Помоги проекту - поделись книгой:
Историческая справедливость – это то, что нам кажется, каждому отдельно и каждому по-своему. Некоторым кажется, что все мы далекие провинции Золотой Орды и наша колыбель – столица Монгольской империи Каракорум. Справедливость вообще и историческая справедливость в частности – категория эмоциональная. Что одному кажется справедливым, другому кажется несправедливым. Историческая справедливость во многом зависит от образования. Когда я смотрел выступление Путина про Крещение Руси, меня рассмешил в нем момент, когда президент сказал: «Херсон – это российская земля, и великий князь Владимир там крестился». Я на автомате, как школьный учитель, поправил президента – киевский. Великий князь киевский Владимир. Не московский, не петербургский, не русский, а киевский.
Фраза «Киев – мать городов русских» – из советских учебников истории. Все гораздо более тонко. Сейчас и турки могут потребовать, между прочим, тот же Крым. Потому что, извините, до того, как он стал русской землей или частью Российской империи, все-таки гораздо более длинный исторический срок это был сателлит Турции. Так что разговор об исторической принадлежности, земельной особенно, он бессмысленный. Проливать реки крови за то, чтобы передвинуть границу на метр, – не стоит оно того. Надо стирать границы ластиком. Между прочим, некоторые страны Латинской Америки уже нам показывают, как ластиком можно стирать границы, чтобы граждане могли спокойно перемещаться.
В рамках разговора об исторической справедливости некоторые пытаются сопоставлять политику Третьего рейха и современной России в отношении территорий. Некая похожесть с той Германией есть, но русский мир – не германский мир, и вопрос о
Еще одно важное отличие: Третий рейх пал под ударами внешних сил и был силовым образом переформатирован. Советский Союз распался сам собой. И угроза распада России до сих пор сохранилась. Путин об этом говорил, считая главным фактором риска национализм. И тут я с ним солидарен в том, что главная угроза внутри. А когда генералы кричат, что главная угроза – НАТО, которое придет и переформатирует Россию, то мне смешно.
Гораздо более важный аспект исторической справедливости – это этническая культура, национальные языки. Путин внес правильное предложение, чтобы государственными языками в Крыму одновременно были русский, украинский и крымско-татарский. Но вот в Татарстане у нас два государственных языка, и мы знаем, какие там проблемы. ЕГЭ сдают на русском, а количество татарского языка в школах Татарстана растет. Там много этнически русских семей, больше, чем в Крыму. И надо искать решение, как эту проблему регулировать. А грань здесь очень тонкая, надо уметь этим рулить. А поставить границы, натянуть проволоку – большого ума не надо.
Почему никто не беспокоится, что Германия может заявить свои права на наш Калининград – бывшую столицу Восточной Пруссии, носившую название Кёнигсберг? Потому что немцы уже поняли, что им это не нужно. Они в понимании XXI века продвинулись дальше. Мы все больше по территориям, они – по смыслам. Вот этому я завидую и хочу для своей страны того же. Хочу, чтобы были стерты границы между Россией и Украиной. Сколько раз я пересекал эти границы, я все равно еду по заграничному паспорту. Я хочу, чтобы через какое-то время у нас была единая валюта, так же как в Европе. Я не хочу, когда еду на машине, стоять в этом бесконечном хвосте, чтобы меня трясли таможенники с двух сторон. Я хочу пересекать российско-украинскую границу свободно – так же как я пересекаю границу Германии и Франции, где нет вообще никого погранконтроля.
Европа начала объединяться аж в 1957 году, когда образовался первый союз угля и стали, – и они вот уже шестьдесят лет движутся к этому объединению, снимают барьеры. А мы – нет. Когда развалился Советский Союз, мы начали строить столбы и надолбы. Значит, надо догонять. Но для этого надо поменять мозги, а это очень тяжело. Может, новое поколение сможет?..
Очень важно рассматривать события не как фотографию, а как кино, причем как кино еще не доснятое. Ликующие толпы, я абсолютно в этом уверен, искренне радовались и в Москве, и в Крыму, и по всей России. Кого-то, может, и сгоняли на площади. Но я видел лица некоторых людей на площади, смотрел по телевизору – они искренне радовались. Это фотография. Это свадьба. А дальше – в халате и шлепанцах вари борщ.
Какой еще реакции можно было ожидать от населения, желающего говорить только на русском, на закон о том, что преподавание в школах должно вестись исключительно на украинском? Это – ошибочная языковая политика Киева не учить в средней школе ничего на русском языке. Притом что в самом Киеве 30 % населения точно считает русский родным. Двуязычие – это всегда хорошо, всегда. Безусловно, гражданин должен знать государственный язык: в случае Украины – украинский, в случае Латвии – латышский, в случае России – русский. Но ведь есть же еще и национальные меньшинства, национальное образование. Европа это, кстати, прекрасно понимает. И по поводу этого закона сразу же заявила протест Венгрия – ведь и венгерское меньшинство лишается права изучать венгерский язык. Потом Словакия заявила протест, потом кто-то еще. Мы еще не осудили этот закон – и понятно почему, у нас с Татарстаном та же самая история. А они уже осудили. Европейские страны, члены Евросоюза уже возмущаются: это абсолютное нарушение конвенции о языках. Потому что существуют национальные меньшинства, которые хотят, чтобы их дети в школах учили предметы на своем языке. Пусть учат и украинский в обязательном порядке. Никто не против, но и свой пусть учат тоже.
Великобритания была страной-агрессором по отношению к своим колониям, Соединенным Штатам Америки. Но что-то я не слышал, чтобы они запрещали английский и вводили какой-нибудь гуронский диалект или семинольский. Язык-то здесь при чем? После того как Порошенко подписал закон о языке, про Донбасс можно забыть. Люди будут говорить: «Как это наши дети не будут обучаться на родном языке?! Да хоть в Украине будем жить, хоть в Канаде, но это наш родной язык». Это то, что сейчас происходит в российских республиках, один к одному. Кто у кого позаимствовал эту идею – Путин у Порошенко или Порошенко у Путина – другой вопрос.
Трагедия 1917 года, на мой взгляд, сдетонировала не в последнюю очередь из-за национальной языковой политики даже не Николая II, а еще его отца – Александра III Миротворца. Так, на Украине, в Малороссии при Александре Александровиче запретили говорить в публичных местах на украинском языке. Вот, допустим, идет поезд из русской части Польши, из царства Польского, в Россию. В поезде, находясь на территории царства Польского, вы могли говорить на украинском языке. Вы пересекали эту условную границу, въезжая в Малороссию (Украину), и уже попадали в зону, где было запрещено говорить по-украински. И въезжая из Малороссии в Великороссию (Россию), не выходя из поезда, в том же вагоне вы снова могли говорить на украинском языке.
Все национальные окраины, затем ставшие республиками, когда пала монархия, поддержали революцию. Что дал им Ленин? Право наций на самоопределение. Кто дал им право говорить на родном языке и право суверенитета? Большевистское правительство. И национальные республики поддерживали его двумя руками. Почему так много было представителей национальных меньшинств, как говорили – нацменов, среди революционеров? А вот именно поэтому.
Но почему тогда так быстро развалился Советский Союз в 1991 году? Почему из всех наших национальных республик ни одна не выступила против распада Союза? Где массовые митинги киргизов за сохранение СССР? Где массовые митинги украинцев? Я уже не говорю про латышей, литовцев, эстонцев, молдаван, грузин. Где они? Почему они все побежали из Союза? А потому что именно язык и культура на самом деле главное для простого человека, а не экономика и политика. И вот в этом вопросе возникло напряжение и при Александре III в Российской империи, и при образовательной политике Брежнева. Но об этом уже почти все забыли. А это опасно забывать.
На «Дилетантских чтениях» осенью 2014 года мне прислали из зала записку: «Согласны ли вы с мнением, что новое украинское государство с 91-го года возникло как альтернатива России, как антироссийское государство?» Нет, не согласен. Если мы внимательно будем изучать факты и документы, особенно первых президентов – Кучмы и Кравчука, «красных директоров», то задача была в самоидентификации. Это в нашей стране воспринимается как антироссийский процесс – они же русские, только с другим «гховором»! Наш любимый Леонид Ильич Брежнев из Днепропетровска! Воспринималось так, что они решили от нас обособиться. С чего это они решили обособиться? На самом деле они про нас не думали. Совсем. Я знаю, как шли переговоры Бориса Николаевича и Кравчука, как они там ядерное оружие перевозили. Как Кравчук говорил: «Хорошо, мы готовы. Нас американцы давят, чтобы мы отдали вам в Россию ядерное оружие. А что мы с этого будем иметь?» Где антироссийская позиция? Чисто-конкретно – я хочу быть главой своего государства, мне выпало такое счастье. У Кравчука было так, у Кучмы уже чуть по-другому. Но если говорить про сегодняшнюю ситуацию, то в ходе войны любое правительство будет отражать взгляды, мнения, настроения населения. А от населения что вы хотите? Война.
Украина, на мой взгляд, конечно же еще не состоялась как государство. И доказательством тому служит бесконечное изменение конституции. Они находятся в поисках формулы. Я, например, считаю, что идея федерации для Украины – это правильная идея. В данном случае я согласен с Путиным, потому что действительно Украина соткалась в 1918 году из кусков разных империй. И это были именно разные цивилизации. Это разные народы, но этнос – украинцы. Как в США, у одних герои – северяне, у других – южане.
Но «украинизация» в этой формуле – константа. У нее может быть либо усиливающий, либо ослабляющий коэффициент, который определяет личность, находящаяся у власти в тот или иной момент. Сейчас центральной фигурой в деле украинизации является режим Ющенко. И то, что он делал, продвигая гимн, герб и язык, он делал радикально, жестко, вызывая сопротивление юго-востока в том числе. Но для основной части жителей Украины больше всего, на мой взгляд, сделал Владимир Владимирович. Такое отношение к «жовто-блакитному» флагу сейчас – это можно просто обзавидоваться. То, что мы знаем про отношение американцев к американскому флагу, не идет сейчас ни в какое сравнение. Украинские флаги повсюду, их рисуют на щеках, причем это не поза, это – самоидентификация. Поэтому я не удивлюсь, если кто-нибудь начнет и получит некую поддержку для переименования. Этого, конечно, не произойдет, потому что написаны песни – Украина, гимн – Украины, это никто не будет менять. Но вот движение в сторону радикализации и абсолютизации нации – оно происходит, в том числе и под давлением крымских событий и событий на юго-востоке Украины.
И я боюсь, что аннексия Крыма привела к тому, что сторонники федерации теперь на Украине победить не смогут. Теперь идея федерации может только пугать: а-а, федерация – а потом регионы выскочат и начнут уходить – одни в Польшу, а эти еще куда-то… Нет, тогда унитарное государство – и всем стоять под штыком. В России подобные «федерализаторские» идеи, кстати, запрещены уголовным кодексом. Пойди проведи референдум по отделению. Ты не можешь даже подписи начать собирать за референдум по отделению в РФ, это уголовное преступление, пять лет только за интенцию. То же самое было на Украине. Там не было права на референдум одной из областей…
Часто спрашивают – была ли возможна гражданская война в Украине без поддержки российскими властями сепаратистов в 2014 году? На мой взгляд, надо разделять 14-й год, когда еще существовал проект «Новороссии» и когда Россия действительно всей своей мощью и силой в середине февраля поддерживала сепаратистов с целью оторвать часть территории Украины, включая, кстати, Мариуполь. Тогда там действительно было и тяжелое вооружение, которое пришло из России, я имею в виду в том числе танки «Т-90А» (расследование по этому поводу вели замечательные ребята из Bellingcat). Все наблюдательные люди прекрасно понимают, что на востоке Украины находятся профессиональные российские офицеры, генералы – отставники – не отставники, отпускники – не отпускники. Очевидно, что объем боевых действий 2014–2015 годов был огромный, войсковой. Очевидно, что такой высокий уровень боевой координации был осуществлен российскими офицерами. Отпускниками, отставниками – это неважно.
Но после Минских соглашений февраля 2015 года мы видим, что различие между тем, что происходило в 14-м году и после февраля 15-го, заключается в том, что сейчас основную вооруженную ударную силу на этих территориях составляют сепаратисты. Тому есть как объективные цифры, так и свидетельства. Я же общаюсь не только с российскими чиновниками, которые следят за ситуацией на Украине. Я общаюсь с чиновниками, представляющими группы по минским договоренностям, я имею в виду дипломатов, в первую очередь – французских, немецких, американских. И не только дипломатов. Я могу сравнивать, что они говорят как публично, так и не публично.
Что на конец 2017 года представляют из себя сепаратистские силы? Основная ударная сила сепаратистов – это приблизительно 38 тысяч человек, которые включают в себя два корпуса. Главный вопрос: сколько из этих 38 тысяч составляют граждане Украины? И сколько там российских граждан – неважно: наемников, военнослужащих, служащих ЧВК? По оценкам американских, назовем их так, наблюдателей, граждане России во второй половине 17-го года составляли всего от нескольких десятков до несколько сотен человек из этих 38 тысяч.
Поддерживает ли силы сепаратистов Россия? Поддерживает. Помогает ли им финансово? Скорее, да. Помогает ли им стрелковым оружием? Скорее, да. Помогает ли им иным вооружением? Скорее, да. Инструкторами? Скорее, да. Частные военные компании? Скорее, да. Но очень легко и просто говорить о том, что надо вывести иностранные военные вооруженные формирования, разоружить незаконные вооруженные формирования, вывести российскую технику, если она есть… Кстати, это записано в минских протоколах и подписано представителем России. Всё абсолютно правильно. Но это одна часть проблемы. А другая ее часть – надо обеспечить безопасность двух с половиной миллионов человек, которые сейчас находятся на этой территории, где идет конфликт. Поэтому нет простых решений. Просто было зайти – поджечь. И Россия это сделала. Еще раз повторю: в 2014 году, безусловно, Россия инициировала эти события и участвовала в них.
Помните известный лозунг Ленина – «Превратим империалистическую войну в войну гражданскую!» Любой военный конфликт рано или поздно меняет свой характер и направление. Если в 2014 году главной задачей руководства России было создание «Новороссии», то мы видим, что сейчас этого проекта уже не существует, что Путин торгуется с западными партнерами – с немецким канцлером, французским президентом, с одной стороны, с американской администрацией, с другой. Петра Порошенко он своим партнером не считает. Путин торгуется из-за территорий на востоке Украины. И сепаратисты ему постоянно говорят: «Вы нас бросили, вы нас бросите…» А он отвечает: «Я вас не брошу…» Очень непростая история.
Жизнь Януковича во время Майдана, безусловно, была в опасности. Майдан – это революция. Ночь, столкновение между отрядами «Беркута» или президентской охраны и отрядами «Правого сектора», на улице возня. В конечном итоге, кстати, боевики «Правого сектора» в президентский дворец так и не ворвались.
Но я думаю, что он испугался – и правильно сделал. В Межигорье, может быть, ему ничего не угрожало. А вот в здании администрации, где толпа с факелами, – там все что угодно могло произойти. Его вывела собственная охрана. И опять-таки Путин прав, говоря, что люди на Майдан вышли против режима.
Примечательно, что Путин говорил именно о коррупционной составляющей режима Януковича и о недовольстве людей этой коррупцией и этим режимом. Он это говорил в первый год и во второй. При этом для него одно (недовольство) не противоречит другому (незаконности бунта и свержения Януковича). Он считает, что недовольством – законным недовольством – людей воспользовались «западные партнеры», которые инструментализировали вооруженное выступление, то есть переворот. Недовольство было законное, а переворот – незаконный. Путин это говорил публично.
Люди, толпа, бо́льшая ее часть, абсолютное большинство вышли с протестом против режима: сначала коррумпированного режима, потом режима, который отдал приказ на избиение студентов в ноябре, потом режима, который отдал приказ стрелять. И пусть нам тут про снайперов не рассказывают. Поезжайте в Киев, посмотрите точки и узнайте, кто имел доступ на эти крыши, на эти 5 точек, как они охранялись. Поузнавайте. Там идет расследование.
Я говорил с людьми, которые ведут расследование, в том числе с европейцами. Все знали, там же толпа: это здание кем-то охранялось. Туда никто не мог попасть, помимо того-то. Вот этот этаж охранялся тем-то. Все это зафайлено, записано. Просто это должно быть документировано и выложено. Там могли быть бывшие спецназовцы или кто-то еще, но никаких кадровых российских там не было, никаких доказательств этому нет. А предъявленные шевроны и нашивки – от старой формы. Поэтому, конечно, это внутриукраинская история. И очевидно, что будут предъявлены приказы по расстановке снайперов, и эти приказы, эти документы (они были оставлены в МВД) будут сравнены с теми точками, откуда велась стрельба, и вы увидите. Вот приказ командира: такому-то занять такую-то позицию и держать ее. И потом мы видим, что с этой точки стреляли.
Россия совершенно правильно требует гласного расследования. Оно делается, оно будет сделано. Кстати, американский посол сказал, что, «если к нам обратятся, наши агенты ФБР тоже поучаствуют». А я на месте Яценюка еще бы к российским спецслужбам обратился. Как по химическому оружию. Мне недавно напомнили. 28 января 2014 года в Брюсселе я задал Путину вопрос: «А не пора ли нам созывать Женеву-3 по Украине?» Все – ха-ха-ха. Международная конференция – ха-ха-ха. Вот вам и ха-ха-ха. Сейчас будете созывать. Седых людей слушать надо.
И гражданскую войну на Украине целиком на российскую агрессию списать тоже не получится. Что же это за агрессия, когда в страну-агрессор бежит огромное количество людей из страны, которая этой агрессии якобы подвергается? Из Украины в Россию бежало 800 тысяч человек примерно. И 1 миллион 200 бежало из зоны боев (в основном) во внутреннюю часть Украины. Что это, как не гражданская война? Это в результате агрессии в Крыму больше 90 % было за то, чтобы он вошел в состав России? Дело не в том, что я считаю референдум незаконным – они-то, крымчане, считают его законным? Это что, не внутриукраинская история?
Огромная проблема связана со случайностями, которые могут привести к эскалации, accidents, как говорят на Западе. Там считают, что «Боинг» – это accident, который все сильно накалил. Поэтому, если совершенно случайно на Украине расстреляют колонну, в которой будут офицеры российского Генштаба, находящиеся там по приглашению украинской стороны (их около двадцати человек), то для Владимира Путина это будет casus belli. Представим обратную историю: какое-нибудь покушение на Порошенко. Никто никогда не узнает, что было на самом деле, но это станет casus belli. Или, например, гибель американских инструкторов на подорванной машине.
Я считаю – и об этом я говорил публично – что малайзийский «Боинг» был сбит ополченцами по ошибке. End of story. Это мое мнение на основании открытой и экспертной информации, и я объясняю, почему оно такое. Я для составления мнения о «Боинге» встречался с военными экспертами, они мне чертили планы. Никто не запрещает мнение, но важны мотивировка и аргументированность этого мнения. После «Боинга» мне сказали, что я не имел права высказывать этого мнения. Со мной так давно никто не разговаривал, если честно. Разговор был длинный, серьезный, с криками, с воплями. Я почувствовал, что «Боинг» – это центральная точка перелома.
В феврале 2014 года еще до Крыма на киевском «Громадянском телевидении» я сказал, и сейчас готов это повторить, что если вы – украинцы не поймете, что полковник «Беркута» является вашим соседом по лестничной клетке, что ваша жена одалживает его жене соль, вы получите гражданскую войну. У нас тоже в советское время в школьных учебниках писали, что не было никакой Гражданской войны, а была иностранная интервенция. Это проклятые американские, британские во главе с Черчиллем, японские, французские интервенты, и немцы подкармливали белые армии и т. д. А это была настоящая Гражданская война. И казаки из одного и того же села резали друг друга. Тогда на меня заорали, не поверили. Потом получили.
Безусловно, в событиях на Украине есть значительный элемент российского вмешательства – поставки, инструкторы. Но основная масса воюющих, как я уже отмечал, это не российские граждане. Кстати, когда 2 мая 2014 года произошло противостояние в Одессе, многие медиа, в том числе и в Киеве, писали, что эту трагедию устроили русские, а из почти полусотни погибших не было ни одного гражданина России, только приднестровец и молдаванин. Остальные – граждане Украины. И это не гражданская война?
Это внутренняя проблема Украины. Хотите окончить войну – сначала сделайте так, чтобы ваши граждане не поддерживали Россию в Донбассе… Подумайте, почему они поддерживают Россию? От кого они защищаются? Сколько человек пришло на похороны Моторолы? Мы видели фотографии. Сколько человек? Вы видели эту площадь, заполненную людьми? Это что, из России приехали, что ли? Ростовские бабушки и дедушки?
Конечно, Россия вносит вклад в разжигание ситуации, потому что нынешняя наша власть считает, что это выгодно России, выгодно Российскому государству, чтобы Украина не была в сфере Евросоюза, в сфере НАТО. И Владимир Владимирович Путин считает – с моей точки зрения, ошибочно, но считает, – что это так.
При этом Россия для Донбасса – это защита. За Порошенко сейчас стоит весь мир: США, Евросоюз – основные игроки. Совершенно очевидно, что Порошенко должен использовать эти страны как рычаг давления на Россию, которая заинтересована в сотрудничестве с этими странами. А дальше – это уже тонкости переговоров, это, знаете ли, такой вальс: две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и два назад… Потому что ничего быстро не решится.
Ангела Меркель, насколько мне известно, еще в мае 2017-го дала понять: уйдите из Донбасса, и мы сделаем все, чтобы снять санкции. Путин ответил: как только мы уйдем из Донбасса, там начнется резня. И есть основания полагать, что он прав: никакого партизанского движения в поддержку Украины в Донбассе нет, больше миллиона человек оттуда уже уехали, остальные за сепаратистов. Нет, Донбасс не удастся впихнуть в Украину, это Карабах – ровно такая же многолетняя и неразрешимая проблема. Одинаково нужная и России – чтобы пугать, – и Украине, чтобы все на нее списывать.
Сегодня в мире есть угрозы, гораздо более страшные для Запада и для России, нежели то, что сейчас происходит вокруг Украины. Я имею в виду такую экономическую угрозу, как Китай, который находится совсем рядом с нами, я имею в виду радикальный исламский терроризм, который угрожает как Западу, так и нам, я имею в виду распространение оружия массового поражения среди стран с неустойчивой политической системой. Это гораздо более серьезные угрозы. Поэтому противостояние с Западом мне кажется неконструктивным. Путин, Обама, Трамп и Меркель уйдут когда-нибудь – с постов хотя бы, а Россия, США, Европа останутся. Мы с вами останемся. Поэтому я за то, чтобы они договорились.
Я часто езжу с Лавровым и смотрю на попытки всех договориться. В начале конфликта, в 2014 году украинское правительство и западные партнеры вели себя очень сдержанно. Они угрожали санкциями, но не вводили их. Но я был почти уверен, что это перерастет в санкции. Я считаю, что в таких ситуациях думать надо не о Западе, а о России. Думать о дополнительных угрозах и рисках, которые возникают для нашей страны. Почему нас все время так волнуют США, Брюссель, Киев, наконец? Я говорю об угрозах для моей страны, а вы мне говорите про Запад. Путь они там свое правительство критикуют, а я свое правительство буду здесь критиковать.
В итоге американцы четко озвучили свою позицию по санкциям. Очень четко и явно, и я довел это до тех в Москве, кому это было сказано. Позиция американцев по санкциями имеет три аспекта. «Мы понимаем, что сейчас при этом президенте вы Крым возвращать не будете. Поэтому персональные санкции, которые были введены «по Крыму», сохранятся. Но вас это не должно волновать, поскольку они персональны. Если вы уходите с юго-востока Украины (так они называют Новороссию), то секторальные санкции снимаются. Просто снимаются, и все. Если вы остаетесь на юго-востоке, санкции остаются. Если вы продвигаетесь еще на метр вперед от существующих ныне границ, санкции математически расширяются». Вот, собственно говоря, какой посыл был сюда, в Москву. Я его донес, а дальше пусть те, кому он предназначался, решают, что с ним делать.
А вот история с провозглашением Малороссии в июле 2017 года, несмотря на все усмешки в Твиттере, не такая уж и дурная. Сурков, исчезнувший не только из информационного, но и властного поля, предложил забавную концепцию – объявить всю Украину несостоявшимся государством и перезапустить проект вассального образования как будущей части России. Малороссия ведь была частью Российской империи. То есть идти не по крымскому или абхазскому, а по южноосетинскому сценарию с последующим объединением. Сейчас создать что-то по типу ГДР/ФРГ, а Минские соглашения – побоку. Действительно, какие-то соглашения… Очевидно, что Кремль эту идею одобрил.
И эпопея с миротворцами ООН на Донбассе не такая простая, как кажется. Еще в августе 2017-го, несмотря на предложения Германии и США, Путин категорически отвергал такую возможность. Однако Лавров, понимая, что с этой позиции западные страны не слезут, предложил иезуитский маневр – перехватить инициативу по миротворцам и внести проект резолюции в Совет безопасности ООН, но вывернуть их предложение наизнанку с тем, чтобы Украина стала яростно возражать. Миротворцев разместить не по государственной границе между Россией и Украиной, а по линии разграничения между сепаратистами и Киевом. В результате предложение Запада окажется «разминированным», Украина окажется в дураках, а Россия вывернется из неудобной позиции.
В итоге российский президент неохотно согласился, и начали обсуждать миротворцев. Путин говорит: «Миротворцы должны стоять только по линии разграничения между сепаратистами и киевскими войсками». А американцы в ответ: «Нет, они должны стоять всюду, в том числе и на русско-украинской границе». Путин настаивает: «Нет, только на линии разграничения». Затем Путину позвонила Меркель, и после этого он уступил: «Ладно, и на других территориях тоже». Это, вообще-то, переговоры в ходе военных действий. И вот Лавров с Тиллерсоном в Нью-Йорке обсуждают миротворцев. Даже если миротворцы разместятся только на линии разграничения, это уже хорошо: стрелять будут меньше. Но вообще-то это – шаг в никуда… И то, что Меркель, озвучила, дескать, миротворцы – хорошая идея Владимира, не смягчит санкции. Потому что главное не кто, а где. Потому что украинскую проблему решать, расшивать надо шаг за шагом.
Первый шаг был правильный: перестали массово гибнуть люди. Мы перешли, я бы сказал, в «зону Карабаха», где каждый день два-три трупа. Трупа, но все-таки два-три, а не двести-триста. Остановили массовую стрельбу. И дальше предстоит расшивать долгие годы. И я уверен, что Петр Алексеевич Порошенко уже не будет президентом, а этот конфликт все еще не будет расшит. И я уверен, что Владимир Владимирович Путин уже не будет президентом, а этот конфликт не будет расшит. Влезть в конфликт это вообще не big deal, как скомандовать «вторая армия – вперед!». А выход из конфликта занимает долгие и долгие годы. Этот конфликт уже замороженный. Он может только разморозиться.
Крым был отнят у Украины несправедливо и нечестно. Но что делать сейчас? Он не будет возвращен ни президентом Путиным, ни президентом Медведевым, ни президентом Ходорковским, ни президентом Навальным. Это как Курилы. Снова передавать жителей Крыма будет несправедливо, потому что если провести честный референдум, то значительная их часть будет за вхождение в состав России. В общем, ситуация такова: Крым мы взяли, и, похоже, навсегда. Украину потеряли, и тоже, похоже, навсегда.
СМИ и пропаганда
Журналистского цеха в России не существует. Независимая пресса возникла при Горбачеве в 1990 году и не успела устояться как цех, когда начались информационные войны, и все разбежались. Мне и самому довелось принимать участие в этих войнах. Например, в 1997 году в деле государственной телекоммуникационной компании «Связьинвест» – когда в борьбе за этот лакомый кусок столкнулись интересы разных групп предпринимателей. На «Эхо Москвы» был принесен компромат, был приглашен его автор. Он на «Эхо Москвы» пришел, про вице-премьеров Анатолия Чубайса и Бориса Немцова и про их счета рассказал, после чего я этих вице-премьеров лично в эфир позвал. Мне потом было сказано, что меня уволят, потому что я не в ту сторону стреляю, на что я спросил: «А мы стреляем, что ли?» Я ж тупой – я все дословно понимаю.
Так что создать полноценный журналистский цех в России мы просто не успели. Начали разрабатывать какие-то кодексы, но Союз журналистов прошляпил всю ситуацию и занялся регулированием хозяйственной деятельности. И этот шанс больше не появится.
Некоторые отечественные журналисты любят утверждать, что у нас в России гораздо больше свободы прессы, чем в несвободной Америке. Это, конечно, неправда. Западные политики устраивают вербальные атаки, а наша власть действует невербально: она меняет редакционную политику некоторых изданий настолько радикально, что пропадает смысл их читать. Зачем они, если все это можно найти в одном первоисточнике? В американской прессе разнообразия больше – там существует первая поправка к Конституции, которая не позволяет власти ограничивать свободу медиа и закрывать издания. Я помню, как делал интервью с американским послом в Киеве, и он начал говорить, что русская пресса ведет себя безобразно по отношению к Украине. Я его попросил вспомнить первую поправку, после чего он сразу снял свою претензию. Так что свободы слова там больше, а вот в России она приживается с трудом.
Закон «О СМИ» у нас хороший, но, к сожалению, за последние семнадцать лет, в эпоху Путина, было принято порядка сорока поправок в разные законы, касающиеся медиа. И все эти поправки являются репрессивными по отношению к распространению информации и мнений. Они все сужали возможности медиа, а не расширяли их. Это – факт. Другой факт заключается в том, что за эти годы погибло и искалечено очень много журналистов. По этому показателю Россия печально лидирует – вместе со странами, где идет физическая война, типа Судана. В России журналистская работа уступает по опасности только профессии шахтера, столько случается смертей и нападений. И власть не занимается всерьез расследованием этих трагедий и выявлением заказчиков. Тем самым она тихо поощряет других. Это сделало нашу профессию в России настолько опасной, что за эти годы огромное число журналистов ушли из профессии. Просто испугались, не захотели рисковать.
А честный журналист всегда рискует, он доставляет неудобства правящим кругам и политико-экономическим кланам. Это опасное занятие. Кроме того, эту работу легко потерять. Сейчас появилась очень большая группа журналистов с «волчьим билетом»: если вы слишком независимы и непослушны – давай, до свидания.
И третья история заключается в том, что Владимир Владимирович Путин относится к прессе не как к институту, а как к инструменту для достижения цели. И если этот инструмент в «плохих руках» – значит его, нужно либо изъять из этих рук, либо поломать. В этом его искреннее заблуждение, потому что пресса – это институт, необходимый обществу, и это очки от близорукости для власти. Если политики и министры не будут опираться на полноту информации, которую дают разнообразные медиа, не контролируемые из одного центра, а исходить только из докладов, которые им готовят приближенные, то их решения будут неполноценными. Можно не соглашаться с рецептами, которые мы предлагаем, но о болезнях нужно знать. А придворные о них не всегда докладывают.
В 2016 году я говорил, что перед новыми президентскими выборами общий тренд будет на зачистку СМИ. Помешал, безусловно, Интернет, в который государственные охранители внезапно бросились год назад с головой, потому что увидели там угрозу. Но и про нас, маленьких, про традиционные СМИ, не забывали. Что происходит с «Ведомостями», где издатель, хоть и неформальный, лишен гражданства? Про РБК, Газету. ru, Lenta.ru даже не хочу говорить. Про «Коммерсантъ» давно понятно, что у Алишера Бурхановича Усманова есть обязательства перед руководством страны. Что еще у нас осталось из традиционных СМИ? «Дождь», «Новая газета», «Эхо Москвы»…
Я не считаю, что «выстрелил» известный ресурс «Медуза», потому что нельзя создать хороший информационный продукт на расстоянии, не получая инсайда, не обсуждая все с людьми, которые сидят здесь и варятся в этом котле. «Медуза», как известно, базируется в Латвии, и в этом плане она, конечно, хуже, чем была прежняя Lenta.ru. «Медузу» делают профессиональные люди, там профессиональный главный редактор Иван Колпаков, есть профессиональные журналисты. Есть, конечно, и недостаточно профессиональные, как в любом медиа. Но это обычное, профессиональное, банальное СМИ. Одно из многих. Недаром они теряют своих лучших журналистов.
Независимые от Кремля традиционные медиа дожимают, это правда. Но это не меняет нашу традиционную редакционную политику. До 2015 года у «Эха Москвы» не было даже миссии. Мы информировали, развлекали и просвещали. Потом изменили подход. Сейчас у нас есть миссия, которую своей политикой помог нам сформулировать президент Путин. Атмосфера в стране пропитана ядом: ядом национализма, империализма, отсутствия толерантности. Этот яд отравляет нас – российское общество. «Эхо Москвы» хочет при помощи своей деятельности приостановить этот процесс, мы хотим выиграть время, ожидая, когда подует ветер перемен. Но сами мы не ветер, а лишь ингибитор.
Когда началась война на Украине, мы потеряли 15 % аудитории. Мы провели тогда исследование, чтобы узнать, почему это произошло и кто эти люди, переставшие нас слушать. Оказалось, что это не сторонники военных действий, а те, кому тяжело слушать о том, как их страна ведет несправедливую войну; люди, которым неприятно слушать, как мы критикуем их собственное правительство. Эти 15 % просто перешли на государственные станции. Но мы постепенно возвращаем себе аудиторию.
Приходят к нам в эфир политики и из правящей партии. Реже, чем раньше, но приходят. У нас был вице-премьер Дмитрий Рогозин, я бедовал с министром обороны Сергеем Шойгу. У нас есть своя репутация. Нам верят даже те, кто нас не любит. Когда те же самые политики появляются в эфире государственного телевидения, они разговаривают, как старые друзья: хвалят друг друга и поддакивают. Это нельзя назвать серьезным разговором. Нас же, «Эхо Москвы», всегда называли громоотводом. Но так говорили они, а не мы. Но нам все равно, как нас воспринимают. Я себе очень хорошо представляю тот момент, когда к Владимиру Владимировичу войдут люди с папочкой, и он скажет: «Надоели». И все. Тогда можно меня уволить, можно радио обанкротить.
Я считаю, что мы вообще подвешены постоянно. Были и особенно острые моменты. «Эхо Москвы» – единственное медиа в России, которое дважды публично критиковал президент Путин – под телекамеры. Это не самая приятная история, но я себя утешаю тем, что если уж мы критикуем президента, то и президент как слушатель может нас критиковать. Вопрос, какими могут быть последствия его критики. Фатальных последствий до сих пор не наступало, но были случаи, когда наиболее ретивые чиновники пытались изменить нашу редакционную политику. От меня требовали увольнения некоторых журналистов, а когда я отказался – стали угрожать, что уволят меня. В итоге, правда, уволили не меня, а того, кто пытался на меня давить. Но тем не менее это была серьезная угроза. Мы висели на волоске во время грузинской войны, когда премьеру Путину не понравилось наше освещение. Мне удалось тогда объяснить, что ему в папочках приносят лишь часть наших материалов, а не объемную картину, которую мы даем. Мы часто получаем претензии Роскомнадзора. Иногда соглашаемся, иногда спорим, иногда идем в суд. Это – часть нашей работы.
И Россия в этом смысле не уникальна. Посмотрите, как Трамп обходится с американской прессой. Закрыть ее он не может, но такого хамства по отношению к ней, какое он допускает, власть имущие в России никогда себе не позволяли. Фантастическое хамство – моих нервов не хватило бы, и я бы ответил или добивался ответа от политика за его слова.
А к «Эху Москвы» руководство страны в целом и администрация президента в частности всегда относились негативно. И в этом смысле со сменой администрации для нас не меняется ничего. И Сергей Иванов, и назначенный им Михаил Лесин, да и Вячеслав Володин нас не сильно жаловали. Я знаю нынешнее руководство – и Антона Вайно, и Сергея Кириенко. Не близко, конечно, но знаю. На сегодняшний день я не чувствую их присутствия. Может быть, они что-то там и делают позитивного (или негативного) для «Эха», не знаю. Я с ними не встречаюсь и продолжаю работать, как работал.
Что касается остальных СМИ, то здесь тоже ничего не изменилось. Думаю, дальнейшее закатывание негосударственных медиа в асфальт продолжится. Но списывать падение влияния негосударственных СМИ только на счет госпропаганды было бы слишком просто. Пропаганда, конечно, оказывает влияние, но я однажды провел эксперимент: посмотрел, какой поддержкой пользовались реформаторы в период свободных российских парламентских выборов 1993 года. «Выбор России» и «Яблоко» получили тогда вместе 23 % голосов. Сейчас оппозицию поддерживает примерно 15 % избирателей. Это показывает, что пропагандистская махина уменьшила эту цифру на 8 %. Раньше люди голосовали за коммунистов и националистов, которых просто собрал вокруг себя Путин. Он сплотил ту часть электората, которая в любом случае не поддерживала реформаторов.
Самоцензуры в российских СМИ сейчас гораздо больше, чем цензуры. Журналисты должны знать сами, что они могут, а что им запрещено. На «Эхе Москвы» у нас есть журналистский кодекс – своего рода форма самоцензуры. Первый уровень – что сам журналист считает честным, откровенным и справедливым. Второй уровень – кодекс редакции, который опубликован и доступен нашим журналистам. Третий уровень – это российское право и конституция. В государственных или окологосударственных СМИ это выглядит несколько иначе, там вводят дополнительные кодексы. Это могут быть в том числе неписаные правила. Например, нельзя упоминать о роли, которую известный друг Путина виолончелист Сергей Ролдугин играл в «Панамском досье».
При этом государственные СМИ разные. Я делю прессу на профессиональную и непрофессиональную, неважно, кто выступает владельцем. Как можно обойти вниманием «Панамское досье»? Существуют частные СМИ, которые игнорируют эту тему, но есть и государственные, которые ее не игнорируют. Следует смотреть на политику конкретной редакции. Вот Григорий Березкин перекупает у Прохорова РБК – и объявляет о том, что он объединит РБК с «Комсомольской правдой» и газетой «Метро» – всем привет, что называется.
На Западе есть примеры удачной конструкции медиахолдингов, объединенных единым владельцем, где была абсолютно разная аудитория. Есть и обратные примеры. В каждом конкретном случае надо смотреть, определять аудитории того или иного издания. Вот если господин Березкин наймет меня консультантом – за о-о-очень большие деньги – я ему помогу.
Официальный представитель российского МИДа Маша Захарова выполняет функции государственной пропаганды. Государство заявляет, что вокруг нас враги – враги военные, враги-террористы, враги-политики и враги-пресса. Она как Трамп – у него тоже все враги, – и прекрасно работала бы у него пресс-секретарем. Я порекомендую ему при встрече, потому что подход у нее именно такой.
Возьмем пример из французской прессы. Она представляет разные социальные группы, и отношение у нее разное. Вот, например, Фийон, проигравший кандидат в президенты Франции, во время предвыборной кампании сказал: «Я сделаю все, чтобы отменить санкции, потому что от санкций пострадала только одна категория людей – французские фермеры». И вся французская пресса его процитировала. Это против России или за Россию, против Трампа или за него? Он это сказал, вот и всё. Если все страны уверяют, будто бы мы виноваты в том, что авиация Асада отбомбила химическим оружием, это не пресса выдумывает – это говорят политики, общественные деятели этих стран, а пресса пишет. Пресса это перекручивает и раскручивает, развивает тему.
Я читаю стенограммы Совета безопасности ООН, в которых приводятся доклады спецслужб – разных спецслужб, а не вырезки из прессы. Это доклады с конкретными датами, названиями, местами, диаметром и глубиной воронки, химическим анализом и т. д. И, на мой взгляд, то, что в данном случае заявляют оппоненты Асада, достаточно убедительно. Но для этого надо читать это все, а не только прессу.
А у нас говорят только о том, что мы бедные и несчастные. Еще в 2007 году во время истории с Бронзовым солдатом в Таллине у меня было полное ощущение, что бедная Россия подверглась нападению огромной кровавой Эстонии, которая со всей своей военной мощью нависла над нашей страной. Это просто позорище. Получается, что моя страна настолько слаба, что ей угрожает даже Эстония. Вы хоть на секунду понимаете, что говорите?! Вы говорите, что Россия слабая, бедная, несчастная, а вокруг нас великие Украина, Грузия, Эстония и Латвия. Хотя на самом деле все с точностью до наоборот. Это они трясутся от страха и боятся нас. Я был в Таллине, и вопрос у эстонцев стоит даже не в том, как русские нападут на их маленькую страну, какими силами, а в том, когда это произойдет. Такое представление о России в Эстонии, безусловно, тоже является пропагандой.
Пропаганда – это профессия. Но чем журналист отличается от пропагандиста? Журналист не обязан думать о последствиях того, что он скажет. Он должен узнавать факты и о них рассказывать своим читателям/слушателям/телезрителям. А пропагандист подтягивает факты под нужную ему задачу. Ему важен только результат. Например, нужно, чтобы все возненавидели Люксембург. И специально находятся факты, что люксембургские коровы дают меньше молока или некачественное молоко. И это может быть правдой, но не всей. Истории из западной прессы обсуждают обычно люди, которые не читают ни на одном иностранном языке и знают западную прессу по передачам Владимира Соловьева. Если вы сами владеете иностранным языком, то заходите на сайты западных СМИ и читайте сами. Интернет есть сейчас практически у всех, не пользуйтесь пересказами. Пересказы – это либо неправда, либо полуправда, потому что любой пересказ – сознательное или несознательное искажение истины.
Общая ситуация ухудшения вокруг страны неизбежно приводит к тому, что люди занимают оборонительную позицию – те, которые нормальные. А те, которые не совсем нормальные, переходят из оборонительной позиции в агрессивную. И их все больше.
С другой стороны, власть, конечно, очень сильно напрягает «эффект навального» – с маленькой буквы, потому что там теперь не только Навальный, но и Удальцов. В политической зоне возникли неконтролируемые лидеры с неконтролируемыми стратами внутри аудитории.
Режим Путина всегда позиционировал себя как режим умеренный, хоть и с уклоном в консерватизм и империализм. И вдруг у вас радикалы вокруг Навального, радикалы вокруг условного Удальцова, мракобесные радикалы вокруг условной Поклонской. То есть появились шипы, и от этого тоже возникает нервная почва, как говорила моя бабушка.
Интернет изменил журналистику гораздо сильнее, чем любые формы государственной цензуры, – пальму читательских симпатий и внимания перехватили блоггеры. Тот же Олег Кашин пишет у себя в блоге, и у него 30 тысяч лайков – те же 30 тысяч лайков соберет его колонка в газете «Ведомости». Есть вообще анонимные блоггеры, мы не знаем, кто этот человек, а он пишет колонки. Сегодня коллеги – это кто? Установить невозможно. А вместе с «сегментированием» аудитории по предпочитаемым авторам и темам происходит и сегментирование СМИ по целевым аудиториям. Поэтому редакционная политика должна быть внятной для журналистов этой конкретной редакции и слушателей этой конкретной радиостанции. Какая разница зрителю канала ТНТ, какая у меня редакционная политика, что он вообще должен про меня знать? Да ничего не должен.
При этом в России нет СМИ, которые можно было бы назвать современными. Мы проспали вторую цифровую революцию. Современное профессиональное медиа должно состоять из трех частей: традиционного СМИ (если оно было раньше), интернет-сайта и социальных сетей. Это должны быть три разные группы людей с разными навыками. Я совсем недавно, весной 2017 года, принял решение создать на «Эхе» отдельную редакцию соцсетей. Пока же в России нет ни одного СМИ, которое сумело бы интегрировать социальные сети в свою деятельность. Мы все отстаем, потому что нам комфортно зарабатывать на тех брендах, которые мы когда-то создали.
И вместе с этим надо понимать, что Интернет не всемогущ и не вездесущ, а медийное интернет-пространство все же ограниченно. Блогосфера собирает огромную аудиторию, но это только добавление к профессиональной прессе. Если черпать информацию исключительно из блогосферы, то возникают риски принятия неверных решений на основании недостоверной и непроверенной информации. Ведь информация людям нужна прежде всего для того, чтобы принимать решения. СМИ тем и отличаются от соцсетей, что отфильтровывают ложь, проверяют свой контент и гарантируют его достоверность.
Я сам веду «Твиттер», но я бы не кодифицировал его как small media. Там я все-таки не Алексей Венедиктов, а Aavst. То есть в данном случае, как и в случае с моими журналистами, «Эхо Москвы» не отвечает за то, как журналист ведет себя в социальных сетях. После истории с твитом журналиста «Эха» Александра Плющева о гибели сына Сергея Иванова мы приняли на себя обязательство создать кодекс поведения журналиста в соцсетях. Мы его обсуждали, мы его голосовали, мы его создали, но я не ввел его в устав. Во-первых, он уже устарел, а во-вторых, весь этот проект начинался словами: «Журналист понимает, что его поведение в соцсетях…» В нем не было никакого императива, как себя вести; мы просто обращали внимание на проблему. И я до сих пор не знаю, как реагировать, когда журналист «Эха» пишет что-то в соцсетях. Я предпочитаю не реагировать. Я бы и на твит Плющева не стал реагировать, если бы председатель совета директоров «Газпром-Медиа» не уволил его абсолютно незаконно.
Тогда было понятно, что этот твит – только повод, чтобы контролировать кадровую политику главного редактора «Эха». «Кого хочу, убираю, кого хочу, назначаю», – думал покойный Михаил Юрьевич Лесин. Я не мог этого допустить. Кроме того, я считаю, что, хотя Плющев и был некорректен в своем высказывании, но это его право – быть некорректным в своем личном пространстве. Он взрослый парень, и главный редактор ему не воспитатель. Поэтому единственный компромисс, на который я тогда пошел, заключался в том, что я абсолютно незаслуженно и несправедливо отстранил Плющева от эфира на месяц.
При этом с Лесиным мы общались по-дружески и до, и после его отставки, но не были друзьями. И Березовский, и Лесин были врагами, которые хотели уничтожить «Эхо Москвы». Я это помню, я очень злопамятный. Именно поэтому я смотрю за тем, каким образом они ушли из жизни. Именно поэтому я не совсем доверяю официальным версиям. Есть очень много вопросов по смерти Лесина в Вашингтоне. Надо следить, надо быть наблюдательным, надо задавать вопросы. Были люди, заинтересованные в том, чтобы Лесин не разинул пасть. Лесин – это свидетель по делу об отъеме НТВ в 2000 году. Группа – я, мои коллеги, Владимир Гусинский – мы внимательно следим за расследованием гибели Лесина. Там есть вопросы, там есть дыры, но пока версию, которую высказал я о том, что это смерть насильственная, но случайная, никто не опроверг. Лесин мог подраться с кем-то на улице. Он был выпивши, и официально заявлено, что в его крови нашли много этанола. Может быть, его избили до полусмерти, он добрался до своего номера и умер. Или это целенаправленное убийство Михаила Лесина…
Возвращаясь к истории с твитом Плющева – самое важное в ней было то, что журналисты осознали, что их публичное поведение в соцсетях бросает некий отсвет и дает толкование, что это позиция «Эха Москвы». Именно поэтому очень многие мои журналисты записали в своих профилях: «Вообще-то я заместитель главного редактора, но здесь я – свободный человек». И это очень важно. Я не могу регулировать частную жизнь журналиста. Многие корпорации решают этот вопрос по-другому. Я не знаю, как правильно и как эффективно. Но прежде чем принять любую запретительную меру, я очень долго думаю. Для меня это архаичный ответ на модернистский вызов. Не соответствует моим правилам. Я боюсь подписать такую вещь: а вдруг это отбросит меня назад по сравнению с каким-нибудь «Шансоном» или «Ностальжи»? Вдруг от меня уйдут журналисты? И, кроме того, это неэффективно. Ведь тогда я буду вынужден сидеть и отсматривать «Твиттеры», «Инстаграмы», «Фейсбуки» многих людей. Я, может, и произвожу впечатление больного человека, но не до такой же степени.
Свой «Твиттер», у которого подписчиков больше, чем у любой газеты я считаю его пространством, где я могу высказаться более свободно. Там я могу вступить в полемику с неизвестными мне людьми. Могу «запостить» то, что мне интересно. В моем профайле указано: «Ретвит не означает согласия» – это означает, что это важная тема, и мне показалось важным, чтобы мои подписчики («фолловеры»), а их, на секундочку, почти 900 тысяч человек, с ней ознакомились. Это мой садик без забора, в который каждый может заглянуть. Кроме того, там я знакомлюсь с массой людей, получаю массу экспертных мнений. Это часть моей жизни. Но только моей – не эховской.
Хочу сказать моим читателям: не верьте тем, кто утверждает, что бумажная пресса скоро умрет. Я уже два года выпускаю исторический журнал «Дилетант» и вижу, как растут интерес и тиражи. И с «бумагой» это происходит во всем мире. Недавно американский журнал Newsweek, который несколько лет жил только в Сети, вернулся к бумажной версии. Газета «Вашингтон пост» начала наращивать подписную кампанию своей бумажной версии. «Бумага», пережив определенный кризис, сейчас становится своего рода «элитным блюдом – для тех, кто понимает». Поэтому соцсети будут естественным образом конкурировать с традиционными СМИ, но их не вытеснят.
Журналистика факта
Я убежден, что журналист должен выяснять правду вне зависимости от своих политических соображений. А не поступать как господин Габрелянов, который говорит: «Я никогда не трону три «П» – президента, премьера и патриарха». Это не журналистика. Если ты можешь достать правду, то пойди и сделай это, но обвинять человека в воровстве просто потому, что он тебе неприятен, не нужно.
В качестве примера приведу историю, когда журналисты напали на Игоря Шувалова, первого заместителя председателя Правительства России. Пресса писала, что он скрыл свою налоговую декларацию. На самом деле он не имел права публиковать ее, потому что этим занимается администрация. Но из-за внутренних разборок в администрации этого не сделали. А я достал эту декларацию и предъявил ее главным редакторам. В том числе тем, кто поддерживает Навального. Евгения Альбац читала декларацию с моих рук.
Я в той истории вступился не за Шувалова, а за журналистскую точность, за профессию, если хотите. Во-первых, это расследование «Фонда борьбы с коррупцией» было опубликовано на сайте «Эха Москвы», и ссылки во многих медиа шли именно на наш сайт. Во-вторых, я прочел его, когда оно уже висело у нас на сайте, и, зная, как устроена наша власть (может, немного лучше, чем юристы ФБК), я вдруг увидел в этом расследовании то, чего быть не могло. Вот не могло – и все!
Наша власть устроена так, что низшие чиновники за все свои поступки отчитываются перед вышестоящими. И все декларации, которые они подают, включая вице-премьера Шувалова, идут напрямую президенту и премьер-министру. ФБК, по сути, обвинила Шувалова в том, что он дерзко обманывал Путина и Медведева в течение шести лет, скрывая самолет. Зная Шувалова и устройство нашей власти, я поверить в такое не мог. У чиновников не принято обманывать президента и премьера, вот что хочешь, а этого нельзя: можете обманывать всех, но не их! Вот поэтому я и высказался. Все остальное – самолеты, корги – меня не очень волновало, потому что это все правда: да, он летает этим самолетом, да, на нем летают его собаки.
Но Навальный и его юристы утверждали, будто Шувалов не задекларировал свой самолет! При этом он 41 раз летал на нем в командировки на Дальний Восток, его сопровождали ФСБ и ФСО, встречали люди в аэропорту, и тут, как выясняется из расследования, он скрывает этот самый самолет! Свои квартиры в Лондоне, в Австрии не скрывает, а вот самолет, на котором летает по России, скрыл! От всех, включая президента и премьера! Этого не может быть. Или же президент и премьер все понимают и не против, чтобы Игорь Иванович летал на незадекларированном самолете?
На деле же есть публикуемая и непубликуемая части декларации, о чем, видимо, не знали юристы Навального. Есть указ Медведева от 2009 года, где сказано, что надо публиковать, а что нет. Но они в ФБК не видели полной декларации – и заявили, что самолет незадекларирован!
Для меня как журналиста важно установить факт – а уж как его воспринимают, меня не интересует. Пусть воспринимают как хотят… Я же не политик, как Алексей Навальный, который может недостоверный факт использовать для политической борьбы. Я журналист. В декларации Ольги Шуваловой указано, что она владеет фирмой «Северин». Об этом много писали и «Ведомости», и «Коммерсантъ». «Северин» отмечена в непубликуемой части декларации, что соответствует указу Медведева, потому что фирмы и акции не публикуются. Самолет записан на фирму, таким образом, он задекларирован. А они утверждали, что нет. Так вот я и исправил эту ошибку – а вокруг меня началась буря: раньше никто никогда не опровергал расследования ФБК ни в чем. Их противники молчали, а сторонники аплодировали, ничего не проверяя. Тут же началась атака на меня, тут же припомнили часы Пескова…
Я заступаюсь за правду, а не за чиновника или других людей! А правда в том, что часы были ему подарком за год до свадьбы! Поэтому все заткнулись с этими часами. И никто не вспомнил историю про фирму Навального в Черногории, где я таким же образом поступил и проверил все, доказав, что обвинение властей против Алексея – ложное? Почему не вспомнили «Кировлес» и нашу позицию по Олегу Навальному? Или по делу Надежды Савченко?
Для нас нет разницы! Если совершаются ошибки в расследовании – общественников или властей – мы, естественно, будем об этом говорить. Почему нет? В чем тогда работа журналиста? Вот, кстати, про яхты. Почему Навальный расследует дела Шувалова, а дела Сечина – нет? Что за избирательность? Так я отвечу: Шувалов – просто удобная фигура для битья. Он не опасен.
Политик Навальный использует любой повод для атаки на своих противников. И это политическая атака, а не юридическая. Но тогда и власть имеет право на политические атаки на своих оппонентов. Это нормальная борьба. Если вы хотите атаковать собачек – пожалуйста! Но при чем здесь борьба с коррупцией? Вы говорите, что чиновник совершил преступление – внимание! – перед президентом, потому что нарушил его указ о декларировании. Но ведь это не так! Мне нет дела до того, как это будут интерпретировать, кто меньшее зло, а кто нет.
Если наезжают, исходя из ложных, ошибочных утверждений, на Шувалова, Олега Навального, Савченко и так далее, – я буду об этом говорить. Мне все равно! Я не буду делить эти истории на истории своих и чужих, это не работа журналиста. У меня есть симпатии и антипатии в жизни, но работа журналиста – устанавливать факты. Навальный и ФБК – не журналисты, и у меня нет к ним претензий! Это у них ко мне есть.
Поделиться книгой: