Помоги проекту - поделись книгой:
Путин поддерживает Трампа, Ле Пен, Фаража не только или не столько по причине политической целесообразности, а еще и потому, что сам является вполне себе консервативным, а в чем-то и реакционным политиком. Они ему близки по взглядам, а не только по позициям.
В далеком 2008 году в августе в ходе российско-грузинской войны мы заговорили с ним об американских выборах. И я тогда сказал ему (правда, я был немного выпивши), что если бы он был гражданином США, то точно голосовал бы за Маккейна, а не за либерала Обаму. Путин засмеялся и сказал: «Молодец, а как вы догадались?» Я ему: «А вы с ним похожи – семья, Родина, традиции, империализм…» Когда теперь Путин в фильме Стоуна говорит о том, что уважает Маккейна за патриотизм, – меня это совсем не удивляет. Наш президент правый реакционер и продолжает сдвигаться вправо.
Никто не знает, что срок грядущий нам готовит… Владимир Путин – виртуоз политического разворота, пируэта. Я бы никогда не поверил, что текущее его шестилетие окажется таким откровенно мракобесным. И главный поворот случился все-таки не в 2014 году, а значительно раньше – с принятием в 2012-м «Закона Димы Яковлева», когда было запрещено иностранное усыновление. За год до этого он говорил: «Считаю позором, что мы не можем сами усыновить своих сирот». Ольга Будина, актриса, фонд которой занимался проблемой усыновления, стала ему возражать: «Владимир Владимирович, вы знаете, каких инвалидов усыновляют французы, американцы? Кому они здесь нужны, кто их возьмет?» Путин успокоил: «Я не собираюсь ничего запрещать, просто знайте, что лично я – против». А всего через год это его «лично против» превратилось в федеральный закон.
Очевидно, что если Путин пошел на президентские выборы, ему понадобится и новая повестка дня. Повестка эта может быть либо архаичной, изоляционистской, мобилизационной, либо, наоборот, неожиданно модернистской. А Путин, как мы знаем, мастер неожиданностей. «Загогулин», как говорил Борис Николаевич. Но в любом случае четвертый мандат, как мне представляется, не может быть продолжением третьего, центром которого был Крым. Да, Крым принес Путину народную любовь – не только голоса, которые можно посчитать как угодно, но и уважение народа. Но народная любовь – вещь, как известно, недолговечная, и она уже начинает осыпаться. Просто проходит время. Так что важный для Путина вопрос: как вернуть эту любовь, чем перекрыть присоединение Крыма?
Поэтому я думаю (и о том же мне говорят наши общие знакомые), что сейчас Владимир Владимирович мучительно размышляет над содержательной частью своего четвертого мандата. Он же очень умный человек и понимает, что делает. Просто он до сих пор считает эффективным архаичный ответ на вызовы современности. Но эта эффективность исчерпывается, и это он тоже видит и понимает. Мы наблюдаем, как он пытается решить вопрос изоляции России от западных партнеров. Потому что последние предлагают разные примеры – путь Трампа и Брекзита, путь Макрона и Меркель. Путин стоит перед выбором. Чисто по-человечески ему, конечно, ближе архаичный ответ. И я эти страхи президента очень хорошо понимаю и разделяю. Мы же с Владимиром Владимировичем из 50-х годов XX века, мы не родились с гаджетами в руках.
Исходя из моих встреч и разговоров с Путиным, он не считает, что находится в тупике, а полагает, как мне кажется, что важные противоречия рассосутся, неважные – отомрут сами. Человека надо рассматривать в рамках его воззрений, а Путин, безусловно, империалист. Он мыслит категориями империи – территориями, народами, степенью влияния своей империи на другие империи. Все события, которые происходят в мире, он помещает в эту парадигму. Но я думаю, что, как человек очень опытный и очень умный, Путин все время переосмысливает разные ситуации, ищет ходы. Но пока только в рамках архаичного пути решения проблем. Так же точно, к слову, мучается современный Китай. Одной ногой Китайская Народная Республика в архаике, а другой уже в XXI веке. Дэн Сяопин сделал рывок вперед, и сейчас китайцы, застывшие в этой раскоряке, решают: закрываться от мира или, наоборот, открываться ему? Это очень непростой вопрос, влекущий за собой большие социальные и политические последствия для страны.
Администрация Путина, конечно, поддерживает его линию. При этом они тоже пытаются ловить какие-то сигналы, которые мы, может быть, не видим – мы же на их совещаниях не присутствуем. Допустим, там ему рассказывают, что вот вышла на улицы молодежь и кричит: «Путин – вор!» И добавляют, что вот эти же люди, они потом пойдут бить витрины, жечь эти самые магазины, а потом и на Кремль пойдут. Это же молодежь. И ее просто купили. Путин реагирует на эту угрозу, а он очень плохо относится к народным выступлениям, потому что они неуправляемы.
Путин, если судить по его собственным воспоминаниям, дважды в своей жизни выносил неприятные воспоминания о толпе. Первый раз – когда толпа штурмовала здание «Штази» в Дрездене, находящееся напротив того дома, где он жил с женой и двумя маленькими девочками… Он говорил в интервью для книги «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным», что у него было ощущение (он не любит употреблять слово «страх») «агрессивной толпы». И второй раз во время октябрьских событий 1993 года ему пришлось испытать то же самое. Толпа вызывает у него чувство угрозы, в первую очередь физической. Для Путина это личное.
Так что он реагирует, и начинается противодействие. Ставка делается на молодежь. Он встречается с молодежью. Начинается вербовка блоггеров, это же все по его поручению. Конечно, не он сам вербует, но поручения отдает. И конечно же он сам по себе человек консервативных взглядов. Поэтому ему нынешний мракобесный тренд не то чтобы неприятен – он ему обычен, обыден, более понятен, наверное, чем тренд модернистский. Гаджеты какие-то. Первое, что он сказал детям-то на встрече – я не в Интернете, гаджетов у меня нет, соцсетей у меня нет. Парень, ты с какой планеты, подумали они. Ты о чем с нами будешь разговаривать?
Но здесь Путин следует вполне определенному тренду. Почему сегодня так популярны Трамп, Хофер, Орбан, Качиньский, Марин Ле Пен, Ципрус? К этой же компании я причисляю и Владимира Владимировича – традиционалиста с опорой на скрепы во внутренней политике и империалиста во внешней. Секрет их успеха в том, что они используют в политической риторике язык кухонь и Интернета – именно за них голосует молодежь.
Следующий срок Путина может стать транзитным, то есть нацеленным на передачу власти, и этот транзит уже идет: Путин назначает сегодня на ключевые должности не братьев, а, так сказать, племянников. Не тех, кто называл его «Вовой» или «Путей» – те-то как раз постепенно уходят (был Якунин, стал Белозеров), – а тех, кто при нем вырос. Если соединить отставки и посадки, речь идет о том, что президент меняет скелет своей бюрократии. Это не только губернаторы – это уровень замминистра, начальника ключевого департамента. Просто приходят другие люди – не шестидесятилетние, не сверстники президента, которые пришли с ним в 2000 году. Это люди, которые выросли не при Советском Союзе, в отличие от президента, это другая генерация.
Посмотрите на Орешкина, министра экономического развития, или на большинство губернаторов последнего призыва: дети, тридцать пять лет! На нового губернатора Калининградской области Алиханова – сколько ему было, 29, когда он пришел в вице-губернаторы? Рядом с ними 51-летний Медведев и 54-летний Кириенко выглядят уходящими. И с моей точки зрения – это хорошо: у них, по крайней мере, нет ностальгии по советской власти.
Эти изменения – довольно резкие изменения, и это не просто омоложение. Пришло два типа кадров. С одной стороны, это люди, которые в 90-х работали в бизнесе, потом ушли в бюрократию. Тут можно назвать, например, врио губернатора Пермского края Максима Решетникова, врио губернатора Новгородской области Андрея Никитина, губернаторов Калининградской области, Якутии и так далее. С другой стороны, это бывшие военные, «лично преданные», такие как губернатор Тульской области Алексей Дюмин. С третьей стороны, это молодые технократы, такие как уже названный Максим Орешкин. Мы видим, что Путин меняет управленческую элиту. Опора будет на тех, кто в предыдущей каденции занимал высокие должности, но был на вторых ролях. Вероятно, лев готовится к прыжку…
Это ельцинский бизнес и путинская бюрократия. И если человек был удачен там и там, в сплаве, президент ставит его. Я думаю, что к очередной кампании президент меняет команду, обновляет ее. Ключевые отставки – это Иванов и Якунин, и когда будет отставлен Патрушев, то есть силовой блок, мы увидим эту историю окончательно. Она будет завершена.
Для меня это новое поколение – как раз надежда на эволюцию. Иное дело, что новый срок тоже может оказаться мракобесным – всё вероятно, и грозные признаки этого уже есть. Например, Путин рекомендует рассмотреть вопрос о преподавании национальных языков в национальных республиках России. Это подрыв имперской сущности России. Причем на ровном месте. Ведь если он «предлагает рассмотреть вопрос», на местном уровне это трактуется как запрет национального языка. И начинают протестовать учителя Чувашии, а в Татарстане это предложение попросту игнорируют: как преподавали, так и будем. Если Путин и дальше будет усиливать централизацию, весьма вероятна катастрофа. Та самая – геополитическая (в его терминах) катастрофа, которую наша страна пережила и в 1917, и в 1991 году.
Перестановки во властной вертикали, безусловно, провоцируют ужесточение подковерной борьбы, «войны башен». Но в моем представлении в «войне башен» нет устоявшихся партий. Там по разным вопросам складываются разные коалиции. И они понимают, что Владимир Владимирович немолод. И «война башен» обостряется, потому что они начинают группироваться вокруг возможного преемника. Хотя мы все понимаем, что в 2018 году Путин пойдет и изберется и будет президентом до 2024 года, если здоровье позволит.
Если он почему-то уйдет, хотя бы на Афон монахом, его преемником на первой стадии будет тот, кого он номинировал. Есть ныне набор персон известных: Дмитрий Медведев, Сергей Иванов, Сергей Нарышкин, Сергей Собянин, еще кто-то. Я не верю ни в Шойгу, ни в Володина, это люди ему чужие. Может быть, есть кто-то еще, о ком мы не знаем. Поэтому люди, которые борются, вынуждены оглядываться на этот круг людей. И это обостряет ситуацию.
До весны 2017 года я считал, что Медведев был на первом месте среди преемников. Теперь он ушел с первого места. Мне кажется, что фильм Навального о «тайной жизни Дмитрия Медведева» и реакция (или вернее – отсутствие реакции) премьера на него сильно подкосили его шансы. Но Медведев, конечно, остается в погоне. Сейчас, на мой взгляд, первое место занял человек типа Дениса Мантурова, Максима Решетникова, Андрея Никитина. То есть – технократ без команды, без идеологии.
Если раньше команда Путина была идеологической – от Чубайса до Сечина или от Сечина до Чубайса, то теперь мы видим стаю молодых технократов, которые, вероятно, не обладают особой идеологией и будут служить тому главе государства, который будет, и какие задачи он будет ставить, такие они и будут решать.
А ведь люди в башнях Кремля тоже своего дня завтрашнего не знают. Но это ведет к тому, что они играют в «двадцать два», с замахом побольше. Самый яркий пример – Сергей Нарышкин. Нам «подменили мальчика в Европах». Дмитрий Рогозин в этом смысле за ним уже далеко позади, Сергей Евгеньевич предостерегает в правительственной «Российской газете» США от развязывания войны и пишет про «глобальный «печатный станок», «колонизаторов XXI века». И это Сергей Евгеньевич Нарышкин, человек крайне образованный, интеллигентный, долго работавший во внешней разведке, причем не в ГДР и не в Кении (как Сергей Борисович Иванов), а, на секундочку, в Женеве и Брюсселе.
Надо сказать, что общая ситуация, как говорил покойный Михаил Юрьевич Лесин, «за окном», очень токсична. И такой дискурс, в том числе публичный, отравляет. И люди перестают замечать, как они становятся агрессивными, хамеют. Это затрагивает всех. Это затрагивает меня. И это затрагивает, естественно, членов команды Путина, которые в своем узком кругу, включая и Сергея Евгеньевича, обсуждают в разных терминах то, что происходит. Это проблема, которую носители, скажем, культуры тоже перестают замечать – как они сами меняются, травятся. Если ты это замечаешь, ты принимаешь противоядие. Прилагаешь некие усилия, работаешь над собой, чтобы этого не делать. Если ты этого не замечаешь, поскольку все окружение так меняется, то получается вот такая история, как с Сергеем Евгеньевичем Нарышкиным.
Конечно, Путин все это понимает. Своих он четко разводит по разным углам, он не хочет иметь коалицию из своих. В этом плане историю он знает очень хорошо. Поэтому в этом смысле я оптимист, но все же исторически я – пессимист. Те из читателей, кто помоложе меня, увидят другого человека на посту президента России.
Тем более что слухи о каких-то недомоганиях Путина периодически циркулируют, а в последнее время – все чаще и чаще. Стали появляться его фотографии в пиджаке на публичных мероприятиях, и видно, что под рубашкой то ли корсет, то ли бронежилет. Что-то специальное было надето на Путине даже на такой совсем закрытой и охраняемой территории, как Версаль, во время его встречи с Макроном. Зачем там бронежилет?
Естественно, что Кремль эти слухи никогда не опровергает или не подтверждает. Вернее, всегда опровергает, но опровержениям этим не верят. Я думаю, что история с фоторепортажем про ловлю щуки – она ровно о том, что Путин два часа в ледяной воде за ней гонялся. И затем, сняв все жилеты, показал, что нет, практически здоров. Это все в рамках подготовки к предвыборной кампании. Для него это очень важно.
Вообще на темы, связанные со своим здоровьем, Путин всегда реагировал и публично, и не публично очень резко. Так же как и со своей семьей. Он не показывает семью, не показывает нездоровье. Таково его собственное представление о человеке, который возглавляет Россию. Тут ничего не сделаешь. Это его представление, поэтому он и идет на такие демонстрации. Это важно для него внутренне, потому что все мы не молодеем, а пришел он в президенты достаточно молодым парнем в 48 лет. Это совсем молодой президент по нынешним временам-то. Рядом с 71-летним Трампом. И даже с 40-летним Макроном, практически сверстники были. А сейчас ему уже 65. Это для любого человека возраст. Тем более работа идет на износ – психологически, да и физически тоже. Полетами со стерхами, ловлей щук и купанием в ледяной рождественской проруби Путин демонстрирует свою готовность идти дальше. Вот о чем, на мой взгляд, идет речь.
Причем многие из этих пиаровских ходов, я это точно знаю, Путин придумывает сам. Про стерхов, правда, не в курсе, а про амфоры могу точно сказать, что сам. Он в свое время в контексте обсуждения какой-то темы заинтересовался подводной археологией. И появились эти амфоры. Надо сказать, что администрация президента и его пресс-служба очень мало на него влияют в смысле пиара. Он сам знает, что для его образа лучше с пиаровской точки зрения. И я знаю несколько случаев, когда все те, кто занимаются его имиджем, уговаривали чего-то не делать, а он это делал и выигрывал в глазах общественного мнения. Вот его отговаривали вести прямые линии – нет, проведем. Его отговаривали ездить в некоторые районы, пострадавшие от лесных пожаров в 2010 году, а он приехал и стал героем. Прилетел Бэтмен и опять всех победил и всех спас. И вот он все играет и представляет себя этим Бэтменом и никого не слушает.
Я знаю, что у Путина очень тяжелый взгляд, поэтому я говорю своему корреспонденту, отправляя его задавать президенту вопрос: не смотри ему в глаза, смотри ему между глазами, потому что люди, которые ему в глаза пытаются смотреть, начинают кивать непроизвольно, нырять, а ты стоишь один в зале, а еще вокруг шикают коллеги… Но я его научил, потом смотрю – Путин, раскачиваясь, наезжает, а наш Леша Соломин стоит каменный: «Я смотрел ему между глазами».
Говорят, в ближайшем окружении Путина называют «Папой». Я не сталкивался, даже общаясь довольно тесно с ближайшим окружением президента (имею в виду не его друзей, а его подчиненных, его администрацию – и первую, и вторую, и третью, и четвертую) с таким прозвищем. Думаю, что для Путина это звучало бы фамильярно и ему не понравилось бы, если б он знал, что его так называют. Во всяком случае, я не слышал ни разу в разговоре этих людей, чтобы они называли его «папой». Обычно они говорят просто: «Он».
У нас есть другой пример – президент Трамп, который делает ровно то же самое. Не слушая никого. И увольняя налево и направо своих пиарщиков. Сам пишет в Твиттере. Его по рукам уже били. Его же лично дочка Иванка чуть не на коленях умоляла: папа, остановись, отдохни немного. Нет. Бум-бум-бум – и новый скандал. Это ненормально, но Трамп и Путин – они такие. Я могу сказать, что и Макрон порой плюет на своих советников по коммуникациям: они советуют что-то не делать, а он делает.
Кстати, Макрон очень сильно и неприятно удивил Владимира Владимировича. Наш президент привык, что когда у тебя есть расхождения с контрагентом на закрытой встрече, то они там и остаются, сор не выносится из избы, а пресс-конференция – это чисто дипломатическая штука для телекамер и журналистов. А Макрон на пресс-конференции во время их встречи в Версале произнес все то же самое и тем же самым тоном, что говорил лично, за закрытыми дверями. Это стало неожиданностью для Путина.
6 декабря 2017 года Путин наконец-то официально заявил о намерении баллотироваться на новый президентский срок в 18-м году. Он понимал, и мы все понимали – я говорил о том, что с 97-процентной вероятностью он выступит с этим заявлением.
Начиная еще с августа 17-го в администрации президента работали аналитические, социологические и прочие группы, которые изучали общественное мнение относительно поддержки Путина. Они работали на всякий случай. Но для меня, человека, который уже седой и искушенный во всех кампаниях, было понятно, что он выдвинется. Но Путин решил, что чем позже это произойдет, тем лучше. Не стоит полемизировать с какими-то там навальными, с какими-то там титовыми… И Владимир Владимирович оттягивал свое заявление как мог. Я ожидал, что каждый раз, когда он выступал, он мог по каким-то своим внутренним причинам сказать: «Да, я иду на выборы». Это могло быть 25 декабря, это могло быть 14 декабря, это могло быть 6 декабря. Вот 6 декабря это и случилось.
Последние опросы показывают, что на сегодняшний день Путин набирает 63–65 %. Видимо, можно будет напрячься и получить искомые 70 % народной поддержки. Но это не имеет особого значения. Имеет значение, что наступила некая определенность для его оппонентов. Ведь всегда сохранялся 3–5-процентный зазор, что вместо него будет баллотироваться Медведев или какой-нибудь условный Дюмин… Этого зазора больше нет. И теперь началась борьба за пост премьер-министра. Вот это главное, и за этим надо следить. Потому что следующий премьер-министр будет позиционироваться – все-таки мы с Владимиром Владимировичем люди возрастные – как его наследник. Сейчас я думаю, что больше двух третей за то, что Дмитрий Анатольевич останется премьером. Но всякое может быть.
Понятно, что у президента собственная кадровая конструкция и что он может переставить людей, как пешки на шахматной доске, исходя из собственного представления, которого мы не понимаем. Надо признать, что кадровые решения Путина, как правило, малопредсказуемы. Номинации на его губернаторов, с точки зрения наблюдателей, происходили абсолютно хаотично, хотя потом все они объявляли: «Ну как же, мы знали, что Решетников поедет в Пермь, а Никитин поедет в Великий Новгород. Ну, конечно, мы знали, что Азаров займет пост…»
У Путина есть некая конструкция, которой, насколько я знаю, он не делится не только с премьер-министром, но и даже с главой своей администрации. Поэтому, не видя этой конструкции, нельзя понять, что у него в голове. Я все время спрашиваю людей, которые работают рядом с президентом: «Какова миссия 18–24-го годов? Что он хочет от пятого мандата?» Миссия предыдущего срока сейчас уже очевидна – Крым, народная любовь, мракобесие…
Кстати, для Путина критично важен результат голосования даже не в Москве, а в Крыму – и явка, и процент. Это рассматривается администрацией президента как подтверждение марта 2014 года.
Мне кажется, что если брать мандаты Путина и разложить их серьезно, без всяких воплей, криков оппонентов и сторонников, то его первый мандат 2000–2004 годов можно назвать инерционным – это инерция от правления Ельцина, продолжение экономических реформ, включая налоговую ставку. И этот мандат был ему некомфортен, потому что он другой, он не Ельцин. Но тем не менее инерция решений толкала его к этим решениям. Завершение чеченской войны, переход от Путина – сторонника войны к Путину – стороннику хасавюртовского процесса.
Второй мандат – это был мандат, который я бы, условно говоря, назвал истинным. 2004–2008 годы, до войны с Грузией, – это истинный, настоящий Путин. Это был консервативный мандат. Расширение, общение с бывшими республиками Советского Союза, попытки создания единого пространства – экономического, политического, которые закончились крахом – грузинской войной, но уже при Медведеве. Все равно Путин.
Дальше идет медведевский мандат. Я его называю «Медведевским интермеццо», где Путин реально сделал шаг назад. Не верьте, что на самом деле Медведев был куклой, а рулил всем Путин. Нет, он выпустил руль и смотрел, что эффективно, что неэффективно. Именно поэтому он вернулся, когда понял, что та конструкция, которую строит Медведев с союзом с Западом, с уменьшением репрессивной структуры, с облегчением выборной системы – она для России, по мнению Путина, подходит плохо, она рассыпается.
Он вернулся, и настало время третьего мандата, который сейчас заканчивается, и я его называл реакционным мандатом. Некоторые говорят – мракобесный. Но все же он реакционный.
И, наконец, когда я говорю о четвертом мандате, я думаю (я не знаю наверняка), что нас ожидает, скорей всего, ультрароялистский, ультрарадикальный мандат. Это, скорей всего, будет изоляционизм в первую очередь. Это будет мракобесие внутри страны. И это будет, на мой взгляд, продолжающееся огосударствление экономики.
Насколько мне удается понять через общение с ним, с людьми, его окружающими, с его оппонентами, – Путин видит миссию. Его возвращение на пост президента после медведевского интермеццо сопровождалось в узком кругу словами: «Вот видите, без меня просто еще не выстроилась та конструкция, чтобы я мог спокойно уйти и кому-то передать власть. Попробовал – вижу, что начинает расшатываться, – значит – я еще не доделал ту конструкцию, в которой Россия, сильная и мощная, встала с колен». Это Путин говорил близким людям, которые знают ему цену. Другой момент, мне кажется, не менее важный – это его личная безопасность. Он нажил очень много врагов, как политических, так и силовых. Есть масса людей, которые захотят за что-то отомстить.
Сейчас многие заговорили о внезапном уходе Путина от власти после победы на выборах. Здесь я плохой эксперт, могу напомнить случай с Ельциным в 99-м, который я не просчитал. То, как Путин видит свое будущее, – это не институция и происходит в голове лишь одного человека, а в голову ему не залезешь. Институцию можно просчитать, а мысли человека просчитать нельзя. Так что гадать бессмысленно, вопрос в ином: если ему уходить, то куда? Какой это будет орган власти – что-то вроде Госсовета, например? Путин идет на выборы в образе отца нации. Как законодательно оформить должность отца нации? Ясно одно: если это и способ передачи власти, нужно сразу обеспечить себе более авторитетную власть. В бытность мою школьным учителем директор школы ушел с должности, но остался преподавать. Начался развал, все бегали жаловаться к нему. Подобного двоевластия, я думаю, Путин не допустит.
И это будет история с конструкцией транзитных политических институтов, которые, с одной стороны, будут меняться, контролироваться именно мракобесами и ультрароялистами, а с другой стороны – готовить другую конструкцию власти, которая позволит продлить полномочия лично Путина Владимира Владимировича за 2024 год. То есть создание чисто тоталитарного режима, сдобренного некоторыми элементами институциональной демократии. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что мы движемся именно в этом направлении.
Я абсолютно уверен, что Владимир Владимирович у нас в 2024 году от власти не уйдет. Но Конституция ему напрямую запрещает занимать президентский пост. Это означает, что если моя догадка верна, то будет необходимо изменить конфигурацию власти и передать основную власть от президентского поста в другой институт.
Это, конечно, можно сделать через изменение Конституции, но это очень тяжело, потому что будет затронуто очень много статей и много законов. Поэтому логичней было бы – я тут следую логике тех, кто так думает (видимо, не один я так думаю, видимо, нас двое, я имею в виду того депутата, что внес законопроект о Конституционном совещании) – сделать таким образом: неспешно принимается закон (нечего гнать, вот выборы пройдут) о Конституционном совещании, после чего принимается решение о проведении Конституционного совещания, после чего оно вырабатывает изменение, коррекцию Конституции, готовится изменение мандата. После чего в рамках конституционных правил происходит перераспределение власти.
Все это можно сделать за шесть лет легко. Не торопясь, со всенародным обсуждением, как во времена Черненко было всенародное обсуждение закона об образовании. Я думаю, что это одна из возможностей. Но допустим, Путина украли марсиане – как бы стали выбирать преемника? Попробуем провести параллели с тем, как в России это делали раньше. После смерти Сталина и после ухода Брежнева схема всегда была одна: возникает краткий промежуток смены малозаметных правителей, а потом на его место избирают кажущегося самым молодым и несерьезным кандидата – такого шута. Вот вам Хрущев и Горбачев. Поэтому мой прогноз на «послепутина» – Дмитрий Анатольевич Медведев.
Когда в 2001 году было уничтожено НТВ и на очереди стояло «Эхо Москвы», у нас с Путиным состоялся разговор. Пришедший к власти молодой президент прекрасно понимал, что огромную роль в избрании никому не известного Путина (а рейтинг у него перед началом избирательной кампании был 6 %) сыграли именно медиа, поэтому первое, что он сделал, – у Бориса Березовского и Владимира Гусинского эти телеканалы забрал, сознавая, что это серьезный инструмент. Я пошел к нему, и у нас состоялся тогда такой, как принято говорить в КГБ, установочный разговор на два с половиной часа один на один, причем он в какую-то философскую стадию перерос, что было безумно интересно. Очень жаль, что сейчас такое общение невозможно, – у него времени нет! – в ходе чего личность раскрывается. Обаятельная, между прочим, личность. Владимир Владимирович – обаятельный человек, его этому учили, за это отметки в диплом ставили, и он в этом смысле профессиональный, что называется, соблазнитель.
Это тем не менее 2001 год был, а в 2008-м, сразу после российско-грузинского конфликта, он собрал в Сочи 35 руководителей средств массовой информации и сказал, обращаясь ко мне: «Вам придется за это отвечать, Алексей Алексеевич!» Он убежден в том, что когда твоя страна воюет, независимо от того, права она или нет, медиа свое правительство должны поддерживать. Мы же в грузинском конфликте объективистскую позицию занимали – у нас и с Михаилом Саакашвили интервью было, и с министром обороны Грузии Ираклием Аласанией, и с нашим министром обороны Сердюковым – обычная такая работа. Конечно, был у нас и перехлест, случались и комментарии, которые можно было расценить как предательство наших журналистов, а такие вещи болезненную реакцию вызывали, о них докладывали – это понятно. Горячая была война, но мы такой подход исповедовали, и мне потом пришлось рассказывать Путину, что во время войны в Ираке, например, каждый день на CNN министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз был. «Вот вы, Владимир Владимирович, говорите, что американцы бы подобного не позволили, а я вам конкретный пример привожу». При этом ситуация была очень нервная, потому что действительно шла война и в данном случае позиция радиостанции «Эхо Москвы» им лично как предательская воспринималась, но предательская не по отношению к нему, а к стране, – непросто тогда нам пришлось.
У нас, как правильно говорит Песков, с Владимиром Владимировичем отношения долгие, сложные и откровенные. Наша полемика публична: и президентская критика радиостанции, и мои выступления против его политики – они всегда открыты, но видите же, ничего не изменилось.
Думаю, наша радиостанция интересна Путину, потому что мы задаем вопросы, но не даем готовых ответов и одновременно не занимаемся политикой, не кричим: «Выходите на демонстрации!» Мы просто хотим показать нашим слушателям, что существуют разные варианты, и Путин, судя по всему, это понимает. Я профессионал и не состою ни в каких партиях. Я не оказываю непосредственной поддержки ни одному кандидату на президентский пост, мои журналисты тоже этого не делают. «Эхо» ни с кем не воюет. Мы даем слушателям возможность узнать мнения всех: Путина, Навального, Жириновского…
И еще я думаю, что Владимир Владимирович разделяет меня и радио. Я не знаю этого точно, это мои догадки. Во-первых, когда приглашают других главных редакторов на встречу с Путиным, меня тоже приглашают. Не всех приглашают, а меня приглашают. Во-вторых, грубо говоря, я ему говорю ровно то же, что говорю по радио, только в других тональностях, я бы сказал. Он знает, что от меня ждать, то есть я абсолютно откровенен. Я за его спиной не играю ни в какие игры. И он это знает. И, как мне говорят, он считает вполне профессиональным то, что мы делаем. Мы не политическая партия, мы объявили публично о наших правилах, и мы их соблюдаем. Вот, собственно, и все. Но таких отношений, как, скажем, с Песковым или Шуваловым, у меня с Путиным нет.
Это не история игры кошки с мышкой. История в том, что игры нет. Путин может в любой момент дать команду «Газпрому». «Газпром» соберет совет директоров. У нас главного редактора можно уволить без объяснения причин. Соберет совет директоров – 5 человек: 4 – за, я один – против, и давай, до свидания! Я это знаю. И поэтому мне оглядываться бессмысленно. Где споткнешься? Что покажется странным? Ты не знаешь, где ямы – это проблема в нашей стране. Поэтому я своим говорю: будьте в этом смысле бесшабашными, но соблюдайте закон и наши правила. Я несу ответственность за все ваши святотатства и супостатства.
А «проколоться» можно везде, и там, где не ждешь, – в первую очередь. Более того, иногда даже делать ничего не надо, чтобы в яму попасть, как в том случае, с провокационным вопросом о блокаде Ленинграда. Мне до сих пор не верят, но я точно знаю, что те люди, которые донесли Путину о скандале, атаковали не «Дождь», а меня, вернее, «Эхо Москвы». И когда стали разбираться, он сказал: «А Алексей-то здесь при чем? Чего вы на него стрелки переводите?» – «А это его журнал «Дилетант», это его передача». Но тут уже другие люди вступились: «Простите, но его даже в стране не было в этот момент». И тогда уже отыгрались на полную катушку на «Дожде». А ведь на фоне этого скандала я бы мог легко слететь! Поэтому я об этом даже не думаю. Первые три года на посту главредактора, честно говоря, думал. А потом, когда увидел, что сделали с Ходорковским… Уж со мной-то проще простого! Поэтому я об этом даже не думаю. Когда сижу на встрече главных редакторов или на прямой линии, то задаю те вопросы, на которые Путин сам ищет ответ. Я же вижу. Я же придумываю вопросы, на которые у него нет сформированного ответа. Он не мне отвечает, он отвечает себе. А я умею задавать вопросы. Я же не подставка для микрофона.
В апреле 2013 года на большой пресс-конференции я спросил Путина: «Вам не кажется, что в вашем правлении появились сталинские нотки?» Спрашивая президента о «сталинских нотках», я имел в виду приемы, некоторые пока еще вторичные элементы того, как неудобных людей власть загоняет за можай и отказывается дать задний ход, признавать свои ошибки только потому, что их совершило государство. Это типично сталинский прием. Тогда меня все обсмеяли: «Ты чего?!» Что мы имеем сейчас, прошло пять лет?
Крым и война на Украине
Конфликт России и Украины был абсолютно неизбежен. Не было ни одного президента Украины, с которым у российского руководства не было бы конфликта. У всех был конфликт. Владимир Владимирович Путин постоянно повторяет, что русские и украинцы – это один народ, который искусственно поссорили американцы. Он, похоже, искренне в это верит. Он так и не понял – и, вероятно, не поймет никогда – что никакого одного народа не было и, главное, не будет впредь. И в этом вся идеологическая подоплека столкновения: все российские президенты – Ельцин, Медведев, Путин – считали, что это один народ, а соответственно все украинские президенты считали, что это два разных народа. Конфликт был абсолютно неизбежен, даже не пограничный, а вообще конфликт. А вот за переход его в такую острую фазу основную ответственность несет, конечно, моя страна. Безусловно, к этому и Янукович, и нынешние власти украинские руку приложили, но в первую очередь это ответственность моей страны. Надо уметь признавать эту ответственность.
Я бы выделил четыре главных аспекта этого конфликта. Первый и, на мой взгляд, самый главный заключается в том, что, как я уже сказал, нынешнее поколение людей, управляющих нашей страной, считает, что Россия и Украина – это единый народ и единое государство. То есть существование государства Украина они как юристы признают, но считают это историческим недоразумением и несправедливостью. Крым в данном контексте – всего лишь небольшой кусочек общей проблемы. Русские и украинцы должны быть вместе, в одном государстве. Отсюда пошли таможенные союзы, славянское братство, три государства и так далее. Так считал Борис Николаевич, он неоднократно говорил эти вещи непублично, а несколько раз и публично. Так считало его окружение. И так с самого начала своего президентства считал Владимир Владимирович Путин. История с Крымом возникла только после 2008 года, когда Россия поддержала Абхазию и Осетию, и стало понятно, что возможен и подобный способ объединения – как бы «по кускам». Этот способ не везде можно (и нужно) реализовывать – на бывших территориях СССР есть Карабах, другие замороженные конфликты, но это все-таки немного другое. А вот Украина – это наш народ. Таково их искреннее видение и такова в их понимании борьба за историческую справедливость.
Второй аспект так называемой «новоросской кампании» – это абсолютное убеждение, поддержанное некими действиями радикальных украинских политиков, в том, что там притесняется не русский народ, не русский язык, а русское меньшинство. И это правда в нашем понимании, потому что политика каждого президента Украины – Кравчук, Кучма, Ющенко, Янукович – была в разной степени политикой украинизации. Даже «прорусский» Янукович так и не смог принять решения о втором государственном языке. И российской властью это воспринималось плохо. Януковичу говорили: какая тебе разница? У тебя треть населения на юге считают себя русскими. А он все равно не принимал закон о втором государственном языке. Уже это одно воспринималось как украинизация. Объединение школ украинских и русских воспринималось как украинизация. Перевод делопроизводства на украинский язык – тоже, тем более что люди реально этим были недовольны.
При Януковиче украинизация шла медленно, но тем не менее она была. Молодое государство на чем-то надо строить, иначе Янукович становился наместником Москвы на малоросской территории. Эта неуклонно продолжающаяся украинизация в Кремле воспринималась плохо. Я это очень хорошо знаю, потому что дружу с Андреем Фурсенко, который был министром образования, и часто ездил на Украину и пробивал интересы российских школ, включая финансирование издания русских учебников. В разных регионах было по-разному, но эти трудности тоже воспринимались как несправедливость. Так формировался еще один пласт, базово-идеологический, который формировал мнение наших нынешних руководителей о том, что на Украине притесняется русскоязычное меньшинство путем ущемления базовых для любого человека вещей – языка и образования.
При Ющенко процесс украинизации ускорился. Есть смешная история, чтобы вы поняли, кто такой бывший президент Украины Виктор Ющенко. В 2008 году он встречался с Путиным (тот еще президент, накануне выборов Медведева), полтора часа провел с ним в закрытом режиме, а потом пришел на встречу с главными редакторами. Мы его спросили – о чем вы говорили? Свежеиспеченный президент ответил: «Вы не поверите – о Полтавской битве!» Мы обалдели: «А почему о Полтавской битве?!» Ющенко говорит: «Я ему объяснял, что Мазепа – совсем не плохой». Я себе представил этот разговор, зная, что и как мы с Владимиром Владимировичем, примерно одногодки, читали про Мазепу. Что мы знаем про него? Один параграф в учебнике истории и «Полтаву» Пушкина: «Мазепы лик терзает кат…» Все. Я ясно представил себе, что Владимир Владимирович смотрит на него и говорит: «Ты еще мне про Власова что-нибудь расскажи!» Но в пересказе Ющенко он сказал другую фразу. Украинский президент позвал Путина на празднование 300-летия Полтавской битвы в 2009 году, на что, по его словам, тот сказал: «Вы бы еще шведского короля позвали!» Ответ Ющенко изумителен: «Так, а мы и позвали!» Понимаете разницу в менталитете? Это и есть украинское самосознание? Вот как они могли договориться между собой? И никто не приехал – ни Путин, ни король Швеции. Был, правда, кто-то из царствующего шведского дома Бернадотов, какая-то принцесса.
Третий аспект – «майданный». Во время Майдана, который был нелегитимным переворотом – опять-таки с точки зрения нашего руководства, – к власти пришли политики еще более радикальные в смысле украинизации, чем Ющенко. При этом украинское государство резко ослабело, так называемая «киевская хунта» не контролировала власть, так что – с точки зрения российского руководства – сложился исторически удобный момент для восстановления справедливости, для избавления русскоязычного населения Крыма от насильственной украинизации. И не воспользоваться этим моментом просто не могли. Причем все сделали технично, бескровно практически – конечно, там были и погибшие, и раненые, для операции такого масштаба этим ничтожным количеством, цинично скажем, можно просто пренебречь.
Донецк, Луганск, Запорожье, Одесса, Харьков – совсем другая история. Трагедия в Одессе, насколько я знаю, привела Владимира Владимировича просто в неистовство. Ему принесли огромные фотографии сожженных людей формата А3 – смотреть на эти чудовищные кадры было невозможно, я видел из них два. Был бы я вместо Путина президентом, я бы тут же ввел войска. Кто это сделал и зачем – другой вопрос, но была сформирована мысль, что одесская угроза реплицируется в угрозу всему русскоязычному населению.
Говорил я как-то с одним значимым товарищем про Грузию. Тоже больная тема, потому что уж более пророссийской нации, чем грузины, надо еще поискать. Украина и рядом не стояла. Я говорю: «Посмотри, вот каждый новый грузинский президент, начиная от Гамсахурдиа – его поддерживал одно время Борис Николаевич, Шеварднадзе поддерживал – каждый (!) занимает с вашей точки зрения антироссийскую позицию. Но это означает, что Грузии просто хочет быть самостоятельным государством, а не российской провинцией. Ну, подумайте сами! Вы ставите на Иванишвили, вы его подкармливаете, бизнес даете, даете возможность торговать, а он приходит и принимает одно дурное решение за другим. Вы ставите на Януковича – то же самое! Это означает, что есть интересы этих территорий, которые не совпадают с нашими интересами. Либо надо завоевывать, – сказал я цинично, – присоединять, либо примириться». На что мне было сказано: «Значит, присоединим». В результате – сначала грузинская война, потом – украинская…
И, наконец, четвертый, и самый прагматичный аспект – это вопрос снабжения Крыма. Его нельзя нормально снабжать только с помощью парома или Керченского моста. Нужно «пробить» коридор. Плюс к этому существует Приднестровье, где наши войска, наше оружие, наши люди. С одной стороны там враждебные Румыния и Молдова, а с другой – ставшая враждебной Украина. Образовался анклав – надо пробить коридор. Это способ защиты. Опять же, появляется инструмент давления на Украину, не дающий ей войти в НАТО, что предотвращает появление баз альянса у российских границ, и так далее. Те, кто этот материал собирал и анализировал, и я в том числе, понимали, что объединение идеалистических взглядов руководства с прагматическими интересами делает конфликт неизбежным, но не могли предполагать, насколько он окажется кровавым и долгим.
При этом настроения людей в Луганске и Донбассе серьезно отличались от настроений крымчан. До начала военных действий в Луганской области за вхождение в Россию в самом городе Луганске было 65 %, а по области – 34 % суммарно. В Донецке – 50 %, а по всей Донецкой области – где-то 25–27 %. Поэтому «завязли». Трагедия так называемой «Новороссии», или юго-востока Украины, будет продолжаться, она не закончится никакими минскими протоколами. Там началась гражданская война, там начались партизанские действия с обеих сторон. Частные батальоны с одной стороны, подразделения самообороны – с другой. Ну чисто Махно. Или Хамас в Палестине. «Белые пришли – грабят, красные пришли – грабят, зеленые – опять грабят». Эти отряды друг другу не подчинялись, центральному правительству – тоже. Они подчинялись только своим полевым командирам. Они были вполне самостоятельны, финансировались из разных источников, в том числе и от нас – не столько от государства, сколько от наших олигархов. Это трагедия.
Есть и еще один аспект: в конфликт на Украине вмешалась третья сила, и никто не знает, что с ней делать. Это наркобароны. Получилась огромная территория, никому не подконтрольная. Причем с куском побережья до Мариуполя, что называется, «метр государственной границы». Это побережье не охраняется, о чем говорят и американцы, и наши, ни российскими пограничниками, ни украинскими. Завози – не хочу.
Направо – дырявая граница в Российскую Федерацию, налево – вообще никакой границы на Украину. И этим людям нужно сохранение там «серой зоны», чего не получилось в Приднестровье, потому что там нет побережья. И эта третья сила, о которой никто не думал, когда начиналась эта война, не подозревали, что так быстро наркотики найдут себе дорогу на огромный украинско-российский рынок, эта сила стала огромной проблемой. Это знает наша ФСКН, это знает американская DEA, и я это знаю и от тех и от других. И там все гораздо сложнее.
Поэтому мой прогноз негативный. С учетом того, что мы еще не знаем, кто чего хочет, чего хочет Российская Федерация в лице ее президента, какую цель хочет достичь. Этого никто не знает, я думаю, что цель меняется, потому что Владимир Путин – человек, во многом зависимый от обстоятельств. Он все время агрегирует в себя новые вызовы и новые обстоятельства, меняет параметры решений. Неизвестно, как эти обстоятельства поменяются вскоре.
Так что считать, что вся эта украинская трагедия случилась лишь потому, что Владимиру Владимировичу что-то в голову ударило и он решил присоединить к себе юго-восток, – это примитивное упрощение. Все гораздо сложнее. Возможно, наши внуки прочтут стенограммы заседаний, на которых принимались эти решения, в «Дилетанте» – если он будет существовать, он будет их публиковать – стенограммы заседаний СБ РФ или СНБО Украины… Это будет эдакая «Свадьба в Малиновке», но в трагических тонах. Это история, надо ожидать, очень надолго.
Украина за последние годы стала фактором внутренней политики России. Наши российские граждане перестают друг с другом разговаривать, теряют друзей, разводятся из-за разных позиций по Украине. К нам на радиостанцию приходят такие письма: «Я прокляла свою дочь за ее позицию по Донецку…» Прокляла – это в XXI веке. Средняя температура по больнице уже не 36 градусов, а все 40. Я прихожу к некоторым журналистам на передачи федеральных каналов и чувствую себя украинским гражданином. Любой вопрос – про Украину. Побойтесь бога, давайте уже о нас поговорим. Нет, мы будем обсуждать рекламный ролик к 9 мая на одном из украинских телеканалов. Российский федеральный канал это обсуждает в прайм-тайм.
Присоединение Крыма и возможное объединение с Южной Осетией – это реванш за то унижение, которое россияне испытали при развале «советской империи». Большинство граждан России до сих пор ностальгируют по Советскому Союзу. Россия больна постимперским синдромом. Такое уже проходила Великобритания. Brexit – это тоже некая «болезненная история» от развала империи. Россия и российские люди этим больны. Возвращение Крыма и возможное объединение с Южной Осетией – это некое возвращение того унижения, которое испытывали российские граждане, будучи «имперцами». Ностальгия, которую переживают россияне, существует в ряде колониальных стран среди некоторых групп жителей. В РФ же, по моему мнению, от этого страдает большинство…
Я всегда слежу за Владимиром Владимировичем, а он за мной. 27 февраля 2014 года я написал блог, который назывался «Историческое проклятие Путина». Это было 27 февраля, еще никакого Крыма в помине не было. Точно понимая Путина в то время, я понимал, как он мыслит и какая перед ним дилемма. У него был цугцванг – такое положение в шахматной партии, когда каждый возможный ход только ухудшает ситуацию.
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ ПУТИНА
Выбор Путина был историческим – во всех смыслах этого слова. Зная, что читает последний год Владимир Путин, естественно, из рассказов окружающих людей… Книги по истории России. Уже не романы, а исторические книги, тома. Я представлял себе, что на его выбор два фактора повлияют. Когда он уходил в 2008 году в первый раз, я говорил о том, что он все время думает, какое место он оставил в истории, даже в школьном учебнике истории. Наверное, он думал, что Олимпиада. Но Олимпиада прошла и забылась, как светлый сон или – как теперь – страшный сон для кого-то.
И то, что он в истории для России до этого времени ничего не сделал… Ну поднял Россию с колен – но эту фразу в учебниках не напишут. Ну ВВП вырос в семь раз. Тоже вряд ли. Мы когда-то с ним про это говорили. А вот Хрущев Крым отдал, а я присоединил, вернул – это напишут. И я ставил семь против трех, что он выберет историческую справедливость. Тем более что это действительно была историческая несправедливость, на мой взгляд.
Моя позиция такая: действительно, земли, территории, границы – они меняются кровью, за них люди отдают жизни. Они присоединяют территории, в результате войн и революций перерисовывают границы. В истории так… Об этом, кстати, очень хорошо написал блог Александр Волошин, бывший глава администрации Путина, у нас на сайте. Впервые Александр Стальевич написал нам блог, я его сто раз просил. Видимо, не вынесла душа поэта. У Хрущева было если не самодурство, то несправедливость – взял и отдал. Так же, как Сталин проводил границы между областями, между республиками. Эти границы не были выстраданы, они были нарисованы по прихоти тирана или по прихоти самодура. Это не требовалось для спасения народа, я имею в виду, передача Крыма туда.
Иными словами, это была историческая несправедливость – просто взять и передать. Путин правильно сказал – как мешок картошки. Но это было сделано, и было сделано законно. Давайте не будем здесь лукавить, что были какие-то нарушения. Какие нарушения? Какая конституция в Советском Союзе? Какой «подарок»? Советский Союз был бюрократической организацией, где нужно было все оформлять бюрократически. Забыли об этом уже. Но тем не менее в этом смысле это была историческая несправедливость. И это восстановление справедливости, с точки зрения Путина и большинства российского населения. Я не знаю, откуда Путин взял свои цифры, я беру цифры, которые сделал Фонд борьбы с коррупцией Навального. Он подготовил очень хороший, полный социологический опрос. Он у нас на сайте, можете посмотреть. 72 % абсолютно согласны с присоединением. И еще 11 % скорее согласны. То есть 83 % считают Крым частью России. С точки зрения ХХ века, это правильно, это такой заход. Другой заход.
Я бы позволил себе тут такое лично-историческое отступление. В школьные годы я понял, что граница между Крымской Ордой и Великим княжеством Литовским проходила в сорока километрах вот Москвы – вот Орда, вот Великое княжество Литовское, а вот мы! И это позволяет взглянуть на то, что происходит сейчас, другими глазами. Вот это все было неоднократно поделено, разделено, переделено, растащено, и вообще все было другое. К величайшему сожалению, наша необразованность – и необразованность общая, за это я себя тоже корю, и необразованность людей, принимавших решения, которые стали частью нас, во всяком случае, советской (ведь сейчас у власти люди 50–60 лет, получившие образование в СССР, где Украины не существовало, а была Украинская ССР) – не дает возможности полностью оценить происходящее, во всех деталях…
Собственно говоря, первая история о «передаче» Крыма была в том, что в 1949 году Госплан РСФСР – при Сталине – обратился к Маленкову с тем, чтобы передать Крым Украинской ССР, потому что очень сложно вести расчеты по обводнению Крыма с территории РСФСР. Я очень хочу эти документы вытащить из архива, но пока не дают. До украинских событий я еще бы мог их «выхватить».
Госплану РСФСР было невыгодно обводнять Крым, считать, поэтому решили, что пусть это делает Госплан УССР. И смысл всего документа, и вся переписка, и при Сталине, и при Хрущеве, были вокруг обводнения. И когда принималось решение, шла дискуссия, основным аргументом было обводнение. Кто-то, наверное, помнит материалы съезда 1956 года, где говорилось, что у нас крах с сельским хозяйством. Если бы эти документы как-то опубликовать… Мы попробуем это сделать, но боюсь, что сейчас все, что касается этой истории, получило гриф «совершенно секретно».
А чем больше секретов, тем больше мифов. Огромное число мифов, огромное. Последняя история совершенно фантастическая. Из базового школьного учебника по истории 7-м класса исчез параграф «Киевская Русь». Исчезло слово «Киевская». Исчезло слово, нету. Русь – есть. Просто Русь. Мои собеседники как-то были удивлены, что в историческую Новороссию входил Краснодарский край, поэтому, видимо, Новороссия исчезла из официальной риторики – иначе надо отдавать Краснодар.
Но если возвращение Крыма – восстановление исторической справедливости, то каким образом это было сделано – ошибка, я считаю. Во-первых, мне кажется, что здесь вообще подмена понятий. Дело не в приросте территории. Для меня всегда есть пример такой замечательной провинции, как Эльзас и Лотарингия, которая располагается или располагалась на границе Франции и Германии. Эта страна так полита кровью, как мало какая местность в Европе. Сначала Франко-прусская война. Я уж не говорю о Тридцатилетней войне, когда еще Франция и Германия не сложились как национальные государства. Итак, Франко-прусская война – присоединили к Германии. Первая мировая – присоединили к Франции. Начало Второй мировой войны – вернули в Германию. Конец Второй мировой – вернули во Францию. И все это через ожесточенные бои. Я часто туда ездил, потому что столица там – Страсбург.
Но там нет территориального диспута вообще. Нет там никакой ни немецкой, ни французской стороны. Это Эльзас. Говорят на трех языках: французском, немецком, эльзасском. За сигаретами отправляются в Германию, просто через мост переходят. Границы нет. Деньги одинаковые. Если бы мы ездили не только без виз в Крым или на Украину (или в Украину), но не было бы еще этих пограничных столбов, как сейчас в Шенгенской зоне, то какая разница? Ну какая разница? Если нет наезда на язык и на образ жизни. Мне кажется, что в XXI веке эти вопросы решаются не переносом границ.
Вот история, о которой так часто говорил президент, – Косово и Сербия. Да, Сербия не признает отделение Косово. Но они оба войдут в Европейский союз через какое-то время и в Шенгенскую зону. И не будет границ, и не будет разных валют, и будут языки смешанные, и так далее. Вот были выборы в парламент Сербии, и 34 % сербов, которые живут в Косово, проголосовали, им дали такое право. Они живут в другой стране, под другим управлением – в самопровозглашенном Косово, но они голосовали за парламент Сербии. И чего? И на здоровье. Это гораздо более тонкая материя, чем перенос границ. Потому что переносом границ ничего не решается.
Тем более она не решается воздвижением границ. В Крыму большинство составляло русское население. В Верховном Совете Крыма 92 депутата из 100 идентифицировали себя как русские. Власть была в руках у русских – губернатор и премьер-министр этнические русские. Хотя я и не люблю считать по «пятому пункту». «Папа украинец, мама русская, а ты кто? – А я крымский татарин!» – такая шутка ходит иногда в Крыму. Так что не было никакого резона двигать границы. Нужно было не воздвигать таможенные барьеры с Украиной, а снимать их. И вот когда Путин это делал, это был правильно выбранный метод.
Почему Украина стала смотреть в сторону Европейского союза? Потому что мы начали давить, играть в высокую империю. Я еще раз повторяю, это ошибка. Меня часто спрашивают – разве это не Европа давила на Украину, чтобы отторгнуть ее от России? Это глупость, потому что у Европы свои интересы, а у России – свои. Кроме того, мы все время пытались разговаривать с Украиной командным голосом. Это было при Ющенко, это было в начале президентства Януковича. Пытались командовать – это у нас имперский синдром.
Я знаю, что делая свой выбор, Владимир Путин размышлял, сопоставлял риски. Он выбирал между восстановлением исторической справедливости и политической целесообразностью, перспективой разменять более широкую автономию Крыма на дальнейшее усиление присутствия России на всей территории Украины, включая Киев, и не рисковать выходом из «Восьмерки». Все эти риски были ему доложены, это я знаю. Но перевесила все – и Путин это говорил своему окружению (это я тоже знаю, я же встречался с людьми, которые обсуждали с ним этот вопрос) – историческая справедливость. А весь вопрос теперь в том, что от этого получит Россия, и не только материально, и что от этого получат крымчане. Хотя ведь нет такого народа – крымчане. Есть русские, татары, украинцы, живущие в Крыму. Кстати, право на самоопределение есть у наций, а не у народов.
Нет нации «крымчане». Но я считаю, что Крым – российский по справедливости. И здесь я согласен с 84 % россиян. Но при этом я уверен, что в XXI веке технологии восстановления исторической справедливости должны быть другими. А как получилось в этом случае? Пало правительство Украины, и мы подобрали то, что плохо лежит. Свистнули. Когда-то это было у забрано у нас, а теперь мы свистнули с людьми в масках. Президент выбрал такую историческую справедливость. Я еще раз повторю, что я его понимаю. Но я с ним не согласен. Вот такая у меня сложная позиция. А простой она быть и не может хотя бы потому, что само понятие исторической справедливости – очень сложная и неоднозначная штука.
Поделиться книгой: