Помоги проекту - поделись книгой:
Мне глубоко антипатична Надежда Савченко, но когда мы с «друзьями» из Кремля тем апрелем пили чай и они спросили: «Почему ты не веришь, что ее дело верно расследуют? Ведь все доказано уже!» – я сказал: «Там, в вашем деле, дыры!» Если бы уголовное дело меня убедило, что она совершила приписываемые ей преступления, я бы слова не сказал. Но я исследовал дело и понял, что она невиновна.
У меня одинаковая позиция ко всем. Да, это непривычно. Потому что у нас общество, к сожалению, поделилось на своих и чужих. Своих и чужих политиков, журналистов, хорошо, что на своих и чужих врачей еще не поделилось, а то одного положат оперировать, а другой пусть подыхает. После Крыма общество, на мой взгляд, просто отравлено радикализмом. Люди перестали друг друга слушать, перестали разговаривать. Нам на радиостанцию женщина прислала письмо о том, что мать ее прокляла за позицию по Крыму! Внимание, на дворе – XXI век! Так вот, я не хочу играть в эту игру, когда ради хорошей цели можно чуть-чуть прикрыть глаза на какие-то вещи. Или делать обвинения на основании тех документов, которых ты не видел. Как ты вообще можешь говорить, если ты не видел? Поэтому я опубликовал факт, ну и пошли дальше, так нет, обиделись, как дети.
Я считаю, что расследование поведения взрослых детей известных людей оправданно, если эти дети имеют отношение к действиям своих родителей, то есть когда речь идет о коррупции или подозрении в коррупции. Вот, например, никакого сомнения нет, что расследование деятельности детей прокурора Чайки – оно было просто необходимо, потому что они получали и получают контракты и бюджетные деньги благодаря своему отцу, скорей всего. И, конечно, здесь мы видим семейственность. И здесь расследование, вторгающееся в личную, в семейную жизнь, вполне допустимо и даже необходимо.
Нет, конечно, есть пресса специальная, есть программа «Пусть говорят», есть канал Life News, который расследует личную жизнь: как они бьют своих жен, как они разводятся – но это просто расследования… другого типа, что ли. Мы другими расследованиями занимаемся.
И когда мне заявляют, что я кем-то куплен, меня это совершенно не волнует. Есть факт или нет – вот что меня волнует. Я не буду оправдываться ни перед кем. Когда мне говорят «твой Навальный» или «твой Шувалов» – да мне все равно, я делаю свою работу. А аудитория «Эха» сама в состоянии сделать выводы. Вот Лимонов нас критикует, а когда ему шили дело, мы вставали за него, говорили, что оно, мягко говоря, высосано из пальца. Может, это кому-то не нравится, но я не встаю на сторону слабого. Я встаю на сторону правды, это звучит пафосно, но именно в этом моя обязанность как журналиста. И если слабый оказывается не прав, то, значит, он не прав!
Я очень позитивно отношусь к расследовательской деятельности Навального. Даже если она не является химически чистым элементом, он поднимает те вопросы, которые больше не поднимает никто. Поэтому все расследования Навального, даже с дырами, где очевидно, что кое-что притянуто за уши, мы публикуем на нашем сайте.
Политика конъюнктурна по определению, а настоящая журналистика такой быть не должна. Вот сегодня в стране, говорят, возобладала левая повестка дня. Против богатых, против частной собственности, мы даже не выясняем, насколько честно была получена эта собственность. А сразу выступаем – против богатых! Нельзя возить элитных собачек на самолете! Секундочку, а можно тогда возить кошечек на «Жигулях»?
Вот тот же Путин всегда очень тонко чувствовал настроения. Он безошибочно играет на том, что волнует массы. Помните историю в Пикалево? Ему все говорили, что не нужно туда ехать. «Не надо ехать на пожар», «Вы ничем не можете помочь», «Там не зальешь деньгами», «Если вы это сделаете, каждая деревня будет выжимать деньги». А он поехал – и выиграл. Если он чувствует, что в обществе вырос запрос на борьбу с коррупцией, то он будет использовать это до 2018 года на сто и двести процентов.
Но журналистика, даже следуя запросу общества, не может себе позволить скатываться в кампанейщину. И даже на фоне «левой повестки дня», даже говоря не просто о богатом человеке, а о чиновнике высокого ранга, мы можем лишь поднимать вопрос о законности. Имеет ли право чиновник на законно приобретенном транспорте возить законно приобретенных кошечек, собачек и попугайчиков? «Левая повестка» по этому вопросу очень проста: а, раз он богатый, нельзя! А почему? Почему богатому Потанину можно, а богатому Шувалову нельзя? Это и есть левая повестка дня.
Но проблема-то не в том, что кто-то летает на самолете, а в том, что люди либеральных взглядов призывают все делить поровну – вот это плохо для страны. Поэтому и нет ни одной либеральной партии. Все по-левому, все против богатых, отнять и поделить! Как большевики после 17-го года сделали «лишенцев», когда бывших богатых лишили всех прав. Вы хотите повтор 17-го года – вы его получите!
Другая любимая тема «левой повестки дня»: все богатые – жулики, которые завладели всем? Давайте смотреть, как они завладели всем. Я вот лично – идиот, не взял ваучер, не поверил – и это мои, только мои проблемы. Хотя я был знаком со всеми, кто был у власти. А другие поверили, и скупали эти ваучеры, и сделали бизнес. Ну так и что они должны сейчас сделать? Раздать свои деньги, распилить на части самолет, подарить Навальному одно крыло, а другое – Сечину? Что вы предлагаете? Вот сейчас все сложилось так, и нам никто не говорит, как выйти из ситуации. Нам говорят только про собачек корги – все стали кинологами! Где сущностная дискуссия? Почему не садимся и не обсуждаем, что 200 семей владеют огромным богатством и как сделать жизнь более справедливой? Нет такой дискуссии, только про собачек рассказывают нам! А в такой дискуссии должна участвовать вся страна.
Я знаю много людей в правящем клане, которые считают, что пора вводить, например, приватизационный налог в бюджет: ребят, вы когда-то давно получили много, у вас это останется, но будьте любезны заплатить налог. Говорят и о прогрессивной шкале налогов, чтобы 13 % осталось только у тех, у кого заработок меньше миллиона в год, а у кого больше, пусть, скажем, платят 20 %. Я лично готов платить 20 %, если и все остальные с таким же доходом будут. Вот что такое перераспределение собственности. И никто не предлагает конфисковать самолет или корги. Но такой дискуссии пока не состоялось, к сожалению.
Убийство Немцова
Память о Борисе Немцове у каждого своя. И если говорить о нем как о подло убитом в спину лидере оппозиции, это память у тех людей, которые принадлежат к этой оппозиции, поддерживают эту оппозицию. Часть из них выйдет на марш – мне не нравится слово «марш», но другого слова найти не могу – в память Бориса Немцова. Думаю, что другая часть людей, которая выйдет на этот марш, представляет не столько оппозицию как какую-то организованную политическую силу, сколько тех, кому неприемлемо то, что в Москве, и не только в Москве, убивают так подло и так демонстративно политика, светлого человека. Они, возможно, даже не разделяют его взглядов или не приемлют какие-то аспекты его поведения. Они не являются его политическими сторонниками – их просто возмущает сам факт подобного убийства.
Другая история – это то, что происходило в суде, и, может быть, это самое важное, для меня во всяком случае. Потому что, я уверен – я слежу за этим с самого начала – в том, что те люди, которые находятся на скамье подсудимых, принимали участие в убийстве Немцова. Но это не вся правда. А правда в том, что люди, которые организовывали и заказывали это убийство, даже не потревожены. И это напоминает дело Анны Политковской. Но у нас есть возможность снова и снова спрашивать Верховного главнокомандующего и президента Российской Федерации, почему это не сделано.
При чем здесь Путин? А при том, что один из людей, которые могли бы знать об организации этого убийства, – Руслан Геремеев, офицер Внутренних войск. Кому, как не главнокомандующему (и его ближайшим подчиненным), следует адресовать вопрос – как это офицер уже три года скрывается от следствия? Как это вообще может быть? И, конечно, это вопрос к президенту, который мы на пресс-конференции всегда задаем. Потому что на самом деле понятно, что те люди, которые сидят на скамье подсудимых, да и то не все, – они максимум исполнители.
Я вообще скажу крамольную вещь. Я хотел бы, чтобы это дело развалилось и чтобы присяжные вынесли приговор «невиновен», и тогда это дело будет возвращено в прокуратуру и Следственный комитет, и тогда Следственный комитет и прокуратура должны будут искать, скажем так, дополнительных виновных.
Именно мой корреспондент на всю страну произнес фамилию Геремеева. Где еще на всю страну произносят эту фамилию? Я же точно понимаю, что Путин ждал от «Эха Москвы» вопрос про Немцова. Его готовят, и он готовится. Можно было по-разному спросить. Но то, что мой парень (и мы с ним это обсуждали) назвал фамилии и Турчака, и Геремеева на всю страну, – это постановка вопроса, обозначение проблемы.
Насколько я знаю, президент, узнав об убийстве Немцова, был в ярости, в бешенстве. И это не задним числом придумали пиарщики. Я уже точно знал об этом на следующий день. Путин немедленно вызвал всех силовых руководителей, ночью подняв их из постелей. Предполагаемых киллеров взяли уже на третьи сутки. Это была очень крутая работа ФСБ и МВД, главного исполнителя взяли в Ингушетии, что не так легко. Его же и отдавать не хотели. Второго взять не успели. Он якобы подорвался на гранате. Пусть будет так. Но это первая история.
А вот – вторая. Надо понимать, что Рамзан Кадыров и та структура, которую он создал, являются опорой и страшилкой президента Путина. Как он может ее тронуть? Я не говорю, что Рамзан отдавал приказ. Но то, что его люди в этом замешаны, и то, что он их защищает, – это ставит большие вопросы. Поэтому я сказал Владимиру Владимировичу, что до тех пор, пока не будут найдены заказчики, мы будем вам много лет публично напоминать о том, что они не найдены. Но, на мой взгляд, надо четко разделять: исполнители – отдельно, организаторы – отдельно, заказчики – тоже отдельно.
Мы обязательно узнаем правду об убийстве Бориса. При Путине ли, но мы ее узнаем. Я бы не стал сравнивать это дело с убийством Кеннеди, где никто ничего достоверно не знает до сих пор. Там история гораздо более запутанная, а здесь более простая. И я знаю, что коллеги работают. Я знаю, что и часть следственной группы, которая считает делом своей профессиональной чести докопаться до истины, продолжает работать.
25 мая 2017 года я выступал на суде – без присяжных: суд хотел понять, «соотносимы ли показания с существом предъявленного обвинения». Я рассказал суду, что последний раз обстоятельно разговаривал с Борисом Немцовым в Израиле весной 2014 года. Он говорил мне, что не хочет возвращаться в Россию из-за того, что опасается, что тут его либо убьют, либо арестуют. Последний раз я видел его за четыре часа до убийства. Он приехал к нам на «Эхо». Мы разговаривали у меня в кабинете. Тогда он сказал, что угрозы из Чечни усилились после того, как он осудил нападение экстремистов на редакцию французского журнала Charlie Hebdo. Борис говорил, что угрожали ему «Кадыров и кадыровцы». Он тогда недоумевал. Он, напомню, подписи в свое время собирал для Ельцина за приостановление войны в Чечне, и остановил ее в итоге. Он говорил: «Ну как же так, я же их спас? Кадырова фактически спас. Его отца…» Я ему: «Так возьми охрану». Немцов ответил, что охрана вряд ли его защитит. Я бы назвал такое поведение легкомысленным. Сам я уже давно хожу с охраной – в мой адрес после убийства Бориса также поступили угрозы из Чечни. Я вообще всегда очень серьезно отношусь к тому, что говорит Рамзан Кадыров. Мне говорили, что опасно приходить и на это судебное заседание. Но мне было важно донести до суда все, что я знаю. Однако рассказать присяжным я так ничего и не смог – судья постановил, что мои показания «несоотносимы с существом предъявленного обвинения».
Мне тоже угрожали. По-разному – например, приезжаю домой, а перед дверью моей квартиры плаха с воткнутым топором стоит – еще и камера на лифт прикреплена, чтобы запечатлеть мою реакцию, и, несмотря на то, что я член Общественного совета МВД, «шутников» так и не нашли, не помогло даже то, что в подъезде ведется видеонаблюдение. Случай, в общем-то, экзотический, и мои высокопоставленные друзья, когда я им про это рассказывал, напрягались, потому что одно дело угрозы по электронной почте или по смс, пакеты, подброшенные на радио (нам белый порошок присылали), – здесь они смеются, но плаха с топором комичной им почему-то не кажется.
На сегодня люди, которые организовывали и заказывали убийство Немцова, даже не потревожены. Но я хочу знать правду. Судебный процесс, судебное расследование должно было хотя бы частично подтвердить наши подозрения. Оно ведь обязано было вестись не для «Кремля», а для нас, для тех, кто хотел знать правду. А тот, кто не хочет ее знать, он и так не знает. Даже если эту правду в режиме нон-стоп будет показывать Первый канал, он и так не будет знать.
Кажется, что власти настойчиво хотят стереть память россиян о Немцове. Появилась даже версия, что Путин мстит покойнику. В нее поверить трудно, но я знаю только, что власти – ни московские, ни федеральные – не хотят увековечивать память о Борисе Немцове в местах его гибели и его проживания. Для них такая табличка была бы ежедневным напоминанием о том, что они ответственны за гибель этого человека. В этом смысле я, вообще, удивляюсь Сергею Семеновичу Собянину. В отличие от Путина, у него не было личных отношений с Немцовым. В этом смысле он, кажется, человек нейтральный. И чем ему или еще кому-то помешала мемориальная табличка на доме, где жил известный человек, установленная в соответствии со всеми законами? По сути, московские власти попустительствуют хулиганам. Вот они свинтили табличку и принесли ее в полицию, а их надо было немедленно скрутить в том отделении. Это порча чужого имущества.
Такое отношение к памяти Бориса Немцова – явная ошибка властей. Мы видим, что в Москве есть места, где на месте убийства стихийно возникают мемориалы, как в случае с гибелью полковника Буданова. Я уж не говорю про Баумана, например, или великого князя Сергея Александровича. Говорят, на месте убийства не надо ставить памятников. А вы помните храм Спаса на Крови на месте убийства Александра II? Не памятник, а храм. Давайте снесем? И ходите тогда в Петропавловский собор, где он похоронен. Чего вы ходите в Спаса на Крови?
Я думаю, что очень правильно сказал Сергей Пархоменко, что сам факт открытия этой таблички не был новостью, а вот срывание таблички – стало. Но мы помним и не дадим забыть ни про Немцова, ни про убийство Бориса Немцова и будем задавать вопросы в первую очередь Путину – и это главное. Табличка – она, конечно, важна для многих людей, но важнее – чтобы были пойманы убийцы и заказчики. И я подвергся суровой критике за то, что утверждал, что присяжные должны были оправдать подозреваемых. Если бы оправдали подозреваемых – тогда дело заново бы открыли. А сейчас осудили – и как бы и все, и закрыли.
В Гамбурге на G-20 во время встречи Лавров-Тиллерсон наш министр иностранных дел упомянул о нежелании Кремля, чтобы переименовали площадь, на которой стоит посольство РФ в Вашингтоне, в площадь Бориса Немцова. Госсекретарь США Тиллерсон с помощью председателя комитета по иностранным делам сената Боба Коркера заблокировал проект этого решения. Однако в январе 2018 года муниципальный совет, несмотря на сопротивление Госдепа, принял положительное решение об этом переименовании.
Глава британского МИДа Борис Джонсон во время своего визита в Москву в декабре 2017 года пришел на место убийства своего тезки. Не на кладбище поехал, а на Большой Москворецкий мост, сказав при этом, что «правосудие должно восторжествовать». Это означает, что оно до сих пор не восторжествовало в понимании публичного политика. И именно поэтому он возложил цветы на место убийства, а не на Троекуровском, где похоронен Борис. Дело не закончено.
Надо помнить и наказать убийц Бориса Немцова. Мы как журналисты будем настаивать на этом, публично задавая вопросы, пусть даже не получая ответов. Ведь вопросы часто раздражают больше, чем ответы.
Навальный
Я называл Саакашвили украинским Навальным, а президент Путин назвал Навального российским Саакашвили. Алексей Навальный по разным причинам сейчас оказался единственным лидером протеста в России.
Подчеркиваю – не лидером политической партии, а именно лидером протеста. И это началось не сегодня. В первый координационный совет оппозиции входили все – от совершенно левого Сергея Удальцова до правых националистов, а также ультралибералов вроде Гарри Каспарова. И Навальный уже тогда очевидно выбивался в лидеры. Уже выборы мэра Москвы 2013 года показали, что он лидер протеста.
Когда Навальный стал представлять собой угрозу, его аккуратно пытались нейтрализовать, исключить из политической жизни. Аккуратно – это значит не применяя физического воздействия. Посадили брата, лишили его самого пассивного избирательного права (я сейчас не беру содержательную часть, дело «Кировлеса», – это смешная история, в том смысле, что она абсолютно пустая). Но Навальный – очень мужественный человек. Я не разделяю многие его политические взгляды, но он реально мужественный человек, это надо признать. Он стоит и борется с огромной системой, с огромной государственной машиной. Это не может не вызывать уважения.
Во власти есть разные точки зрения по поводу того, что надо делать с Алексеем Навальным. Это вопрос о том, кто среди этих людей и как представляет характер этой угрозы для Путина и для правящей команды. Мы помним, что когда верх взяла одна башня Кремля – его арестовали, когда вмешалась другая – отпустили. В Кремле нет единой точки зрения на то, как противодействовать этой угрозе.
Навальный в административной элите – человек «ничейный». В отличие от Ходорковского, который говорит о круглом столе, о соединении с частью команды Путина в случае переходного периода. Навальный является угрозой для административной элиты. Причем угрозой реальной. Он не говорит о соединении с этой элитой, ее прощении – у него гораздо более жесткие идеи: суды, люстрации, отстранения, посадки.
Да, сейчас разоблачения Навального бьют по Медведеву, и конечно же противники премьер-министра используют это в своей борьбе. Но это не значит, что это они создали Навального. Точно так же не Володин придумал реновацию, но использует ее в борьбе со своим политическим соперником – Собяниным.
Выбор мишени в лице Медведева, к слову, верный. Удары по нему, безусловно, дискредитируют конструкцию в целом, и Путина в том числе, поскольку тот не убирает премьера. По самому Путину бить бессмысленно, он «тефлоновый», к нему ничего не пристает. Если завтра объявить, что он ест на ужин христианских младенцев, 86 процентов населения скажут: «Ну и ладно. Может, ему еще принести?» Или не поверят. Или скажут, что это неважно. Поэтому Навальный верно перенес фокус на слабое звено. Но это уже политика, а не революция. Навальный политизирует, систематизирует, структурирует протест в своих политических целях. И играться метафорами и терминами типа «революция», «бунт», «протест» в связи с Навальным бессмысленно. Как-то Владислав Юрьевич Сурков сказал мне, когда мы разговаривали в его кабинете: «Послушай, здесь тебе не лингвистический клуб». И это правильно. Слово «революция» слишком пафосное.
Что мы видим нового у Навального? Возник стихийный протест молодежи. На мой взгляд, он совершенно несравним с протестом 2011–2012 годов, когда на улицу вышли в среднем 40-летние люди, у которых отобрали голос. Молодежи на этот голос «положить», он ей безразличен. Я думаю, что сейчас мы наблюдаем инстинктивную реакцию молодых людей прежде всего на образ жизни, на мракобесную позицию государства и возможные ограничения в Интернете. Надо помнить о том, что молодежь сейчас оказалась в зоне, которой руководят два мракобеса: министр образования и министр культуры. И у власти разорван диалог с молодыми людьми, власть ничего не делает, она их загоняет назад, предлагая жить так, как жили деды.
Я внимательно отсматривал фоторепортажи с открытия штабов Навального. Это молодые люди, которые не боятся. Они приходят, чтобы объявить себя волонтерами протестного движения – зная, что их сфотографируют спецслужбы, что их зафиксируют и занесут в различные черные списки, что к ним придут в институт или в школу.
И Навальный, и Путин – политики. Обратите внимание на историю с бюджетными местами в вузах. Девочка сказала, что количество мест сокращается, а Путин сказал, что нет, количество растет. Навальный говорит, что Путин лжет. Он берет период с 2000 по 2017 год и показывает, что количество бюджетных мест сократилось на 9,7 %. А я могу сказать, что за последние четыре года количество этих мест выросло. Цифры я взял из блога Навального, и он сам их прекрасно знает. 2014 год – 485 тысяч, 2015 год – 521 тысяча, 2016 год – 529 тысяч, и на 2017 год запланировано 530 тысяч.
То есть и Навальный не соврал, и Путин не соврал. Это и есть политика. Каждый передернул. Навальный взял за семнадцать лет, а Путин только за последние четыре года. Кто в итоге соврал? Никто не соврал. Политики, в отличие от журналистов, имеют право передернуть. Я же отношусь к этому философски. И Навального воспринимаю – пока, во всяком случае, – не как политического лидера, а как лидера протеста. Как «Доктора Нет».
Революционность ситуации заключается не в самом Навальном, а в том, что в крупных городах изменилось сознание молодежи, которая почувствовала угрозу своему образу жизни. Думаю, что на коротком этапе это серьезная проблема для власти. Можно вспомнить 1968 год во Франции, где молодежь тоже почувствовала угрозу своему образу жизни и практически уволила с поста президента национального героя Пятой республики генерала де Голля. Де Голль так до своей отставки и не понял, что случилось с французами, продолжая вести политику «как раньше». А пришедший ему на смену Жорж Помпиду начал с открытия центров современного искусства. Старый консерватор, которому было под шестьдесят, он тем не менее начал с наведения мостов с новым поколением! Он почувствовал, «догнал», как теперь говорят, эту необходимость. Бунтующим студентам не стали навязывать деголлевскую изоляционистскую политику, Франция пошла в Европу. И революционная ситуация 1968–1969 годов постепенно сошла на нет, потому что власть дала сигнал: ребята, мы вас слышим, мы для вас не угроза!
Молодые люди хотят всемирности, они не признают границ и ограничений. И сейчас мир предоставляет им эту возможность. А нынешняя российская власть ее закрывает или уменьшает. Вот откуда революционность сознания аполитичной молодежи. Это не про политику, это про образ жизни. Вы мне Интернет, поисковики, Telegram хотите ограничить? Нет, ребята, я с этим не согласен. Я уже привык, это мне принадлежит по праву. Я родился в Telegram’e с гаджетом в руках.
Разве не то же самое делает на Украине Порошенко, перекрывая доступ к «Яндексу» и «ВКонтакте»? Да, то же самое. Потому что украинская элита точно такая же, как и российская, особой разницы между ними нет. Это люди одного поколения, они все из Советского Союза, они действуют методами XX века, отвечая на вызовы века XXI. Они как крестьяне, которые, увидев паровоз, крестились, плевались, разбирали рельсы – потому что это пришел «сатана». Интернет – это тот же паровоз. А люди, которые этого не понимают, кричат: «Это сатана! Он везет террористов». Интернет, конечно, много чего везет, в том числе и террористов. Но не только, поэтому городская образованная благополучная молодежь этого не принимает. И в конце концов украинская молодежь вполне может востребовать очередной Майдан.
Правда, на Украине все обостряется тем, что она ведет оборонительную, отечественную войну. В такой ситуации народ очень многое допускает. Это как после терактов 11 сентября, когда американский народ допустил Патриотический акт, ограничивший его свободы. Тогда американцы поступились свободой, потом шаг за шагом ее отвоевывали у собственного правительства. Вот и Украина сейчас принимает «патриотические акты» – неэффективные и смехотворные. Но других методов и ответов она не знает, потому что ее лидеры такие же, как у нас.
Резкая реакция Навального на выдвижение Ксении Собчак кандидатом на пост президента РФ – она, в общем, правильная. По крайней мере, с его точки зрения. Очевидно, что часть его избирателей она забирает – это политическая борьба. А самая жесткая политическая борьба всегда идет между союзниками. За лидерство в определенной зоне, в определенном электоральном секторе. Мы видим, как Алексей в пух и прах разносит бывших соратников по Координационному совету оппозиции – и с точки зрения будущего он прав. Он выжигает поле. В России очень важно быть лидером. Россия – страна патриархальная. Здесь нужен глава. Один. И поэтому он таким образом выжигает – как и Путин – всех конкурентов на электоральном поле.
Решение не регистрировать Навального кандидатом на пост президента РФ я считал и считаю юридически сомнительным и политически недальновидным. И, цитируя великого Талейрана, отмечу – «Это хуже, чем преступление. Это Ошибка».
Это неправильное токсичное решение было абсолютно политическим. Потому что существовали как юридические аргументы для регистрации, так и юридические аргументы для нерегистрации. Решение, на мой взгляд, принимал лично Путин. Здесь сыграла, конечно, политическая история, и заявление на пресс-конференции Путина о Навальном, названном им «так называемым Саакашвили, который бегает по майданам», политически недальновидно, потому что оно только провоцирует майданы. Хотя я понимаю, что разрешить Алексею проводить кампанию было бы очень болезненно для Путина, включая личные нападки, стало бы мобилизацией всех антипутинских сил.
Выборы мэра Москвы в 2013 году показали, что Алексей Анатольевич пользуется значительной поддержкой избирателей. Решение Европейского суда по правам человека, а затем и Верховного суда РФ показали, что уголовные дела и приговоры против него возбуждены и проведены в судах с большим количеством отклонений от УК и УПК, содержат политические мотивы и вследствие этого должны быть отменены. Любой беспристрастный наблюдатель, не являющийся избирателем Алексея Навального, увидит невооруженным взглядом политическую подоплеку недопуска его к президентской избирательной кампании.
Надо сказать, что меня совершенно не удивил ответ Путина на встрече президента с главными редакторами СМИ в январе 2018 года на вопрос Сергея Яковлева из «Коммерсанта» по поводу его отношения к Алексею Навальному. Просто Владимир Владимирович впервые настолько публично сказал, что считает Навального иностранным агентом. Госдеп, по мнению Путина, заинтересован в продвижении Навального «если не на руководящий пост, то внутрь политического руководства страны». Это как? Они рассчитывают, что Навальный будет назначен Путиным министром?.. Чего – министром финансов или министром, я не знаю, промышленности и торговли? Но Путин действительно так думает, в этом я уверен.
Кандидаты в президенты
Грудинин
Выдвижение Павла Грудинина на пост президента от КПРФ – это, на мой взгляд, очень любопытный и крайне изящный ход руководства компартии, прежде всего, с точки зрения сбора электората. Что мы видим? В отличие от достаточно статичного и давно всем нам привычного Геннадия Андреевича Зюганова, появляется человек с хорошей речью, хорошей энергетикой, который успешно занимается бизнесом. Такой абсолютный капиталист – и тут, в общем, даже вопросов нет – человек, который реально оппонирует политике правительства, выдвигает другие предложения.
В 2004 году (между двумя сроками Путина) КПРФ уже выдвигала на пост президента не Зюганова. Коммунистический кандидат Николай Харитонов тогда набрал 9 млн голосов (13,6 %) и занял второе место. Сам Зюганов на выборах президента набирал: в 2000-м – 22 млн, или 28 %, в 2008-м – 13 млн, или 18 %, в 2012-м – 12 млн, или 17 %. Но сейчас, говорят, семья против президентской кампании. Сердце может не выдержать нагрузок. Да и соратники теснят.
Почему КПРФ выдвигает именно Грудинина и на какой электорат рассчитана его кандидатура? Задача его выдвижения, насколько я понимаю, состоит в следующем: первое – Грудинин – не член КПРФ. Отсюда его поддержка со стороны различных левых организаций. Грудинина поддержал Левый фронт Сергея Удальцова и, я бы сказал, Максима Шевченко. То есть он такой «собиратель электората» на левом фланге. Из кого состоит этот электорат? Традиционный электорат КПРФ Грудинин и так удержит. Никуда эти 13 миллионов человек не денутся, они у него в кармане. Кроме того, есть некое обновление под красным знаменем КПРФ. Но это еще не всё. Стратегия внутри штаба, который, кстати, возглавляет Зюганов, – всячески педалировать сходство Грудинина со Сталиным, я имею в виду, конечно, его внешнее сходство, не идейное. И уже на некоторых предвыборных плакатах и брошюрах начинают всячески увеличивать седину усов и вставлять кандидату от КПРФ в руку трубку. Хотя сталинистов на самом деле не так много, но есть люди ностальгирующие, и вот все эти осколки крайне левых и сталинских движений миллион, два, три… голосов наберут.
Но и это еще не все. Риторика Грудинина очень похожа на риторику молодого Жириновского. Для КПРФ главный враг и главный конкурент за электорат – это Владимир Вольфович. И вся имперская риторика (условно – «вымыть сапоги в Индийском океане») будет работать на отрыв электората от Жириновского. На выборах в Государственную думу КПРФ и ЛДПР собрали по 13 миллионов голосов, и совсем чуть-чуть не хватило Жириновскому, чтобы стать второй партией в парламенте, отняв у КПРФ «серебро». Когда шел подсчет голосов, это, насколько я знаю, довело руководство компартии чуть ли не до истерики. Для них очень важно остаться второй политической силой в стране.
Поэтому перед Грудининым стоит непростая задача – с одной стороны, собрать голоса как левых (традиционный электорат КПРФ, сталинисты, имперская часть электората Жириновского), так и умеренных левых реформаторов – социал-демократов, которые стоят за европейское ведение бизнеса. Здесь кандидату от компартии и карты в руки: «Я же – бизнес, ребята! У меня 42 % моего ЗАО, я же торгую клубникой, зарабатываю деньги, плачу большие налоги. Во как надо работать!»
Поэтому Грудинин, на мой взгляд, – это серьезно, если он не будет делать электоральных ошибок. Насколько я знаю, КПРФ поставила задачу собрать не менее 15 миллионов голосов. То есть при явке в 60 % кандидат КПРФ должен будет набрать 25–30 % голосов. Возможно? Возможно. Одна из самых больших загадок – как он будет собирать голоса в крупных городах. Крупные города, в общем, и не сталинистские, и в них живет средний класс, а не латифундисты, как Грудинин.
И очень важным будет его показатель в Москве и области, потому что по слухам, доносящимся из коридоров КПРФ, выглядывая из-за серпа и размахивая молотом, в случае, если компания пройдет удачно и он будет вторым после Путина и наберет больше, чем Зюганов на прошлых выборах, то может быть назначен губернатором московской области вместо Андрея Воробьева. Поэтому сколько соберет в московском регионе и конкретно в Московской области Павел Грудинин, где находится его «Совхоз имени Ленина» (на самом деле никакой не совхоз, а закрытое акционерное общество с акционерным капиталом, вполне себе капиталистическое) – это очень интересная история. Серьезный игрок, серьезный кандидат.
При этом очевидно, что если Грудинин займет второе место и станет губернатором, то, скорее всего, без труда вольется в существующую политическую систему. Мы видим губернаторов-коммунистов. Недавно Зюганов выступал на Госсовете по реновациям, где говорил: «Наш губернатор-коммунист вместе с министром таким-то…» В этом смысле, если не говорить об электорате КПРФ, а только о бюрократии компартии, то она просто представляет из себя левое крыло партии Путина.
Собчак
Выдаю государственную тайну – Владимир Владимирович Путин не крестный отец Ксении Анатольевны Собчак. Ее крестный отец – отец Гурий из Александро-Невской лавры.
На протяжении полутора месяцев до объявления Ксенией своего желания выдвинуть свою кандидатуру на пост президента я несколько раз с ней разговаривал. На мой взгляд, она была в сомнениях, и это не было импульсивным решением. Я бы сказал, что еще за неделю до объявления мы с ней сидели, пили чай и про это разговаривали. Поскольку никакого решения не было, то я о ее выдвижении узнал так же, как и все остальные, – из ее письма, выложенного на сайте газеты «Ведомости».
Я с самого начала говорил Ксении – теперь я это могу сказать, – что я очень скептичен по отношению к ее выдвижению, исходя, во-первых, из той политической конфигурации, которая складывается накануне президентских выборов чисто практически. Во-вторых, я до сих пор до конца не понимаю ее целей – ни публичных, ни не публичных. Я говорил ей: «У тебя громадные моральные риски – для меня это главное, – ты будешь обложена дерьмом с головы до ног (ну это бог с ним) людьми, которые еще раньше были тебе близки, и у тебя могут возникнуть проблемы с теми людьми, разделяющими даже приблизительно одинаковые с тобой взгляды, кто не захочет тебя понять, как не понимаю тебя я». Я говорил ей, что их с Навальным попробуют стравить, сделать копьями против друг друга. И мы видим, что именно так и получилось.
На первом этапе президентской кампании моя позиция неизменна: надо регистрировать всех. Навальный, с моей точки зрения, имел право на регистрацию, Собчак имеет право на регистрацию, Удальцов имеет право на регистрацию, Путин имеет право на регистрацию – есть же люди, которые говорят, что это четвертый срок Путина, и он не имеет права на регистрацию, – и пусть решат избиратели. Для меня это самое главное и самое важное. Такой моя позиция была давно, еще до разговора с Ксенией.
Надо отдать Ксении должное – она абсолютно стальная. Это, кстати, показало ее известное интервью у Соловьева. У его передачи были рейтинги в семь раз выше, чем обычно. Они пришли на Ксению, а не на Соловьева. И после программы в ее сторонники записались десять тысяч человек. Абсолютно смелым поступком Ксении была поездка в Чечню. Те, кто ее критиковали за это, просто не понимают, как в Чечне все функционирует. Собчак реально могли там угробить противники Кадырова, чтобы подставить его. Приехали, выстрелили два раза – а виноват будет Кадыров. То есть это была ситуация с огромными рисками. Насколько я знаю, никаких согласований не было. И, кстати, министр по внешним связям, печати и информации Чеченской Республики Умаров сказал: «Почему она не позвонила? Мы бы ей охрану выделили. Почему мы должны узнавать, когда только сел самолет?» Она летела обычным рейсом. Умаров как раз высказывал те опасения, что противники Кадырова, который отвечает за безопасность в республике, могли что-нибудь с ней сделать.
Я не считаю Собчак марионеткой Кремля. Наоборот, в Кремле многие не знают, что с ней делать. Ксения своим выдвижением поставила многих в неудобное положение. Те же самые люди, когда Навальный взял подписи муниципальных депутатов «Единой России», начали кричать, что он кремлевский проект, что он марионетка. Никакой Навальный не кремлевский проект, никакая Собчак не кремлевский проект. А вот то, что Кремль, администрация президента, безусловно, использует любую политическую ситуацию, кто бы как ни выступал – Грудинин так Грудинин, Собчак так Собчак, Жириновский так Жириновский, Явлинский так Явлинский. Ну, а как иначе?
Мне глубоко противен тот образ, который ей создают ее бывшие друзья – стебаются над ее внешностью, фамилией и т. д. Это не является для меня аргументом в политической борьбе. Точно так же другие стебаются над внешностью и фамилией Навального, всячески препарируя ее в соцсетях.
Собчак – это проект, который я бы назвал проектом больших городов. Посмотрим, насколько праволиберальный электорат может преодолеть свое отвращение к гламуру, поняв лозунги и программу Ксении. Очень важно посчитать, сколько голосов она соберет в трех городах-маркерах – Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге. Очевидно, что, если соберет достаточно, то, скорее всего, двинется дальше: с партией, с кандидатами в мэры и т. д.
Ходорковский
Почему Путин выпустил Ходорковского из тюрьмы и отпустил его за границу – этого, конечно, не знает никто, но предположение у меня есть. В глазах президента это стало выглядеть неэстетично – присудить уже отсидевшему почти одиннадцать лет третий срок, придумывать новые обвинения. Нет, это слишком, поэтому он все взвесил, счел (другой вопрос, ошибочно или нет), что угроза сущностной не является, прикинул: выигрываю это, это, это и это, проигрываю то… То есть – 4:1…
Почти сразу после того, как Ходорковский оказался в Берлине, я с ним встретился. Это было 7 января 2014 года. Я, собственно, летел в Берлин к Юлии Владимировне Тимошенко, но вместо нее мне «подсунули» Михаила Борисовича. Юлия Владимировна меня не приняла со словами: «Вы мужчина, а я плохо выгляжу. – Она же в больнице была. – Когда буду выглядеть хорошо, тогда со своим микрофоном и приходите». Так мне передали. Ну не зря же я все-таки летал – поняв, что Михаил Борисович тоже там, я нашел его и встретился. Мы с ним обсуждали Украину и Россию. Как мне кажется, он, как и большинство наблюдателей, не ожидал такого развития событий. Хотя аналитик вообще он по жизни крутой. Не ожидал, не верил, не допускал. Он мне не сказал этого, но я так понял.
В первом разговоре с ним я чувствовал политика, и когда через два с лишним месяца встретился с ним еще раз, то понял, что на происходящее он действительно, смотрит с этой точки зрения. Но с точки зрения политика не действующего. Политика – это все-таки борьба за власть, а он в ней пока напрямую не участвует. Мне кажется, что лично становиться неким публичным лицом (а политик – это, естественно, лицо публичное) он не очень-то и хочет. Участвовать идеями, организацией, деньгами, поддержками, наверное, может, а вот становиться публичным лицом, куда-то избираться – это вряд ли. Не почувствовал я в нем и президентских амбиций. Может быть, он меня обманывает. Меня все обманывают, а я обманываться рад. Но я не почувствовал. Хотя обычно чувствую такие вещи. Может, потом что-то будет. Но не почувствовал, второй раз не почувствовал. И это меня удивляет.
Конечно, Михаил Борисович является конкурентом Алексея Навального, а теперь и Сергея Удальцова. Конкурентом на роль альтернативного политического лидера, назовем это так. Если что-то случится и нынешняя политическая партия Путина, точнее, нынешняя политическая бюрократия вынуждена будет искать нового лидера не в своих рядах, то она будет выбирать между Ходорковским, Навальным и Удальцовым.
Ходорковский и Навальный абсолютно разные. Ходорковский является сторонником мирного транзита власти, а Навальный, грубо говоря, на сегодняшнем этапе считает, что главным является массовое движение, а не движение интеллектуалов. На мой взгляд, это принципиальная разница в выборе пути, в выборе стратегии. А цели у них одинаковые.
С одной стороны, Ходорковского эта десятилетняя отсидка, конечно, изменила. Я его знал до ареста, не очень близко, но знал. На мой взгляд, Ходорковский – мощный пример несломленного человека. Он изменился, но не поломался. Он мог договориться. Я знаю, к нему заходили и в ходе его отсидки, и после его отсидки. А вот до отсидки он договориться не мог. Потому что те меры, которые он предпринимал перед отсидкой, свидетельствуют о полном непонимании им – и теми, кто стоял за ним, теми, кто его подталкивал к этим действиям, – Путина.
Путин не собирался ни с кем делиться. Те люди, которые привели Путина к власти, считали, что он должен с ними поделиться властью, как это сделал Ельцин в 1996 году. Но Путин – не Ельцин. У него другое видение. Он тоже видит свою миссию. И она в другом. И поэтому столкновение между теми людьми, которые при Ельцине были могущественными, и теми людьми, которые пришли в лице Путина, было неизбежным. Вопрос был только в форме этого противостояния. Так что еще легко отделались – одним Ходорковским.
Михаил Борисович мог не рисковать и спокойно жировать. Деньги есть. Я знаю, что его товарищи в Лондоне предлагали его ввести в британский политический истеблишмент. Некоторые из его бывших партнеров являются крупнейшими спонсорами Консервативной партии Терезы Мэй. Но он отказался: «Нет. Я занимаюсь Россией…»
И в то же время он не изменился. Ходорковский, видимо, как-то заморозился там, если это возможно, – он такая же счетная машина: холодный, внимательный (глаз у него внимательный), скрытный, и если вы думаете, что он мне что-то открыл, ошибаетесь. Ничего! – вернее, то, что Михаил Борисович сказал, значения не имеет – это шелуха.
Ходорковский совсем не похож на Березовского. Ходорковский гораздо более стратегичен, чем Березовский. Тот был тактик. Ходорковский – стратег.
Он не изменился, и это, наверное, удивительная история. Своих друзей-каторжан – у меня много таких, которые сидели, – я спрашиваю: «Слушайте, а как это может быть, чтобы человек на десять лет как бы замерз? Вот он из своей богатой комфортной жизни переместился в тюремную камеру, и это все сопровождалось унижением. За решеткой он провел десять лет с сознанием того, что, вероятно, никогда оттуда не выйдет и там же, когда умрет, его и похоронят… И вдруг: бах – оказался в Берлине. Сначала был ошарашен, на первой встрече было видно, что еще в себя не пришел, а сейчас все по-прежнему».
Реновация в Москве
Есть конспирологическая версия, что история с реновацией в Москве была затеяна для того, чтобы переключить внимание граждан с антикоррупционной повестки. Версии бывают правдоподобные, неправдоподобные и тупые. Вот это – тупая версия. Я знаю, кто был инициатором реновации – им был сам Сергей Собянин. Знаю, почему он это затеял: потому что он решил сделать космический проект. Понимаете, дороги и парки забудутся, людям будет казаться, что они были всегда, а вот жилье они будут помнить. Как помнят до сих пор, что Хрущев вывел из подвалов и сараев их бабушек-дедушек и поселил в отдельных квартирах.
А вот дальше был уже чистый Черномырдин: хотели как лучше, получилось как всегда. Пришли другие интересанты – финансовые структуры, строительный комплекс, политические тяжеловесы, ТСЖ и другие объединения жителей, которые стали тянуть одеяло на себя. И все было испоганено тем, каким образом это было сделано. А когда речь идет о массовом переселении горожан или даже об оказании им какой-то комфортной услуги, во главу угла должны быть поставлены именно люди, а не градостроительные проблемы. Казанский мэр Ильсур Метшин это очень внятно мне объяснил в своем интервью. В Москве же все было сделано наоборот, на первом месте оказались интересы градостроения и строительного комплекса. А к переселяемым отношение такое: «А мы им и так делаем лучше! Мы лучше знаем, где им лучше!»
В Казани, где это сделали уже десять лет назад, начинали с того, что разговаривали с людьми, а не выделяли градостроительные участки. Людям надо доверять. Хотелось бы верить, что сначала выйдет Сергей Собянин весь в белом и будет обсуждать с москвичами этот закон и рассматривать их предложения: «Ребят, давайте поговорим по процедуре». Вот дом, вот он стоит конкретный, вот 100 семей, вот 99 за, одна против. Как решаем вопрос? Как решаем вопрос с этой одной семьей? Когда будет ответ, идем дальше. Все остальное не имеет значения.
Мэрия Москвы сейчас уже находится в цугцванге. Она вынуждена либо настаивать на своем, либо отступать. При этом у нее два фронта – собственно жители, которые, скажем так, растеряны, и федеральная власть, внутри которой есть конкуренты господина Собянина на пост премьер-министра, в любую секунду готовые ласково поставить ему братскую подножку. Что и было сделано Государственной думой, которая перенесла второе чтение законопроекта о реновации. Таким образом, сейчас москвичи голосуют за неизвестно какой закон, а Собянин благодаря деятельности Володина выглядит клоуном. Вот где тяжеловесы подтянулись. В их интересах показать, что Собянин совершает управленческие ошибки, усилить их и углубить, вырыть ямку. А господин Володин да, очень рад, я думаю, и потирает ручонки, потому что теперь Собянин как кандидат на пост премьер-министра завяз в московской проблеме, а у него, наоборот, открылись возможности.
Собянина неверно информировали о потенциале протестной активности? Возможно. Этот потенциал, безусловно, недооценили. И уж точно недооценили тот факт, что этот протест оказался надпартийным, то есть не навальновским, парнасовским, яблочным или коммунистическим. В данном случае людей объединил страх перед переселением. Когда какие-то барышни собирают в Москве 20-тысячный митинг, не имея ни инфраструктуры, ни поддержки, это о многом говорит! И это только начало. Посмотрим, кто оседлает протест.
История с реновацией сложная. По идее, она совершенно замечательная, просто ее стали по-уродски продавать. Надо было по-другому это все организовать, объяснять москвичам. На мой взгляд, команда Собянина отнеслась к этому как к градостроительной проблеме, а это человеческая проблема. В итоге – впрягли лошадь мордой к телеге. Сама по себе лошадь – это неплохо, и телега – неплохо. Но надо правильно впрягать.
Сечин против Улюкаева
Я ожидал большого срока для экс-министра экономического развития Алексея Улюкаева, которому в итоге суд дал восемь лет строгого режима. И к тому были все основания. Тем, кто внимательно наблюдал не только за самим процессом, а за тем, что шло вокруг него, и за реакцией людей, скажем, принимающих решения, включая президента Российской Федерации, было очевидно, что дело не во взятке предполагаемой – и, на мой взгляд, недоказанной – в два миллиона долларов, и не в корзинке с колбасками. На мой взгляд, в этом деле существует что-то более глубокое. И, конечно, не Сечин, как пишут многие наблюдатели, посадил Улюкаева. Улюкаева посадил Путин. Это надо понимать очень хорошо. Игорь Иванович Сечин без решения президента на это бы не пошел никогда. В этой истории он выступал лишь оператором президента. Так что я немного защищу Игоря Ивановича.
Будет ли какое-то развитие этого дела, я не знаю. И кто это может знать? Нет, конечно, я думаю, будет апелляция в Мосгорсуд, но, повторяю, поскольку очевидно, что решение – впрочем, так же, как и по Навальному – принимал лично президент Путин (для меня в этом нет никакого сомнения), то и последующее развитие будет связано с последующими решениями Путина.
Те, кто внимательно следил за процессом, понимали, что взятка не доказана. Даже, предположим, что она была – она не доказана. Мы видим, что свидетелями требования взятки были два человека: это сам, собственно, Сечин и глава ВТБ Костин. Они не допрошены в суде. Почему-то. Мы видим, что заявление о попытке вымогательства взятки написал человек со слов другого человека, а не со слов того, от кого требовали эту взятку. Мы это тоже видим. Я имею в виду начальника службы безопасности «Роснефти» генерала ФСБ Феоктистова. Он не присутствовал на предполагаемом вымогании взятки, а написал заявление – и подписал его – со слов другого человека, что в УПК, в общем, не должно работать.
Поделиться книгой: