случалось, то я сейчас расскажу вам, как это делала Антея, и потом, когда вас по какой-нибудь причине заставят срочно протопить камин, вам останется только вспомнить приведенные ниже строки. Сначала она выгребла из поддувала всю золу, которая накопилась там за последнюю неделю — ленивая Элиза вечно не успевала делать этого, хотя у нее было предостаточно времени. При этом Антея сбила до крови костяшки на правой руке. Затем она любовно отобрала из кучи золы самые большие и красивые угольки и положила их на дно решетки. Затем она взяла большой кусок старой газеты (для растопки камина ни в коем случае нельзя пользоваться свежими газетами — они плохо горят, да и родители почему-то всегда протестуют против этого) и разорвала его на четыре равные части. Каждую из этих частей она скатала в неплотные шарики и положила на угольки. Затем она взяла охапку дров и содрала с одного полешка кору. В эту кору она воткнула щепочки и уложила получившегося обоюдоколючего ежа на бумагу, сверху накрыв дровами, так что одни концы щепочек упирались в бумагу, а другие — в поленья. При этом она слегка порезала палец и от ее инстинктивного рывка пара щепочек вылетела из камина и едва вышибла ей оба глаза. Затем она обложила всю эту живописную конструкцию отборными кусками угля, особенно следя за тем, чтобы вместе с ними не попало ни крошки угольной пыли. Последнее ей в полной мере удалось — вся угольная пыль осела у нее на руках и лице. Затем она подожгла бумажные шарики и, дождавшись, когда из камина донесется приятное потрескивание занимавшихся поленьев, пошла умываться под кухонным краном. Замечу сразу, что умываться ей пришлось долго и тщательно.

Кнечно, вам вовсе не обязательно сбивать до крови костяшки на руках, обрезать пальцы и перемазываться с ног до головы антрацитовой пылью, но в остальном это вполне подходящий способ разводить камин в зимние лондонские вечера. В деревне камины разводятся совсем по другому, и делается это гораздо интереснее, но, с другой стороны, там гораздо труднее вымыться под кухонным краном ввиду полного отсутствия такового.

Пока Антея увеселеляла бедных малюток-тараканов, устраивая им светлую жизнь, Джейн была занята таким нелегким и хлопотливым делом, как накрывание на стол. Время чая давно миновало, и потому у нее вышло нечто среднее между завтраком на траве и праздничным обедом. Хотя и без чая не обошлось — разведенный Антеей огонь так весело и соблазнительно потрескивал в камине, что чайник, казалось, совершенно самостоятельно выпрыгнул из кухни и устроился посреди его ласковых язычков. Вскоре чай был готов, но детям не удалось найти ни капли молока, так что взамен им пришлось удовольствоваться четырьмя лишними кусками сахара на каждого. Что же касается закусок, то тут, напротив, царило невиданное изобилие. Мальчики произвели самое тщательное расследование и обнаружили в кладовой порядочный кусок холодного языка, здоровенный ломоть хлеба, несметное количество масла с сыром, а также половинку отличнейшего пудинга — такого пудинга можно отведать только тогда, когда слуги считают, что вас нет дома. А в кухонном шкафу выявился кусок рождественского торта, банка земляничного джема и около фунта засахаренной фруктовой смеси с кусочками рассыпчатого мармелада, затаившимися внутри каждой лимонной, апельсиновой и мандариновой дольки.

Одним словом, получился, как удачно выразилась Джейн, «самый настоящий арабский банкет».

Феникс примостился на спинке робертова стула и с подчеркнутым вниманием выслушал все, что дети могли рассказать ему о своем визите в Линдхерст. Дети же, в свою очередь, с подчеркнутым безразличием (но изо всех сил) наглаживали ногами ковер, до которого, к счастью, могла дотянуться, не падая при этом со стула, даже коротконогоая Джейн.

— Можете не ждать сегодня своих рабов, — сказал Феникс, когда дети закончили свой рассказ (и едва не протерли ковер до дыр). — Они нашли себе приют у тетки кухаркиной мачехи, которая, как я понял, сегодня устраивает вечеринку в честь девяностолетнего юбилея матушки двоюродной сестры кузена ее мужа.

— Сдается мне, что, сколько бы там всяческих престарелых родственников у них ни было, они все равно не имели права оставлять дом на ночь без разрешения, — сказала Антея. — Ну да ладно, нам нужно вымыть посуду.

— Вообще-то, мне все равно, отпросились они или нет, — твердо заявил Сирил, — но вот мыть за них посуду я не буду, хоть убейте! Конечно, мы ее соберем и отнесем на кухню — но и только. Потом я предлагаю отправиться куда-нибудь на ковре. Не часто у нас выпадает случай вырваться из дому на всю ночь. Мы могли бы прямо сейчас полететь на ту сторону экватора и… как это?.. понежиться посреди буйной тропической растительности и полюбоваться восходом солнца над великим Тихим океаном.

— Точно! — подхватил Роберт. — Я всегда хотел увидеть собственными глазами Южный Крест и тропические звезды — они там величиной с кулак, между прочим.

— Только не это! — очень решительно сказала Антея. — Я так не могу. Я просто уверена, что мама никогда бы не позволила нам бросить дом на произвол судьбы, а одна я здесь оставаться не намерена.

— Я останусь с тобой, — сказала самоотверженная Джейн.

— Не сомневаюсь в этом, — поблагодарила Антея. — Но, знаешь, даже и с тобой мне будет как-то не по себе.

— Ты же знаешь, — обратился Сирил к Антее самым любезным и дружелюбным тоном, на какой только был способен в данную минуту, — что я никогда не буду делать то, что тебе кажется неправильным, но…

Тут он замолчал, но вы же знаете, как много иногда можно сказать молчанием.

— Не понимаю, почему… — начал было Роберт, но Антея прервала его:

— Да нет же, тут все по-дркгому! Сам знаешь, иногда тебе только кажется, что ты делаешь что-то не то, а иногда ты в этом уверен. Так вот, сейчас я в этом уверена.

Феникс ласково посмотрел на нее своими золотыми глазами и с улыбкой произнес:

— Если ты считаешь, что и впрямь уверена, то и делу конец. А твои благородные братья никогда не оставят тебя одну.

— Конечно, нет! — поспешно (пожалуй, слишком поспешно) выпалил Сирил. Роберт заверил Антею в том же самом.

— Лично я всегда готов вам помочь, чем могу, — продолжал Феникс. — А потому я, пожалуй, отправлюсь в этот раз один — неважно, с помощью ковра или моих не менее надежных крыльев — и принесу вам все, чем вы только не пожелаете скрасить сегодняшний вечер. Чтобы не тратить время даром, я полечу, пока вы будете прибираться. — Он немного помедлил, а затем добавил задумчивым тоном: — Кстати, какая разница между «прибираться» и «убираться»? Ведь, насколько я понимаю, это означает одно и то же.

— Что может быть проще? — сказала Антея. — Когда мы прибираемся, мы чистим ковер, собираем игрушки, чиним карандаши, повязываем куклам ленточки — словом, делаем кучу полезных вещей. А когда слуги убираются, то они делают это на всю ночь, и в результате нас бывает некому встретить, когда мы приезжаем из Линдхерста.

— По мне, так лучше бы они убирались навсегда, — проворчал Сирил.

— Впрочем, все это одни пустые разговоры, — спохватился Феникс. — Ну же, решайте скорее, что мне вам принести! Имейте в виду, что я могу принести все что угодно.

Естественно, они так ничего и не решили. Предложений было много — деревянная лошадка, позолоченные индийские шахматы, соплеменный им слон, велосипед, автомобиль, книжки с картинками, музыкальные инструменты и масса всего прочего. Но, как выяснилось, любой музыкальный инструмент может по-настоящему заинтересовать только музыканта, да и то, если он еще не научился играть на нем, как следует. Книги же не располагают к совместным игрищам, а на велосипеде нельзя кататься иначе, как на улице (то же самое касается слонов и автомобилей). Только двое могут одновременно играть одним набором позолоченных шахмат (да и вообще, они скорее напоминают уроки в школе, чем игру), и только один ездок может зараз оседлать деревянную лошадку. В тот момент, когда дискуссия уже готова была перерасти в самую настоящую свару, Феникс вдруг раправил крылья, перелетел на ковер и оттуда обратился к детям со следующими словами:

— Ковер сказал мне, что он не прочь слетать на свою древнюю родину (если вы, конечно, не возражаете) и посетить могилу своего давно покойного родителя-ткацкого станка. Он обещает вернуться через час с грузом восхитительного, нежнейшего и драгоценнейшего товара, которым его родная страна прославилась на весь мир.

— А что это за страна?

— Как раз этого я и не понял. Однако, учитывая то, что время проходит даром, что вы никак не можете придумать что-нибудь толковое и что посуда до сих пор не перебита… то есть, я хотел сказать «не перемыта»…

— Понятно! — сказал Роберт. — Я голосую «за». По крайней мере, весь этот базар прекратится. И не забывайте, сюрпризы — это тоже здорово! А вдруг это турецкий ковер? Тогда он вполне может принести нам турецкого чаю.

— Или турецкого табаку, — откликнулся Сирил.