— Ага, — подхватила Антея, — а еще мы можем попасть в какой-нибудь немецкий город, где на продуваемом всеми ветрами чердаке страдает бедная, голодная и больная детка-малютка…

— У нас нет ни одного немецкого пенни, — прервал ее Сирил, — а потому твой план не проходит. Нет уж, что до меня, так я бы желал оказаться на войне и раздобыть для нашего главного генерала какие-нибудь страшно секретные сведения. И чтобы за это он сделал меня лейтенантом или разведчиком — или на худой конец гусаром.

После того как убрали со стола и Антея хорошенько промела ковер, все четверо чинно расселись на мягком ворсе и в один голос принялись звать Феникса. Его решили взять специально для того, чтобы он полюбовался на добрые и милосердные дела, которыми они собирались отметить наступающее Рождество.

Феникс не замедлил появиться, и когда улеглась последняя суматоха, Антея загадала желание.

Потом все быстро зажмурились, чтобы лишний раз не видеть, как весь мир у них перед глазами перевернется вверх тормашками.

Когда через некоторое время дети открыли глаза, они по-прежнему сидели на ковре, а ковер по-прежнему лежал на своем месте посреди детской комнаты их камдентаунского дома.

— Эге! — сказал Сирил. — Это еще что за шуточки?

— Может быть, он поизносился? То есть, я хочу сказать, перестал быть волшебным? — озабоченно спросил Роберт Феникса.

— Ни в коем случае! — заверил его Феникс. — Ну-ка, напомните мне, что это вы там загадали?..

— Ой, я, кажется, уже догадался! — произнес Роберт с глубоким омерзением в голосе. — Он хочет, чтобы мы вели себя, как все эти пай-мальчики и пай-девочки из воскресных журналов. Помните, как там кончаются сказки? Ничего себе, удружил!

— Ага, так он хочет сказать, что мы можем делать добрые и милосердные дела, прямо не выходя из дома? Хочет, чтобы мы таскали уголь кухарке и шили одежду для голопузых дикарей? Не знаю как вы, а я пас. И надо же только додуматься до такого, да еще в последний день! Слушай меня внимательно! — твердым и решительным голосом обратился Сирил к ковру. — Мы желаем отправиться в какое-нибудь захватывающее и потрясающее место. Мы не желаем делать добрые дела здесь, слышишь? Где-нибудь в другом месте, но только не здесь. Ну, а теперь, поехали! — И он взмахнул рукой.

Послушный ковер немедленно рванул с места, и в следующую секунду четверо детей и одна птица уже изо всех сил старались распутать клубок из своих рук, ног, крыльев и когтей, образовавшийся в результате стремительного приземления на какую-то ровную и твердую поверхность. Эта задача немало осложнялась тем, что вокруг царила кромешная тьма.

— Все на месте? — раздался наконец голос запыхавшейся Антеи. Остальные уверили ее, что они на месте, только вот неизвестно, на каком.

— Где же это мы? Ох, как здесь сыро и холодно! Черт, я, кажется, залез рукой в лужу!

— У кого-нибудь есть спички? — безнадежно спросила Антея. Она была почему-то уверена, что на этот раз спичек ни у кого не было.

И в этот момент Роберт, растянув губы в торжествующей ухмылке (которую по причине темноты все равно никто не заметил, так что он зря старался), вытащил из кармана спичечный коробок, чиркнул спичкой и зажег свечу — две свечи, если быть предельно точной. Внезапная вспышка света заставила всех и каждого невольно закрыть глаза и открыть рот, что вполне сошло за выражение восторга.

— Отличная работа, Бобс! — заверещали сестрички, хлопая в ладоши, и даже Сирил, вечно пекущийся о том, чтобы его младший братец не зазнался, не смог на этот раз удержаться от похвал.

— Я постоянно ношу их при себе с того самого дня, как мы все чуть не пропали в этой дурацкой одинокой башне, — скромно заметил Роберт, ковыряя носком ботинка земляной пол. — Я так и знал, что когда-нибудь они нам понадобятся. Я вам ничего о них не говорил, чтобы было волнительнее. Правда ведь, вы чуток поволновались?

— Подумаешь! — презрительно сказал Сирил. — Да я нашел их у тебя в кармане на следующий же день — вообще-то, я искал свой нож, который ты, кстати, до сих пор так и не отдал, — но подумал, что ты утащил их у кухарки для того, чтобы запаливать китайские фонарики или читать в постели.

— Слушай, Бобс, — прервала его Антея, — а ты, часом, не знаешь, куда мы попали? Клянусь, все это очень похоже на подземный ход, и… ой, смотрите! Да тут кругом полно мешков с золотом!

К тому времени глаза всех присутствующих, включая фениксовы, уже достаточно попривыкли к яркому освещению, и потому ни у кого не нашлось повода отрицать очевидное.

— Больно уж это неподходящее место для того, чтобы делать добро, — с сомнением в голосе сказала Джейн. — Да и кому оно тут может понадобиться — ведь кругом ни души?

— Не торопись с выводами! — наставительно изрек Сирил. — А что если вон там, за поворотом, мы найдем закованного в цепи узника, что томится в этом подземелье уже много-много лет? Его можно будет немедленно усадить на ковер и передать в руки безутешных друзей. Чем тебе не доброе дело?

— Доброе-то оно доброе, — сказал Роберт, поднимаясь на ноги и поднимая свечу высоко над головой, чтобы лучше видеть, — но уж если говорить об узнике, то скорее всего мы найдем его иссушенные кости. Их, кстати, тоже можно передать друзьям, а уж те закопают их со всеми подобающими почестями. Про такие добрые дела постоянно пишут в книжках — хотя, честно сказать, желал бы я знать, кому может быть какой-нибудь прок от старых костей!

— Ой, лучше не надо! — сказала Джейн.

— Кажется, я знаю, где мы с вами найдем подходящие кости, — продолжал Роберт. — Видите вон там, дальше по тоннелю, темную арку? Клянусь, как раз в ней-то…

— Если ты сейчас же не прекратишь, — решительно заявила Джейн, — я сначала завизжу, а потом грохнусь в обморок — вот увидишь!

— Я тоже, — быстро добавила Антея.

Роберт относился к тому типу людей, которые очень не любят, когда кто-нибудь прерывает полет их фантазии.

— Правильно говорят, что из девчонок никогда не получаются великие писатели, — горько заметил он. — Все вы любите помечтать о темницах, цепях и изъеденных плесенью костях, а как доходит до дела…

Джейн широко разинула рот, но прежде чем она сообразила, какой вопль имеют обыкновение издавать люди, собирающиеся упасть в обморок, в полутьме подземелья прозвенел металлический (точнее, золотой) голос Феникса.

— Успокойтесь! — отчеканил он. — Здесь нет никаких костей — разве только те, из которых составлены ваши маленькие глупые скелеты, но они так обильно поросли плотью, что лишь какой-нибудь великий анатом сможет догадаться, что они у вас вообще имеются. И вообще, мне показалось, что вы пригласили меня посмотреть, как вы будете делать добрые и милосердные дела, а вы вместо этого устроили этот бесполезный разговор о костях.

— Но мы же не можем делать добрые дела прямо здесь, — мрачно произнес Роберт.

— Конечно, нет! — язвительно отвечала птица. — Единственное, что мы можем здесь делать, так это пугать до полусмерти своих младших сестренок.

— Ничего он меня не пугал! И, кстати, я не такая уж маленькая! — воскликнула неблагодарная Джейн.

Роберт промолчал. Наконец Сирил предложил забрать деньги и убраться восвояси.

— От этого поступка никому не будет пользы, кроме нас самих, — сказала Антея. — И, уж если говорить начистоту, то прикарманивание чужих денег вообще нельзя назвать добрым делом, с какой стороны ни посмотри!

— Но мы же истратим их на нужды бедняков и престарелых! — возразил Сирил.

— Все равно это не оправдание воровству! — стойко защищалась Антея.

Теперь уже все четверо были на ногах, и по крайней мере двое вовсю размахивали руками.

— Вот уж не знаю! — горячился Сирил. — Воровство — это когда ты крадешь вещи, которые кому-нибудь да принадлежат, а где тут этот «кто-нибудь»?!

— Но ведь…

— Прекрасно! — не скрывая издевки, вмешался Роберт. — Валяйте, торчите здесь целый день и ругайтесь, пока свечи не прогорели! Уверен, вам ужасно понравится, когда вокруг снова станет темно, и вы своего носа не сможете увидеть — не говоря уже о костях.

— Тогда давайте выбираться отсюда! — сказала Антея. — Мы можем доспорить и по дороге.

Они скатали ковер и направились вглубь тоннеля. Однако, когда они достигли того места, где тоннел выходил в одинокую (и, как вы уже убедились в одной из предыдущих глав, коварную) башню, путь им преградил непонятного происхождения огромный валун, который, несмотря на все усилия, им не удалось сдвинуть с места.

— Ну что? — сказал Роберт. — Ваши душеньки довольны?

— У каждой палки два конца, — мягко произнес Феникс. — Даже если эта палка называется «потайным ходом».

Детям не оставалось ничего иного, как развернуться и пойти назад, причем Роберт, в наказание за то, что начал дурацкие разговоры о костях, был принужден идти впереди со свечой в руках. Сирил замыкал шествие с ковром на спине.

— Из-за тебя я теперь не могу выбросить эти ужасные кости из головы! — пожаловалась Джейн Роберту, когда они прошли с десяток метров.

— Дурочка, они же там у тебя с самого рождения! Причем у тебя их там гораздо больше, чем мозгов, — утешил ее заботливый братец.

Тоннель оказался на редкость длинным и исполненным всяческих арок, ступеней, поворотов и темных закутков, мимо которых девочки наотрез отказывались проходить. Закончился он длинной, уводившей куда-то вверх лестницей. Роберт смело зашагал по ступеням.

Внезапно он резво отпрыгнул назад, попутно наступив на ногу следовавшей за ним Джейн. Все в один голос закричали:

— Ой! Что там такое?!

— Да ничего! — сказал Роберт, издав несколько театральных стонов. — Просто я едва не расплющил себе голову, а так все в порядке. Не переживайте, я ведь только и мечтал об этом. Проклятая лестница упирается прямо в потолок, а потолок-то каменный! Ну скажите, разве можно заставлять человека совершать добрые и милосердные дела в подземельях, где лестницы упираются прямо в потолок?

— Вообще-то, лестницы очень редко строятся для того, чтобы о них разбивали себе лбы всевозможные достойные юноши, — сказал Феникс. — Там должен быть лаз. Нужно просто навалиться посильнее.

— Спасибо, я уже поопробовал! — обиженно ответил Роберт, все еще потирая ушибленное место.

В следующий момент Сирил проскочил мимо него и изо всех сил навалился на каменное перекрытие. Естественно, массивный камень и не думал подаваться.

— Если это и впрямь люк, то… — пробормотал Сирил и принялся шарить покамню руками. — Ура, я нашел задвижку! Вот только… уф-ф!.. она не двигается.

По счастливой (и по сей день непроясненной) случайности в кармане у Сирила нашлась масленка от папиного велосипеда. Он положил ковер у подножия лестницы, а сам улегся на верхнюю ступеньку и, упершись ногами в своих юных родственников, принялся смазывать задвижку до тех пор, пока здоровенные куски ржавчины, обильно смоченные маслом, не стали падать ему на лицо. Один кусок даже угодил ему в рот, который, по причине немалого напряжения, с каким ему удавалось удерживаться в столь неудобной позе, был как назло открыт. Тогда он еще раз подергал задвижку, но она по-прежнему оставалась непоколебимой. Сдаваться Сирил не собирался. Он прикрепил к ручке задвижки свой носовой платок (тот самый, который утром изрядно полакомился горячим жиром и желатином), а к нему привязал платок Роберта. Тут-то ему и пригодилось умение завязывать морские узлы — настоящие морские узлы, которые, сколько их не тяни, не развязываются, а только становятся туже. Да, морские узлы — это вам не какие-нибудь детсадовские «бантики», которые развязываются, стоит вам неосторожно кашлянуть. Так вот, после того, как Сирил связал платки замечательным морским узлом, они с Робертом вцепились во вновь образовавшийся канат (по-морскому, кажется, «конец») и принялись изо всех сил тянуть. Девочки, обняв своих братьев за пояс, последовали их примеру, и вдруг, когда уже близок был момент отчаяния, коварная задвижка подалась, и четверо канатоборцев полетели вниз по лестнице, едва не задавив по дороге Феникса, который спасся только тем, что поднялся в воздух, едва лишь дети как следует подналегли на платки.

Никто особо не пострадал, ибо лежавший внизу ковер затормозил падение. На этот раз усилия мальчиков увенчались успехом — они почувствовали, как каменная крышка люка шевелится под напором их могучих плеч. Наконец она подалась, и сверху на головы детей обрушилась волна серой пыли.

— А теперь, — закричал Роберт, забывая о своей головной боли, — навалимся все вместе! Раз, два, три!

Дверца потихоньку пошла вверх, поскрипывая заржавелыми петлями. Над головами у детей начал вырисовываться правильный овал ослепительно яркого солнечного света. И вдруг дверца совершенно свободно откинулась назад и замерла в стоячем положении, по всей видимости наткнувшись на какое-то невидимоу снизу опору. Один за другим дети быстро выбрались наружу. Они очутились в маленьком домике с мощенным булыжником полом. Там было настолько тесно, что, дождавшись, когда из зияющих недр подземелья вынырнул Феникс, они тут же захлопнули каменную дверцу, бесследно, как и подобает настоящему потайному люку, скрывшему под собой всякое напоминание о тоннеле.

Пожалуй, если я попытаюсь описать вам, насколько грязны и чумазы были наши искатели приключений, вы мне просто не поверите. К счастью, единственными, кто мог их видеть в тот момент, были они сами. Крохотный домик, в котором они вылупились из подземной норы, оказался деревенской часовенкой, притулившейся на краю дороги, что вилась по желтым осенним полям в направлении одинокой башни. Повсюду простирались сады и пашни, но первые были пусты и неухожены, а вторые — изрыты глубокими коричневыми морщинами. Немного поодаль виднелось несколько маленьких хижин, окруженных рощицами фруктовых деревьев. Часовня же представляла собой нечто вроде навеса без передней стены — как сказал Феникс, это было место, где утомленный прохожий мог остановиться на привал и поразмыслить о спасении своей души. На внутренней стене можно было разглядеть фигурку святого, которая некогда сияла на солнце всеми цветами радуги, а ныне, изрядно настрадавшись от времени и непогоды, потемнела, облупилась и сильно напоминала привидение. Имевшаяся под ней надпись гласила: «St. Jean e Luz. Priez pour nous».[1] Это было довольно печальное место, очень пустынное и заброшенное, но Антея подумала, что, как бы там ни было, одинокому страннику наверняка было приятно оказаться здесь, вдали от суеты и треволнений внешнего мира, и провести несколько спокойных минут в раздумьях о спасении своей души. Мысль о святом Жане де Люсе, который в свое время, без сомнения, был очень добр и милосерден, снова заставила Антею изо всех сил возжелать добрых и милосердных дел.

— Ты не знаешь, — обратилась она к Фениксу, — что это за доброе и милосердное дело, из-за которого ковер перенес нас сюда?

— Насколько я понимаю, — сказал Сирил, — нам следует найти владельца спрятанного сокровища и рассказать ему о нем.

— И что же, взять и отдать ему все до последнего? — изумилась Джейн.

— Конечно. Но вот только кто же этот самый владелец?

— На вашем месте я бы зашел в первый попавшийся дом и выяснил, кто является владельцем заброшенного замка, — посоветовала золотая птица.

Идея всем пришлась по душе.

Очистившись, насколько это было возможно, от пыли и грязи, они зашагали по дороге. Вскоре им повстречался крошечный родничок, пробивавшийся из склона холма и стекавший в грубо отесанную каменную выемку, окруженную до такой степени пыльными зарослями листовика, что их с большим трудом можно было назвать зелеными. Здесь дети начисто отмыли себе лица и ладони, вытерев их носовыми платками, которые, как всегда в таких случаях, показались им чересчур маленькими. Что же до Роберта с Сирилом, то их платки едва было не вернули их в прежнее допомывочное состояние. Однако, несмотря на эти маленькие казусы, вся компания стала выглядеть гораздо чище, чем до того.

«Первым попавшимся домом» суждено было стать небольшому белому коттеджу с зелеными ставнями и красной черепичной крышей. Вокруг дома был разбит маленький, но очень аккуратненький садик, а сквозь него к дому была проложена прямая, как стрела, дорожка, по обеим сторонам которой стояли огромные каменные вазы для цветов — вот только никаких цветов в это время года уже давно не было.

С одной стороны к дому примыкала широкая веранда с деревянными подпорками и решетчатыми панелями, плотно занавешанными ковром из виноградных лоз. Она была гораздо шире, чем наши английские веранды, и Антее вдруг подумалось о том, какое неизбывное очарование таила она в себе, когда меж изумрудных листьев винограда выглядывали налитые золотом грозди. Теперь же ее обвивали одни бурые стебли да желтые побеги с несколькими случайно застрявшими в ней сморщенными листьями.

Дети подошли к парадному входу. Крыльцо венчала узкая зеленая дверь с выступавшей наружу ручкой дверного звонка. Грубая проволока напрямую связывала ручку с вопиющей ржавости звонком, безвольно свисавшим из-под крыши. Сирил решительно позвонил, и не успело еще у них над головами замереть картонное звяканье, каким подозрительная конструкция возвестила о приходе гостей, как всех одновременно посетила одна и та же ужасная мысль. Сирил решился высказать ее вслух.

— Вот черт! — ругнулся он. — Мы же не знаем ни слова по-французски!

Как раз в этот момент дверь отворилась и на пороге возникла очень высокая и худая женщина с редкими локонами, по цвету напоминавшими бледно-коричневую бумагу или дубовую стружку. Она была одета в отвратительного мышиного цвета платье и подпоясана белым шелковым фартуком. Глаза у нее были маленькие, серые и совсем-совсем некрасивые. Вдобавок, они были окружены красными ободками, какие имеют обыкновение возникать у людей, которые недавно плакали.

Она обратилась к детям на языке, который они безошибочно определили как иностранный. Ее быстрая фраза заканчивалась чем-то весьма напоминавшим вопрос. Естественно, никто даже и не попытался ответить на него.

— Что она говорит? — сказал Роберт, беспокойно заглядывая за отворот своей норфолкской куртки, где в данный момент гнездился Феникс. Но прежде, чем Феникс успел ответить, бледно-коричневая женщина всплеснула руками, и ее лицо осветилось самой очаровательной улыбкой, какую детям только доводилось видеть в жизни.

— Так вы… Так вы пр-р-р-р-р-рибыли из Англии! — воскликнула она. — Я люблю Англию сильно так! Mais entrez — entrez onc tous. То есть, я имела сказать, заходите же — все-все заходите. Только не забудьте ноги о ковер вытрать.

И она указала на дверной коврик.

— Мы только хотели спросить…

— Я отвечу вам все, что вы желаете спросить, — сказала леди. — Заходите только!

Делать было нечего — дети прошли в дом, тщательно вытерев ноги о половичок и надежно запрятав свой бесценный ковер в самом дальнем углу веранды.

— Самые счастливые дни в моей жизни, — говорила леди, закрывая за ними дверь, — имели место быть в Англии. С тех пор утекло немало лет, но я английской речи не слыхала больше. О, ваши голоса чудесные отвергают в прошлое меня!

Столь сердечный прием немного ошеломил детей, и особенно мальчиков, которые, взглянув сначала на изумительной чистоты красно-белый паркет холла, а потом — на натертые до солнечного блеска доски гостиной, вдруг почувствовали, что ботинки у них на ногах стали вдвое больше и тяжелее.

В камине очень ярко, очень весело и очень микроскопично полыхал деревянный домик, аккуратно сложенный из крохотных поленцев непонятной природы. Вдоль окленных выцветшими обоями стен были развешаны портреты каких-то непонятных леди и джентльменов в овальных рамах. На каминной доске наличествовали призрачные серебряные подсвечники. Посреди комнаты стоял утонченный до степени полного исчезновения стол, окруженный такими же полупрозрачными креслами. Словом, помещение было на редкость пустоватым, но, как это часто бывает в иностранных домах, эта пустоватость воспринималась чуть ли не как предмет роскоши.

К столу было придвинуто столь ненадежного вида кресло, что даже его высокая спинка не внушала уверенности в безопасности установленного на нем табурета, на котором, в свою очередь, был кое-как пристроен вызывающе иностранного вида младенец. Так вот, на этом младенце был черный бархатный камзольчик и плоеный кружевной воротничок — из тех, что Роберт не решился бы надеть под страхом немедленной и жестокой смерти. Хотя, с другой стороны, Роберт этому мальчишке, наверное, в отцы годился.

— Ох, ну и красотища! — воскликнули дети в один голос.

К сожалению, я вынуждена заметить, что они имели в виду вовсе не французского младенца с его короткими бархатными штанишками и идентичного вида волосами. Они имели в виду маленькую, скорее даже малюсенькую, рождественскую елочку — это ярко-зеленое чудо стояло в ярко-красном цветочном горшке и было сплошь увешано ярко-разноцветными игрушками, по большей части вырезанными из фольги и папиросной бумаги. Имелись на ней и свечки, больше похожие на спички, но они еще не горели.

— О, да! Правда, она жантильная? Чудесная, то есть? — сказала леди. — А теперь садитесь, и мы ее воспалим.

Дети уселись рядком у стены, ерзая в неудобных креслицах, а хозяйка взяла длинный и тонкий вощеный фитиль, запалила его от камина, задернула шторы на окнах и принялась одну за другой зажигать рождественские свечи. Когда вспыхнула последняя свеча, маленький французский мальчик внезапно закричал: «Bravo, ma tante! Oh, que c'est genteel!»,[2] и английские дети, уловив общий смысл фразы, бурно поддержали его старым добрым «Ура!».

А затем, после непродолжительной возни за отворотом робертового «норфолка», в комнате появился блистательный Феникс. Он расправил свои золотые крылья, перемахнул на верхушку рождественской елки и гордо уселся там.

— Ай! Ловите его же! — закричала хозяйка. — Он обожжет себя — ваш жантильный паппагайчик!

— Не обожжет, — сказал Роберт. — Уверяю вас.

Маленький французский мальчик радостно захлопал в свои чистенькие и аккуратненькие ладошки, но добрая леди так беспокоилась за Феникса, что тот в конце концов перепорхнул с елки на стол и принялся важно расхаживать по его полированной ореховой столешнице.

— Он, конечно, говорит? — спросила хозяйка.

— Parfaitement, madame![3] — отвечал ей Феникс на изысканном французском.

— О, мой миленький паппагайчик! — сказала добрая леди. — А что еще говорить может он?

На этот раз Феникс обратился к ней на совершенном английском языке. Вот что он сказал:

— Почему вы так печальны накануне светлого Рождества?