Полевое руководство для научных журналистов

В то же время нужно пораньше определить, какие сложные научные термины придется объяснять, и задаться вопросом, действительно ли читателю нужно об этом знать. Если да, сможете ли вы объяснить их так, чтобы все поняли?

В течение дня 11 сентября мне удалось поговорить с несколькими инженерами. Они говорили, что многие из их коллег тоже задумались о том, как башни могли рухнуть. И в общих чертах объяснили мне суть того, что сейчас уже хорошо известно: пожар, который начался после столкновения, расплавил стальные конструкции, которые удерживали башни. Когда рухнул первый из этажей, он упал на следующий, создав эффект домино, который инженеры называют «прогрессивное разрушение».

Дополнительная информация

Еще один способ обеспечить ясность — начать писать текст задолго до того, как закончится репортерская работа. Очень часто есть материал — например, история вопроса или какой-то другой бэкграунд, — который должен попасть в материал, но при этом не является новостью. Назовем эту информацию дополнительной к основной информации, из которой складывается лид истории.

Возьмем экстремальный пример: допустим, вам надо написать новость о выступлении президента, которое назначено на восемь вечера, о кардинальном изменении государственной политики по вопросу стволовых клеток. Лидом этого сюжета, естественно, станет то, что скажет президент, и то, какие последствия будет иметь эта речь. Но вы также знаете, что о многих других вещах можно написать заранее: недавняя история госполитики, аргументы за и против ее изменения, почему эти изменения происходят сейчас и т. д. Когда придет время писать сам текст, кое-что из этого вам придется переписать, но как же вы будете радоваться, что начали работу в три часа дня, а не в полдесятого вечера, когда ваш редактор уже кричит.

Даже в более обыденных ситуациях часто есть возможность кое-что написать заранее, пока вы ждете, что вам кто-то перезвонит. Написание текста — довольно очевидный способ узнать, чего вы еще не знаете. Кроме того, он дает возможность вернуться к тексту и улучшить его после репортерской работы (и возможность небольшой передышки для мозга).

Есть опасность в этом переусердствовать. Не стоит тратить слишком много времени на написание текста заранее, потому что это отнимает время у репортерской работы, и вы можете написать больше, чем вам в итоге понадобится (читайте: вы потратили время зря).

Контекст

Помимо того, чтобы узнать саму новость, читателям нужно знать, почему она имеет значение и почему именно сейчас. Убедитесь, что у вас есть очень хороший и очень ясный ответ на эти вопросы и что он стоит в начале текста. Часто именно это отличает профессиональную версию текста от любительской.

Еще одна задача в оперативной работе — писать текст определенного объема. Редакторы не станут мириться с материалом, который получился длиннее, чем должен был. Обычно вы с редактором в течение дня договариваетесь, какого объема должен быть текст. Я часто проверяю объем текста, пока пишу, помня о заданных рамках. Хотя соблюдение нужного объема материала может показаться еще одним сложным требованием, это может избавить вас от лишней работы. Часто, добравшись до середины текста, я понимаю, что не смогу даже упомянуть в нем несколько тем.

По масштабным темам вроде 11 сентября много журналистов сразу пишут несколько материалов. Обычно один берет на себя лид в определенной истории, а остальные отправляют ему свои части истории, где рассказывается то, что они выяснили, которые можно вставить в этот материал. Так происходит потому, что логика репортерской работы не всегда следует логике текста, который хотят прочесть читатели.

Например, я в своем материале о башнях сосредоточился на инженерах, а коллега прислал мне фрагмент о реакции архитекторов и символическом значении зданий. Это сделало мой текст богаче и интереснее.

В то же время авторы других, более обширных материалов о случившемся хотели узнать от меня в общих чертах, что я узнал о причинах разрушения башен, потому что главные тексты на эту тему должны были упомянуть — более кратко, чем в моем тексте, — почему здания могли обрушиться. Редакторы управляют этим процессом, но, как и в любом командном виде спорта, невозможно ничем заменить прямое общение между журналистами, оно необходимо, чтобы все знали, кто и что делает.

Точность

Страшно, но это так: ошибки допускать нельзя, а в каждой статье их можно сделать по миллиону. Сдав текст редактору, я распечатываю его и, если есть такая возможность, иду в тихое место. Затем ручкой подчеркиваю каждый факт, который вижу, стараясь придерживаться максимально параноидального состояния.

Перепроверяя факты, я отмечаю их. Обсудите любые технические объяснения с тем, кто точно знает, как работает то, что вы объясняете, чтобы убедиться, что вы не сделали где-то какое-то незаметное и необоснованное допущение. Кроме того, неплохо помогает прогулка, я проветриваю голову и уже могу вспомнить, что хотел перепроверить.

Заканчиваем хорошо

Здравый смысл подсказывает, что концовка новости не так уж и важна. Это наследие тех дней, когда новости обрезали в прямом смысле с конца. Очевидно, что важные подробности должны попасть в начало истории, но это вовсе не означает, что концовка должна быть скучной.

Постарайтесь закончить текст так, чтобы у читателей возникло ощущение завершенности. (Не обязательно заканчивать цитатой.)

Я представляю себе структуру новости как вечеринку. Когда гости приходят, поздоровайтесь с ними и скажите, что тут происходит, но не перегружайте их информацией. По мере того как они привыкают к обстановке, убедитесь, что они поговорили с теми людьми, с которыми вы хотели их познакомить. Делайте вид, что вам весело, даже если испытываете стресс. Когда приходит время расходиться по домам, попрощайтесь и можете даже вручить им подарок. Кто знает, возможно, они захотят прийти и на следующую вашу вечеринку.

18. Журналистские расследования

(Антонио Регаладо)

Антонио Регаладо — научный корреспондент журнала Wall Street Journal. В 1991 г. закончил Йельский университет со степенью бакалавра по физике, в 1995 г. получил степень магистра журналистики по программе научной и экологической журналистики Нью-Йоркского университета. Как член редакционного коллектива Антонио принимал участие в освещении атак 11 сентября 2001 г., за которое Wall Street Journal был удостоен Пулитцеровской премии в номинации срочных новостей.

Когда руководитель биотехнологической компании, о которой я много писал, выпустил свои мемуары, я получил возможность понять, как он видит журналистов, в частности меня.

Этот руководитель, Майкл Уэст из компании Advanced Cell Technology Inc. в Вустере, штат Массачусетс, винил меня в некотором неприятном внимании, которое досталось его небольшому предприятию по клонированию. На с. 193 своей книги «Бессмертная клетка» (The Immortal Cell, 2003) он написал обо мне так: «Антонио Регаладо — скорее детектив, чем репортер» (выделено мной).

Полагаю, доктор Уэст был и в самом деле поражен усилиями, которые я потратил, чтобы узнать об исследованиях его компании. В то время ACT была первопроходцем в использовании спорной технологии под названием «терапевтическое клонирование». Я сходил в патентное ведомство и просмотрел объемные файлы. Позвонил почти всем, кто когда-либо работал с этой компанией. Задавал неудобные вопросы. И не принимал отказов.

Хотя книга доктора Уэста описывает меня как довольно неприятного типа, «детектив» — это один из самых больших комплиментов, которые мне когда бы то ни было делали. Кроме того, из его пассажа я узнал, что мой подход к репортерской работе сильно отличается от подхода других журналистов, с которыми он имел дело.

Большинство научных журналистов заняты объяснением научных проблем неспециализированной аудитории. Репортеры берут сложный материал и подают его так, чтобы читатели могли его понять. Учитывая, какую роль наука играет в современной жизни, рассказывать о ней понятным языком — вероятно, самая важная задача нашего сообщества.

Но иногда мы, научные журналисты, склонны почивать на лаврах. Мы слишком охотно доверяем ученым и их добрым намерениям и забываем о скептицизме. Слишком часто мы позволяем Science, Nature и Journal of the American Medical Association кормить нас новостями с ложечки каждую неделю.

Сет Шульман, журналист, который писал о токсичных отходах и правительственной цензуре науки, как-то сказал мне, что его определение журналистского расследования — это «история, которая не хочет, чтобы ее рассказали». Поэтому в расследованиях «слитые» отчеты и конфиденциальные записки так часто играют важную роль. Иногда материальный «бумажный след» — единственный способ узнать, что на самом деле думали люди.

Быть научным «детективом» — значит смотреть на вещи критичнее. Я, например, обычно предполагаю, что ученые рассказывают мне не все. Я всегда думаю о тайных мотивах. И что касается научных данных — я тоже думаю, что здесь можно задавать трудные вопросы. Обычно факты безобидны, мотивы — невинны, а с наукой все в порядке. Но не всегда. Чаще, чем вы думаете, немного покопав, можно найти свидетельства нарушений этики, коммерческих связей или просто плохих исследований.

У исследований ACT «красные флажки» были во всех трех областях. Доктор Уэст считал, что проект его крохотной биотехнологической компании, целью которой было клонировать человеческие эмбрионы для исследования стволовых клеток, — большой медицинский прорыв. Другие считали, что это шаг в сторону ферм эмбрионов и клонов детей.

По правде говоря, у меня были подозрения, что компания втайне хотела выращивать клонированных эмбрионов ради их органов. Безумие? В том же году Робин Кук опубликовал «Шок» (Shock), жуткий медицинский триллер о секретном проекте по клонированию младенцев в небольшой компании неподалеку от Бостона. «Шок» явно был списан с ACT, но это был художественный вымысел, а не факт.

Мои попытки докопаться до истины в конце концов привели меня в огромный читальный зал Ведомства по патентам и товарным знакам США в Кристал-сити, штат Виргиния. Я просматривал патентные заявки компании — и вдруг… вот оно. Описание, как получать пригодные к пересадке ткани от «эмбрионов, плодов и потомства, в том числе человеческого».

Это было не неопровержимое доказательство. Патентные заявки всегда пишутся так, чтобы учесть все вообразимые способы применения технологии, даже маловероятные. Но все же я подтвердил свое самое эксцентричное подозрение — ученые ACT по крайней мере думали о клонировании эмбрионов и новорожденных ради их органов.

Написать о фабрике младенцев не вышло, но я все же использовал то, что выяснил. Через несколько дней после моей поездки в Кристал-сити Wall Street Journal опубликовал расследование, как патентное ведомство пыталось не дать ACT и ряду других компаний получить законные права на клонированных эмбрионов. 20 августа 2001 г. я и моя коллега Мира Луис написали статью под названием «Этические нормы препятствуют широко распространенному патентованию достижений в работе с эмбрионами», которая начиналась так:

По мере того как клонирование и использование стволовых клеток развивается невероятными темпами, университеты и компании заявляют свои патентные притязания на новые технологии. В США количество патентных заявок в этих двух областях только за последний год увеличилось на 300 %.

Но этические запреты, закрепленные в патентном законодательстве США и Европы, мешают ученым получить патенты на некоторые новаторские биологические изобретения.

В США вопросы вызывает 13-я поправка к Конституции, отменившая рабство. Патентная документация показывает, что юридический запрет на владение людьми усложнил для Geron Corp и Advanced Cell Technology Inc задачу по патентованию медицинского применения клонирования человека.

Хотя задача репортера зачастую состоит в том, чтобы выяснить, что происходит за кадром, некоторые из лучших расследований в научной журналистике просто ставили вопрос: а что если эксперты банально не правы? Это не типичные тексты о «растратах», «проступках» или «плохих парнях». В этих случаях журналист изучает некорректные научные гипотезы, теории или результаты.

Фрилансер Гэри Таубс нашел для себя нишу в поисках и раскрытии таких ошибочных представлений. В двух обширных статьях, опубликованных в журнале Science, о влиянии на здоровье соли и жира в продуктах питания Гэри показал, что на самом деле за некоторыми общепринятыми медицинскими рекомендациями стоят мнения, а не факты.

«(Политическая) наука о соли», опубликованная в Science в 1998 г., начиналась так:

Во времена, когда советы по питанию бесплатно раздают практически все — от чиновников до личных тренеров, родственников, которые хотят как лучше, и незнакомых людей в очереди к кассе, — одна рекомендация выдержала испытание тремя десятилетиями: ешьте меньше соли, и у вас не будет высокого давления, вы проживете дольше и будете здоровее.

Следующие 9000 слов в статье были посвящены тому, что такой общепринятый взгляд на соль на самом деле не основан ни на каких достоверных данных. Опасность соли стала общеизвестным фактом благодаря повторению, а не на основе научных аргументов. По словам одного исследователя, которые Гэри цитировал в статье, государственная кампания против соли выходила «далеко за пределы научных фактов».

Ключевой фактор в такой работе — признание того, что в науке часто одной наукой дело не ограничивается. Хотя все теории должны быть основаны на данных, на практике на науку могут сильно влиять иные факторы — от денег до эгоизма исследователей. В случае с солью, как писал Гэри, корень проблемы был в том, что сложные и противоречивые научные данные пытались сжать до примитивных советов о здоровье.

Гэри дал мне следующее определение журналистских расследований журналистики в области науки: «Это не о том, чтобы раскрыть заговор или следовать за деньгами. Это о том, действительно ли эти данные означают то, что кажется ученым?»

Такая работа непроста. На историю о соли Гэри потратил год и взял интервью у 80 экспертов. Но базовый подход может взять на вооружение любой журналист, задавая ученым простые вопросы вроде: «Откуда вы это знаете?» Очень скоро вам станет ясно, где данные неполны или неоднозначны и какие предположения часто стоят за научными заявлениями.

Статья в Science о соли и следующая статья о жире получили престижную награду Национальной ассоциации научных журналистов. С этими текстами, как и с другими, заслужившими награды, материалами радиостанций, телеканалов и газет, можно ознакомиться на сайте www.nasw.org. Рекомендую всем, кому интересны глубокие материалы о медицинских и научных исследованиях, начинать именно с них.

Другая богатая тема для журналистских расследований в области науки — любые опыты, где в научных экспериментах участвуют добровольцы: например, испытания новых методов лечения.

Правила, по которым сегодня проводятся исследования на людях, восходят к суду над нацистскими врачами в Нюрнберге (Германия) после окончания Второй мировой войны. Некоторые из них проводили эксперименты над людьми в концлагерях. Так называемый Нюрнбергский кодекс, разработанный в ходе судебного процесса, гласит, что в погоне за знаниями никогда нельзя наносить вред неосведомленным и не дававшим согласие на участие в опыте.

Грань здесь тонка. И в наши дни крупные финансовые интересы слишком часто заставляют ученых закрывать глаза на этику и здравый смысл. Это и выяснили журналисты газеты Washington Post Дебора Нельсон и Рик Вайс в 1999 г., когда начали разбираться в обстоятельствах смерти 18-летнего Джесси Гельсингера, добровольца, принимавшего участие в испытаниях генной терапии в Пенсильванском университете. В их первой статье, вышедшей в сентябре 1999 г., руководитель испытаний назвал смерть Джесси несчастным случаем:

«Это было трагическим и неожиданным событием, — сказал Джеймс Уилсон, директор Института генной терапии человека при университете. — Надеюсь, через месяц мы всесторонне его изучим и сможем рассказать всем, кто в этом заинтересован, что мы узнали».

О, сколько тут было лукавства. Изучая научные статьи, формы согласия пациентов и тезисы докладов конференций, журналисты обнаружили, что в этом исследовании были серьезные недостатки. Университет не сообщил в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), что ученые уже наблюдали серьезные побочные эффекты от препарата в опытах на обезьянах и у двух других пациентов. А у доктора Уилсона имелись финансовые связи с биотехнологической компанией, которая занималась генной терапией и получила бы косвенную выгоду в случае успеха испытания. Другими словами, погибший молодой пациент не получил всю информацию об эксперименте в нарушение базового требования информированного согласия.

Эффект от журналистской работы Washington Post проявился в следующие несколько месяцев. Расследуя эту историю, Дебора и Рик узнали еще о нескольких незарегистрированных смертях в других университетах. Последовало федеральное расследование, эксперименты были остановлены, а Национальные институты здоровья разработали новые правила, чтобы сделать испытания безопаснее для пациентов.

Основной урок для журналистов газеты был в том, что ученые поступились этикой и здравым смыслом, по всей видимости, ради славы и финансовой выгоды от успешного эксперимента. Финансовые связи с биотехнологическими компаниями сегодня стали обычным явлением, особенно в биологии. На карту поставлен самый ценный актив ученых — объективность.

Журналист как минимум должен всегда интересоваться, есть ли у ученого финансовая заинтересованность в результатах исследования. Многие ведущие биологи основали биотехнологические компании, а некоторые владеют их акциями. Другие ученые могут входить в состав так называемых научно-консультативных советов, получая $20 000 или больше в год за консультации и право использовать их имя.

У большинства крупных университетов есть отделы «передачи технологий», задача которых — патентовать открытия ученых и продавать их компаниям. (Обычно ученые получают от этого свою долю доходов.) Попробуйте узнать, какое изобретение приносит больше всего средств вашей альма-матер. Чтобы связаться с отделом передачи технологий в вашем университете, найдите его на сайте Ассоциации технологических менеджеров университетов (www.AUTM.net).

Источники и ресурсы

Люди — самый главный источник почти в любой истории, но важной частью журналистского расследования будет умение находить документы, которые помогают рассказать эту историю. Вот три источника документов, полезных в журналистских расследованиях в области науки:

Патенты и заявки на них

В 1998 г. я написал для журнала Technology Review текст под названием «Трудная охота на главную клетку». Это был материал о попытках изолировать эмбриональные стволовые клетки человека, и в статье я писал о пяти-шести компаниях, участвовавших в этой гонке.

В то время (за полгода до того, как ученые объявили, что получили клетки) в сети и в научной литературе почти не было информации об этих удивительных клетках. И многие ученые работали в атмосфере почти полной секретности. Так как же я их нашел?

Оказалось, что большинство из них молча, но довольно активно подавали патентные заявки.

Идея патентной системы состоит в том, чтобы стимулировать инновации, давая инвесторам монополию на их идеи на 20 лет. Но есть и обратная сторона медали: чтобы получить патент, изобретатель должен довольно подробно описать свою идею в патентной заявке. Эти заявки, как и выданные патенты, сегодня легко найти в сетевых базах данных, которые ведут Ведомство по патентам и товарным знакам США (www.uspto.gov) и Европейский союз (www.espacenet.com).

Научные журналисты редко пользуются этими огромными хранилищами технической информации, в том числе и потому, что все это довольно сложно. Но патентные базы данных дают возможность заглянуть в исследовательские проекты, о которых нет информации в других местах. Так я нашел материал для своей большой статьи о стволовых клетках. Я помню, что один из ученых, которым я позвонил, Роджер Педерсен из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, сначала отказывался даже признать, что работает со стволовыми клетками. Вот он удивился, когда я стал зачитывать ему его собственную заявку на патент!

Закон о свободе информации

Федеральный закон о свободе информации (FOIA) и подобные ему на уровне штатов — важный инструмент в арсенале научного журналиста. В случае исследований, финансируемых государственными органами, некоторые документы вы сможете получить только благодаря этому закону.

Я использовал FOIA, чтобы получить образцы почерка одного из подозреваемых в истории с письмами с сибирской язвой 2001 г. и чтобы узнать, сколько лабораторий работают с вирусом атипичной пневмонии. Не из каждого запроса на раскрытие информации получится материал, но нужно пробовать использовать этот механизм, чтобы понимать, как он работает.

Недавно у меня появилось подозрение, что Роджер Педерсен, тот самый ученый, с которым я столкнулся, готовя материал про стволовые клетки, пытается клонировать человеческий эмбрион. Как обычно, доктор Педерсен отказывался со мной говорить, а пресс-служба университета прямо отрицала, что кто-либо из его сотрудников занимается клонированием эмбрионов.

Я им не поверил. Мой коллега по Wall Street Journal Дэвид Хэмилтон догадался, что можно использовать закон о раскрытии информации штата Калифорния. Используя этот инструмент, мы, вероятно, могли бы получить все лабораторные записи доктора Педерсена и, возможно, даже электронные письма и расходные квитанции. Но с любыми запросами о раскрытии информации важно как можно сильнее сузить свою цель — так вы с большей вероятностью получите документы, которые ищете.

В конце концов мы запросили любые формы согласия на манипуляции доноров яйцеклеток (они нужны для клонирования), а также любые документы университетского комитета по этике, в которых упоминались яйцеклетки. Университет 10 месяцев тянул время — а наши юристы слали им письма с угрозами, — а затем мы, наконец, получили документы. Как я и подозревал, группа доктора Педерсена получила разрешение на использование сотен яйцеклеток из университетской клиники планирования семьи для экспериментов по клонированию!

Два полезных материала о том, как оформлять требования о раскрытии информации, — гид Университета Джорджа Вашингтона (www.gwu.edu/~nsarchiv/nsa/foia_user_guide.html) и инструкция Репортерского комитета в защиту свободы слова (www.rcfp.org/foiact/).

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов

FDA, которое одобряет и лицензирует лекарства в США, — еще один важный источник документов. На своем сайте управление публикует предупреждения производителям лекарств, которые не прошли проверку, списки врачей, нарушивших его правила, и стенограммы собраний его внешних научных консультантов. Читать такие стенограммы может быть очень любопытно: плюсы и минусы новых препаратов часто обсуждаются предельно прямо.

После того как фармацевтическая компания получает одобрение своего нового препарата, FDA публикует документы, которые она подавала в управление. Немногие журналисты знают, что эти документы существуют, но юристы и компании-конкуренты регулярно получают эти подробные документы.

Для репортера, готового углубиться в тему, документы FDA могут быть ценным источником неприукрашенной информации. Научный журналист Стивен Холл рассказывал мне, что они стали главным источником в его материале о кларитине, лекарстве от аллергии, для обложки New York Times Magazine. Стив, который страдает аллергией, заинтересовался этой темой, когда его врач сказал, что, по его мнению, этот хитовый препарат с многомиллионными продажами мало кому помогает.

Когда Стив занялся этой темой, документы FDA раскрыли ему истинную суть дела: в попытках придумать лекарство от аллергии, не вызывающее сонливости, производитель кларитина стал внедрять его в таких низких дозах, что он едва может справиться с аллергиями.

Полный каталог одобренных FDA лекарств и сопутствующие документы с недавнего времени можно найти в сети по адресу www.accessdata.fda.gov/scripts/cder/drugsatfda.

Журналистские расследования стоят потраченных на них усилий. Они могут повлиять на политику государства или отрасли, помочь обезопасить людей и изменить наше общество к лучшему. Для многих журналистов расследования становятся жемчужинами карьеры. Они, как и их редакторы, считают такие материалы лучшими своими работами.

19. «Вот-это-да-журналистика»

(Роберт Кунциг)

Поколесив в молодости по Европе, Роберт Кунциг прослушал курс истории науки в Гарварде в основном для собственного удовольствия. Загадывая на будущее, Кунциг рассчитывал, что может стать зарубежным корреспондентом. Но с таким академическим бэкграундом он был более интересен редакторам как научный журналист. Статья в Newsday о распаде протонов принесла ему работу в Scientific American, затем он поработал еще в нескольких местах и 14 лет — в журнале Discover, где и по сей день остается редактором. За это время он получил ряд наград, в том числе две премии Американской ассоциации содействия развитию науки за статьи в журналах и премию британского Королевского общества в 2000 г. за книгу «Изучая глубины» (Mapping the Deep). В 1996 г. Роб с семьей переехал в Дижон (Франция). Он все-таки стал зарубежным корреспондентом — зарубежным научным корреспондентом.

Несколько лет назад я узнал, что черные дыры вращаются. И по мере вращения увлекают за собой ткань пространства-времени, закручивая ее, подобно торнадо. «Где же ты был все это время? — спросите вы. — Это же прямое следствие общей теории относительности! Лензе и Тирринг предсказали его более 80 лет назад». Я это упустил. Когда я (вроде бы) понял это, я был счастлив. Мне захотелось кому-то об этом рассказать — и, к моему большому счастью, платят мне как раз за это.

Ради таких дней я и занимаюсь научной журналистикой — «вот-это-да-журналистикой», если угодно. Многие мои коллеги сегодня считают такой подход устаревшим, наивным и даже немного декоративным — сейчас в моде журналистские расследования. Шэннон Браунли недавно, получая свою более чем заслуженную награду за критические статьи о медицине, сказала: «Разве настоящий сюжет не о том, как работают наука и медицина? Я говорю о структурах власти, о влиянии, о деньгах».

Мне такие вещи не особенно интересны. Я согласен, иногда это важно — без сомнения, важнее для рака груди, чем для исследований черных дыр, и тем важнее, чем более прикладное у вас исследование. Одна из настоящих историй о медицинских исследованиях, возможно, как раз о том, как иногда их результаты искажаются из-за конфликта интересов. Власть, влияние и деньги — постоянные человеческих отношений, как секс и насилие. И иногда научному журналисту приходится писать о них, точно так же как автору, пишущему о бейсболе, приходится с тяжелым сердцем писать о переговорах о контракте спортсмена или допинговом скандале.

Но «настоящим сюжетом» в бейсболе остается сама игра, и в науке, на мой взгляд, сюжет тоже в том, чем наука отличается от других человеческих занятий, а не в том, чем она на них похожа. Я говорю об идеях, экспериментах, истине и красоте. И прежде всего я говорю о тех маленьких самородках радости и удовольствия, которые притягивают нас, как ученых, так и журналистов, к науке, хотя с нашими высоченными IQ мы могли бы искать где-то большей власти, влияния и денег. Фрагменты нового знания, элегантные цепочки рассуждений, гениальные эксперименты, которые заставили бы любого воскликнуть «Вот это да!», если бы люди еще использовали такие слова. Или, как говорил мой учитель в Scientific American Деннис Фланаган, «это самая поразительная вещь, которую я когда-либо слышал».

Постоянно меняющаяся история того, что мы знаем о мире и откуда мы это узнали, — вот что интересует меня в научной журналистике. Это целина. «Наука — это то, чем занимаются ученые», — так Фланаган однажды попытался отмахнуться от философски настроенного голландского журналиста, который спросил его об определении науки. На голландском это звучало смешнее и поэтому осталось на его доске объявлений: Wetenschap is wat Wetenschappers doen. Я уже 20 лет хожу по лабораториям ученых и звоню им по телефону, интересуясь, чем они занимаются. Скорее всего, я буду делать это и следующие 20 лет.

Если вам интересен мой подход, могу дать вам несколько полезных советов.

Не бойтесь

Ученые могут производить пугающее впечатление: они столько всего знают о таких сложных вещах. Однако, как редактор Scientific American, я вскоре выяснил, что большинство ученых не очень хорошо умеют делать одну вещь — тексты. Иногда их некомпетентность казалась даже симпатичной — так трудно им было дать ясное и логичное описание их работы, которое было бы понятно и интересно умному обывателю. А ведь письмо — полагаю, все с этим согласятся — одно из главных проявлений человеческого интеллекта. Урок здесь такой: ученый знает больше вас (по крайней мере, в своей теме), но он не может делать то, что делаете вы. Каждый из вас делает нечто важное, и вы нужны друг другу. Никому из вас не стоит злиться на другого.

Держите свое сознание открытым

В нашем деле, как и в науке в целом, есть сильное стремление к специализации. Так проще, ведь это здорово снижает затраты на то, чтобы разобраться в материале, если иметь в виду написание статьи (что может быть очень важно для фрилансеров, как я уже понял). Так у вас больше шансов получить эксклюзив, потому что развивать контакты во множестве дисциплин трудно. Кроме того, вы можете быть увлечены какой-то одной областью. Но я всегда противился специализации — вплоть до того, что даже пересекал фундаментальный водораздел между физикой и биологией. Для Discover я писал статьи, например, о физике элементарных частиц, астрономии, освоении космоса, океанографии, нейробиологии, генетике, биомеханике, археологии, палеоантропологии и валютных реформах. Начинать с нуля в новой области интересно: это помогает радоваться тому, что вы делаете, и, следовательно, делиться этой радостью с читателями. При этом специализация может привести к скуке и пресыщенности — и то и другое смертельно опасно.

Одна из моих профессиональных слабостей в том, что я не фонтанирую идеями для текстов: время от времени мне приходят в голову хорошие идеи, но, бывает, я получаю их и от редакторов. (Я понимаю, что начинающий журналист такой роскоши лишен.) Таким образом я обнаруживаю, что мне интересны темы, которые, возможно, не показались бы мне подходящими.

Так я написал один из лучших своих материалов. Несколько лет назад моя коллега по Discover, Сара Ричардсон, предложила мне написать о биотехнологической компании в Исландии, основанной генетиком по имени Кари Стефанссон, который хотел провести генетический анализ всего населения страны. Мне казалось, что в этом сюжете полно медицинских выводов, этических вопросов и даже потенциальных конфликтов интересов — другими словами, мне он многообещающим не показался. Но я все равно им занялся. И обнаружил, что помимо всего этого в нем есть и история, и поэзия, и отличная наука, и поразительный главный герой. Она заставила меня выложиться в полную силу.

Недавно Сара спросила меня в письме, не хотел бы я написать о загадочных конических золотых шапках бронзового века, найденных в Германии. Я ответил, что, конечно, хотел бы.

Помните, что идеи не менее интересны, чем люди

А чаще даже интереснее. Если вы в это не верите, почему же вы тогда стали научным журналистом? Тем не менее все мы склонны писать много текстов о людях. Иногда мы делаем это, потому что этот конкретный ученый действительно очень интересен, но иногда рассказ о нем просто становится готовой темой повествования. С возрастом, однако, мне стало меньше нравиться погружаться в чью-то жизнь на пару дней и затем превращать это в рассказ, как будто я на самом деле знаю этого человека. Кроме того, я терпеть не могу описывать внешность людей.

Это непросто, но вы можете строить текст только на основе идей и их развития. В последнее время я старался сосредотачиваться на узко сформулированных идеях, так как это позволяет углубиться в тему и максимально отсрочить тот неприятный момент, когда вы взмахиваете руками и признаете, что больше не в состоянии ничего объяснить. Несколько лет назад я прочитал статью в рубрике News and Views в журнале Nature, которую написал физик Фрэнк Вильчек, — там он описывал несколько недавних экспериментов на ускорителях, которые вроде бы подтверждали теорию квантовой хромодинамики, в разработке которой Вильчек принимал участие. На основе этого материала я написал очень хороший текст о том, что протон может состоять в основном из глюонов и пустоты, а не кварков, и откуда физики это знают.

Другой похожий материал на первой полосе Discover о вращающихся черных дырах был, по сути, разбором статьи из научного журнала Monthly Notices of the Royal Astronomical Society — строго говоря, одной иллюстрации к ней. (Я не держу этот астрономический журнал на тумбочке у кровати, меня к этой истории подвел пресс-релиз.) Этот маленький «колючий» график предположительно показывал первые свидетельства того, что черные дыры закручивают пространство-время и при этом работают как огромные электромагнитные генераторы. «Вот это да! — подумал я. — Как они могут такое утверждать?» Боюсь признаться в этом журналистам, но я написал тот текст, не вставая со стола, пользуясь только телефоном и электронной почтой. И до сих пор не представляю, как выглядят ученые, которые написали ту статью.

Сделайте текст красивым

Большинством ученых, по крайней мере в какой-то степени, движет красота — она должна мотивировать и вас. Читайте свой текст вслух — тихо, в своем кабинете с закрытой дверью, ведь ваша задача не испугать окружающих вас коллег, а услышать, как звучат ваши слова. Они должны быть красивыми. По крайней мере один абзац в каждом тексте должен звучать очень красиво. Вопреки тому, что вам скажут другие преподаватели писательского мастерства, это не тот абзац, который нужно удалить еще до того, как вы сдадите текст, — якобы раз он так вам нравится, значит, он точно пурпурный (отсылка к литературоведческому термину «пурпурная проза» — вычурный и витиеватый, чрезмерно украшенный текст. — Прим. пер.). Напротив, этот абзац вы должны защищать насмерть, когда редактор полезет в ваш текст своими грязными ручищами.