Помоги проекту - поделись книгой:
Не уверен, что эссе — этот разрушитель форм, не подвластный правилам: стоит анализировать. Дело не в том, что эссе невозможно проанализировать, разбить на составляющие и кодифицировать, изучить примеры каждого типа, найти в них шаблоны. В «Искусстве личного эссе» (The Art of the Personal Essay) Филип Лопейт упоминает аналитическую медитацию, обличительную речь, мозаику, мемуары — без сомнений, некоторые ученые зарабатывают этим на жизнь. Но я не уверен, что будущему эссеисту есть что почерпнуть из такого анализа. Скорее, использовать богатства эссе — значит оставить последние попытки удержаться за форму, отправиться в путешествие, не совсем понятно куда. Дэвид Кваммен начинает свое эссе «Воронка» 1992 г. с описания смертельно опасного эпизода в порогах реки Гэллатин в штате Монтана, сравнивает водовороты с огромными вращающимися щетками на мойке машин, упоминает ламинарное течение, напряжение сдвига и числа Рейнольдса, затягивает нас в анатомию и физиологию сердечных клапанов и рассказывает, как Леонардо да Винчи изучал движение семян травы, выброшенных в реку, таким образом получая
рисунки грациозной турбулентности, которые выводит вода, сталкиваясь с препятствием или падая с высоты: завитки, вихри, пенные шапки, длинные волны с гребнями, спирали внутри спиралей, все эти формы, накладывающиеся друг на друга, создавая прозрачную глубину.
Мы смакуем каждое свободное слово и мысль.
Но вся эта чертова свобода предполагает, что написание эссе покажется новым и странным тем, кто воспитан суровой дисциплиной газетной журналистики или даже работой на журналы с отсроченными дедлайнами. Острый фокус и хорошо определенный предмет, который почти в любом другом виде журналистской работы будет желательным, ограничивает размах и амбиции эссе. Не то чтобы эссе позволяет дряблость — в конечном счете оно требует такой же строгости и постоянной саморедактуры, как и все хорошие тексты. Но можно не слишком торопиться обращаться к этим верным профессиональным инструментам: можно потерпеть какое-то время свои писательские эксцессы и остаться открытым для шумных и назойливых вспышек своего воображения.
Часть четвертая
ОСВЕЩАЕМ НАУКИ О ЖИЗНИ
В четвертой и пятой частях вы познакомитесь со специализированной научной журналистикой — эксперты расскажут, как освещают астрономию, здоровое питание, психическое здоровье, науки о Земле и т. д., сознательно сузив свою специализацию.
Это почти противоречит тому, что большинство из нас начинают карьеру как авторы широкого профиля, пишущие о различных научных открытиях и тенденциях. В этом есть понятная логика: небольшая концентрация внимания и беспокойный ум, кажется, естественны для журналистов. Нам нравится наша способность переключаться с области на область и с темы на тему.
Специализация — сознательный выбор какой-то конкретной темы — обычно приходит позже. Такой выбор делают многие фрилансеры: это позволяет им использовать накопленные знания, а не исследовать каждую тему с нуля. В крупных газетах журналисты тоже чаще специализируются на более узкой тематике: например, для освещения медицины иногда приглашают в штат врачей.
Но, хотя это описывает мой карьерный путь — от газетного научного журналиста к специализации на науках о поведении, — я хотела бы для начала подчеркнуть ценность и даже важность научных журналистов, которые пишут обо всем.
Мое внимание обратил на это Ли Хотц из
В отличие от самих ученых, часто плотно «упакованных» в свои специализации, научные журналисты по своей природе междисциплинарны. Мы обычно видим — и часто любим создавать — связи между различными областями знаний. Такой «вид сверху» позволяет нам выявлять тенденции, связывающие между собой разные дисциплины, часто замечая общие черты, которых не видят ученые.
Приматолог из Университета Эмори Франс де Вааль, пишущий как для широкой, так и для научной аудитории, однажды сказал, что видит собственную область науки более ясно, когда пишет для обывателей: он меньше занят предвосхищением возражений коллег и лучше концентрируется на том, что хочет сказать.
Так что, хотя мы, редакторы этой книги, в четвертой и пятой частях попытались собрать широкий спектр текстов о том, что такое специализированная журналистика и как в ней преуспеть, эти мнения нужно воспринимать в контексте. Мы предлагаем их вам, надеясь, что они тоже окажутся полезны в междисциплинарном смысле.
Универсалу может показаться, что все специализации, о которых здесь говорится, — на самом деле один профиль. Для тех, кто хочет по-настоящему специализироваться на одной теме, вопросы, которых мы здесь касаемся, помогут лучше понять, что это может означать. Тем же, кто уже выбрал конкретную область исследований, мы надеемся все же дать полезные советы в смежных областях или помочь взглянуть на их специализацию свежим взглядом.
И хотя эти главы посвящены сложным научным областям, я бы хотела подчеркнуть еще один момент. Ни в этой, ни в следующей частях книги вы не найдете отдельных глав по фундаментальным наукам — химии, биологии и физике.
Роскошь исследовать только тайны физики или описывать только шипение химических реакций есть у совсем немногих журналистов. Как правило, эти науки переплетаются с нашей работой: мы пишем о биологии вируса, химии токсина, физике оружия, взрывающегося на Земле, или сверхновой, вспыхнувшей очень далеко.
Конечно, порой и нам посчастливится найти хорошую историю о чистой, фундаментальной и элегантной науке.
Тогда наша задача в том, чтобы всегда убеждать наших читателей (и наших редакторов), например, что кристаллическая структура льда — это действительно повод для журналистского текста. Иногда достаточно просто предложить будущее применение знания: например, что прочность кристаллической структуры может позволить строить более крепкие здания. Большинство ученых могут рассказать вам о таком применении — иногда они даже пишут о нем в заявке на грант.
Однако, чтобы лучше понять эту тему, я обратилась к Филу Яму из
И добавил: «Однако мои любимые фундаментальные научные истории — это те, что переворачивают мои знания из учебников или по крайней мере противоречат общепринятой точке зрения. Например, что живые организмы могут синтезировать 21-ю аминокислоту помимо стандартных 20, или что наследственная информация может передаваться через белки, а не только через ДНК и РНК, или что у взрослых млекопитающих могут формироваться новые нейроны — все эти сюжеты, так сказать, переписывают учебники».
Разумеется, его слова можно применить ко всем темам, о которых мы расскажем, что еще раз подчеркнет междисциплинарную природу научной журналистики.
Мы, редакторы, разделили эту часть книги на «истории о науках о живом» и «естественно-научные истории». Хочу сразу признать, что деление произвольное. Никто на самом деле не думает, что науки о живом существуют обособленно, например, от экологических исследований.
Тем не менее главы четвертой части книги очевидно связаны как с научной точки зрения, так и по содержанию. Остроумная первая глава Шэннон Браунли, посвященная освещению медицины, задает, на мой взгляд, правильный тон — смесь умной, проницательной репортерской работы и внимания к людям, которых касаются медицинские решения, т. е. ко всем нам. Пол Рэйберн в главе 26 о психиатрическом лечении изучает похожие вопросы применительно к области, которая заслуживает куда больше внимания, чем она сейчас получает.
И этот баланс между хорошим освещением научной стороны дела и хорошей аналитикой сохраняется на протяжении всей части книги. Эссе Антонио Регаладо о генетике человека (глава 28) прекрасно подчеркивает необходимость смотреть на эту область науки осторожным и скептическим взглядом. Кевин Бегос (глава 27) предлагает собственный глубокий взгляд на науки о поведении и их нередко темное прошлое. Мэрилин Чейз (глава 24) дает продуманную историческую картину лечения инфекционных болезней, а Стив Холл (глава 29) — изящное исследование политизированных тем клонирования и стволовых клеток. Наконец, у Салли Сквайрз (глава 25) получается провокативный текст о науке о питании. На протяжении всей четвертой части книги вы увидите, как эта группа выдающихся журналистов не только пишет о самой науке, но и показывает реальные этические дилеммы, которые идут рука об руку с научными открытиями.
Были времена, когда вы бы не увидели таких этически сложных точек зрения в книге о научной журналистике. На заре нашей профессии упор делался практически только на корректное объяснение научного материала, что, конечно, тоже важно. Но, по мере того как мы узнавали больше о нашем ремесле, мы поняли, что корректное объяснение научного вопроса предполагает и признание того, что науку делают люди, иногда они совершают ошибки и что хорошая журналистика рассказывает и об этой стороне дела.
Без излишнего хвастовства скажу, что признание важности баланса между наукой и ее этическими последствиями — это область, в которой научные журналисты иногда могут превзойти ученых. У нас есть преимущество широкоугольного объектива и наблюдения на расстоянии. Оно научило нас, что, независимо от того, специалисты мы или универсалы, освещение мира науки — от самых ярких его мест до самых темных углов — это один из самых ценных наших вкладов в общее дело.
23. Медицина
Уйдя из
Медицинские журналисты прошли период душевных метаний и переоценки нашей роли как журналистов и четвертой власти. Должны ли мы просто освещать медицинские новости, новые результаты и «прорывы», о которых пишут в медицинских журналах? Или же мы должны стать критиками медицины, раскрывать коррупцию и преступления, как это делают наши коллеги в политике, военной и бизнес-журналистике?
Когда я начинала работать в этой сфере в 1980-х, медицинским журналистам нравилось именовать себя переводчиками. Наша работа заключалась в просеивании медицинских журналов, выборе ценной информации и переводе с жаргона науки и статистики на язык, понятный обычным читателям.
За прошедшие годы мы отлично справились с задачей перевода и распространения информации. На самом деле мы, возможно, справились с этим даже слишком хорошо, потому что, просто описывая все стоящие открытия из профессиональных журналов, пресса помогает продавать медицинские продукты и услуги обществу, жаждущему хороших новостей о своем здоровье. В результате мы непреднамеренно придали медицине глянец и лоск, вместо того чтобы писать о ней честно.
По мере того как медицина все более коммерциализируется и политизируется, медицинские журналисты все чаще становятся критиками и контролерами. Нам все еще приходится писать о медицинских новостях, но для каждого нового результата мы должны обеспечить необходимый социальный, политический и научный контекст. Сегодня корректное освещение медицинской темы требует больше, чем просто понимания молекулярной биологии, основ разработки клинических испытаний или описания относительного и абсолютного рисков. Корректная работа требует понимания роли, которую отрасль играет в продвижении медицинской науки. Она побуждает нас сомневаться в предположениях, что такое болезнь.
Например, наберите в поисковой системе LexisNexis термины «С-реактивный белок» и «заболевания сердца» и найдете десятки историй о том, что С-реактивный белок (СРБ) — новейший и лучший предиктор болезней сердца. Но вы с трудом найдете во всей этой писанине вопросы, лучше ли СРБ, чем наши нынешние предикторы болезней сердца, например уровень холестерина в сыворотке крови или стресс-тесты. Вы увидите еще меньше заметок, авторы которых задаются вопросом, помогают ли тесты на СРБ избежать сердечных приступов или же они просто приводят к тому, что все больше и больше пациентов начинает принимать статины, снижающие уровень холестерина.
Чтобы написать глубокую, аналитическую и скептическую заметку о таком открытии, как СРБ, нужно несколько вещей:
1. Вы должны понимать его научную основу. Что такое С-реактивный белок и как он может быть связан с заболеваниями сердца? Прочтите по крайней мере аннотацию и выводы исследования.
2. Вы должны кое-что знать о предыстории исследования. Почему кто-то решил, что СРБ вообще нужно изучать? За этим нужно будет пойти к ученым.
3. Нужно найти по крайней мере один источник, готовый скептически взглянуть на исследование и рассказать, как еще можно интерпретировать результаты, полученные его авторами.
4. Вы должны задаться вопросом, кому выгодно освещение результатов этого исследования. Для начала неплохо выяснить, кто его финансировал. Были ли это Национальные институты здоровья, которые обычно финансируют исследования, направленные на фундаментальное понимание заболевания? Или же работу оплатила фармацевтическая компания, которая, возможно, хочет использовать ее результаты для продвижения теста на СРБ?
Из этих четырех заданий последнее, наверное, покажется медицинским журналистам самым странным. Более половины всех клинических исследований в США финансируется не федеральным правительством, а фармацевтической или биотехнологической отраслями. В последние два десятилетия доля частного финансирования науки стабильно возрастала, а вместе с ней усиливался и контроль бизнеса над тем, какие исследования проводятся, какие из них публикуются и, как следствие, что вы рассказываете своим читателям. Например, многие журналисты не знают, что фармацевтическая отрасль постоянно скрывает данные, которые могут отрицательно сказаться на объеме продаж. Маркетинговые отделы фармкомпаний часто помогают разрабатывать исследования. И хотя нам неприятно думать, что на ученых можно повлиять с помощью денег, многочисленные исследования показывают, что те из них, кто работает за отраслевые деньги, существенно чаще находят у продукта своего спонсора выгоды, чем те, кто получает финансирование от государства или от независимых источников.
Вот что имеет значение для медицинских журналистов: фармацевтические компании и в меньшей степени биотехнологическая отрасль регулярно используют свои финансовые отношения с учеными, т. е. с людьми, на которых полагается общество по части непредвзятой информации, чтобы искажать медицинскую науку. Слишком часто фармацевтические компании видят в ученых-медиках потенциальных пиарщиков своих продуктов, а в медицинских журналах — всего лишь инструмент маркетинга. Доктор Ричард Хортон, редактор престижного британского медицинского журнала
Это означает, что вы должны знать, на чей хлеб мажете масло, когда сообщаете о результатах нового исследования. Многие научные на вид исследования на самом деле оказываются тем, что доктор Бернард Кэрролл, почетный профессор Университета Дьюка, называет «эксперимерканты» (experimercials). Такой гибрид эксперимента и рекламы работает не во благо науки, а для увеличения рынка сбыта уже одобренного к выпуску препарата. Многие «эксперимерканты» дают статистически значимые результаты, но при этом не дают никакой ценной информации. Скажем, в недавнем исследовании нескольких сотен пожилых пациентов с депрессией половина получала антидепрессант «Золофт», а другая половина — плацебо. Исследование показало, что настроение в группе пациентов, принимавших «Золофт», в среднем чуть-чуть улучшилось по сравнению с группой плацебо, и эта разница была статистически значима. Но, если бы вы прочитали мелкий шрифт в этой статье, то узнали, что сами пациенты в среднем не чувствовали себя лучше.
В наши дни в журналах, особенно для специалистов, полно таких «эксперимеркантов». Можно ли винить в этом фармацевтические компании? Опубликованные результаты таких исследований дают производителям лекарств возможность ссылаться на них в своих маркетинговых материалах. Если о таком «эксперимерканте» некритически сообщается в СМИ, компания получает бесплатную рекламу для конечного потребителя.
Теперь, когда мы знаем некоторые правила работы с медицинской литературой и подстерегающие на этом пути ловушки, давайте посмотрим, как замечательно пресса осветила одно новое исследование, но не смогла поставить его в нужный контекст. Об этой работе объявили на конференции в марте 2004 г., и передовицы о ней вышли везде — от городской газеты Нового Орлеана до
Читатели сразу понимают, что это большая новость. Газета написала, что при исследовании (клиническом испытании высоких доз двух статинов — Lipitor и Prevachol) выяснилось, что у пациентов на более высоких дозах статина, у которых, следовательно, были ультранизкие уровни холестерина, риск сердечного приступа и смерти был на 16 % ниже, чем у пациентов с нормальным холестерином на обычных дозах статинов. Затем в материале цитировался доктор Кристофер Кэннон, кардиолог бостонской больницы Brigham and Women's Hospital, который руководил исследованием: «Это говорит о том, что снижать холестерин очень важно не только у пациентов с высоким риском, но и у всех».
Вот она, отличная идея материала: сверхнизкий уровень холестерина с помощью высоких доз статинов — вероятно, хороший выход для всех пациентов с риском заболеваний сердца.
Но на самом деле в исследовании говорится не это — вот где многие журналисты в погоне за хорошими новостями ввели своих читателей в заблуждение. Исследователи изучали конкретную группу пациентов — людей, у которых уже были серьезные болезни сердца. Исследование коснулось только самых больных пациентов, и среди них не было ни одной женщины.
Это означает, что более высокие дозы статинов, возможно, снижают риск сердечного приступа только у мужчин (а среди последних — только у тех, кто уже серьезно болен). В исследовании нет никакой информации, принесут ли лекарства какую бы то ни было пользу тем, кто пока не так тяжело болен.
Второе: в большинстве материалов читателям не давали никакого реального объяснения, что такое 16 %-ное снижение риска. Если вернуться к исходной статье, можно увидеть, что риск сердечного приступа в группе на стандартной дозе статинов составлял 26 %, а в группе с более высокой дозой — 22 %. Так что абсолютное изменение риска — всего четыре процентных пункта.
Почему так много медицинских журналистов не разъяснили читателям ограниченности этого исследования? Потому что журналистика так устроена, что мы превозносим хорошие новости. Ни редакторам, ни читателям не нужен текст, в котором, по сути, говорится «Незначительный результат, никого спасти не удалось» (я позаимствовала эту мысль у моего коллеги — Джо Пальки с NPR). Это означает, что все стороны — как ученые, так и журналисты — хотят сделать акцент на положительных результатах или, во всяком случае, на результатах впечатляющих. 16 %-ное снижение относительного риска звучит куда лучше, чем 4 %-ное снижение абсолютного. (Вспомнить, что означают эти термины, поможет глава 3 о статистике.)
Еще одна причина, почему СМИ неверно написали об исследовании: результаты в том виде, в каком они подавались, подтверждают то, что нам вроде как уже известно. Зачем искать источник, который будет критиковать исследование, когда совершенно очевидно, что если лекарства могут помочь самым тяжелобольным пациентам, то тем, у кого болезнь не такая тяжелая, они, вероятно, помогут еще больше?
Так что же делать медицинскому журналисту? Представьте себе, что солидный журнал только что опубликовал исследование, о котором вы должны написать для своего издания. С большой вероятностью это исследование финансировала фармацевтическая компания, и у большинства топовых исследователей, к которым вы обратились бы за интервью, могут быть конфликты интересов, которые искажают их мнения, что делает их неподходящими источниками. Но вам нужно работать быстро, потому что редактор требует скорее сдать материал.
Ваша первая остановка — Кокрейновское сотрудничество, международная некоммерческая организация медиков, ученых и специалистов по статистике, которая оценивает свидетельства эффективности и безопасности многих процедур, тестов и лекарств. Кокрейновское сотрудничество — лучший источник объективной, научно обоснованной информации о текущем положении любых дел в медицинской практике — от препаратов от болезни Альцгеймера до хирургических операций на колене. Вы совершенно точно сталкивались с кокрейновскими обзорами, даже если не знали, что перед вами именно они. К примеру, несколько лет назад вышло громкое датское исследование об эффективности маммографии. Это как раз было кокрейновское исследование — его можно найти на www.cochrane.org. Подпишитесь на кокрейновскую библиотеку, если у вас еще нет доступа к ней.
После того как вы поискали информацию в кокрейновской библиотеке, обратитесь к пациентской организации за информацией о контексте нового исследования. Трудно найти болезнь, для которой не существует пациентской организации, но вы должны знать, что не все такие организации одинаково полезны. Сегодня нельзя быть уверенным, что перед тобой настоящая группа пациентов, которая заботится об интересах людей, а не искусственная лоббистская организация, созданная фармацевтической отраслью для продвижения каких-то лекарств. Например, группу Freedom From Fear в 2001 г. основали компания GlaxoSmithKline, производитель антидепрессанта «Паксил», и PR-компания Cohn & Wolfe для продвижения этого препарата в лечении генерализованного тревожного расстройства. Репортеры по всей стране получали пресс-релизы от этой организации и разговаривали с пациентами, которых она представляла, когда GlaxoSmithKline запустила свою маркетинговую кампанию. В сухом остатке компания расширила рынок для лекарства с потенциально серьезными побочными эффектами за счет людей, которым оно, может быть, не нужно.
Если вы хотите избежать таких искусственных организаций, обратитесь сначала в Center for Medical Consumers (www.medicalconsumers.org). За строгим антилекарственным взглядом на любые психиатрические препараты обращайтесь в Alliance for Human Research Protection (www.researchprotection.org). Если они сами еще не изучили тему вашего исследования, они подскажут, куда обратиться.
Теперь, когда у вас есть некоторое представление, что могут сказать критики исследования, можно звонить ведущему автору и брать у него интервью, лучше понимая возможные слабости исследования и его выводов.
Теперь начинается самое сложное. В какой-то момент в вашем разговоре с учеными вы должны задать вопросы об их отношениях с производителем препарата. Имейте в виду, что ученые не привыкли к таким вопросам, и многие из них начнут возмущаться из-за одного предположения, что на их работу мог как-то повлиять источник ее финансирования. Тем не менее нужно начать задавать такие вопросы, если мы хотим хоть как-то разобраться в контексте исследования и понять, как о нем писать. Кроме того, трудные вопросы — это ваша работа, так что подверните штанины и смело шагайте на глубину.
Прежде всего спросите прямо: откуда ученые взяли деньги на исследования?
Допустим, финансирование они получили от бизнеса. Следующий вопрос: кто инициировал исследование — сами ученые или компания? Другими словами, чья это была идея? Если исследование инициировала компания, какие у нее были рычаги контроля над организацией эксперимента и информацией о нем? Видел ли исследователь, с которым вы разговариваете, все данные? Анализировал ли их?
Следующий вопрос: кто писал статью — ученый или компания? Если ученый признает, что статью за него писали в компании или PR-агентстве, вдвойне важно, чтобы вы нашли источники, готовые посмотреть критически на результаты этого исследования.
И наконец, есть ли у ученого, с которым вы разговаривали, или его соавторов финансовые связи с компанией? Есть ли у них, к примеру, контракт на консультационные услуги или опционы на акции компании? Состоит ли ученый в бюро спикеров этой компании? Некоторые журналы, например
Подобные вопросы могут дать вам совершенно иную историю, которая принесет пользу вашим читателям. Здравоохранение, как и медицинская журналистика, переживает период переоценки ценностей, но без помощи СМИ провести значимые реформы не смогут ни врачи, ни конгресс. Наша задача — не восхвалять каждое крохотное продвижение, но светить фонариком в темные углы, где большой бизнес и медицинская наука пересекаются.
Четыре книги помогут вам задуматься о темах, поднятых в этой главе:
• «Пилюля стоимостью 800 миллионов: правда о себестоимости новых лекарств» (The $800 Million Pill, The Truth Behind the Cost of New Drugs) Меррил Гузнер (Merrill Goozner, Berkeley: University of California Press, 2004).
• «Лучше, чем здоров: Американская медицина встречается с американской мечтой» (Better Than Well, American Medicine Meets the American Dream) Карл Эллиот (Carl Elliott, New York: W. W. Norton & Company, 2003).
• «Нужно ли мне провериться на рак? Скорее всего, нет, и вот почему» (Should I Get Tested for Cancer? Maybe Not and Here's Why) Гилберт Уэлш (H. Gilbert Welch, Berkeley: University of California Press, 2004).
• «Взлет и падение современной медицины» (The Rise and Fall of Modern Medicine) Джеймс Ле Фану (James Le Fanu, New York: Carroll & Graf, 1999).
24. Инфекционные болезни
Мэрилин Чейз, медицинский репортер
В каждой истории о вспышке инфекционной болезни содержится множество историй поменьше, и каждая раскрывает свой аспект этого мощного пересечения людей и медицины.
Есть история пациента, история тела, атакованного микроскопическими захватчиками, история борьбы за здоровье и жизнь.
Есть история микроба — история того, как бактерия или вирус попадает из своего природного резервуара в тела животных или людей, путешествует в их крови, заселяется в органы и устраивает бардак на клеточном уровне.
Есть драматические события в лабораториях, где люди в масках или скафандрах химзащиты выращивают и анализируют микроорганизмы, чтобы опознать их, охарактеризовать их свойства и, наконец, найти ахиллесову пяту, которая обеспечит нам эффективную контратаку.
Есть истории врачей, которые используют все имеющиеся у них инструменты диагностики и лечения. Когда таких инструментов мало, есть истории их изобретения — сначала грубых и со множеством побочных эффектов, а затем все более сложных, включая узконаправленные лекарства и вакцины. Есть истории клинических испытаний, исследователей, которые вместе с добровольцами ищут баланс между надеждой на исцеление и риском вреда, — истории с подкладкой из эгоизма и альтруизма.
Есть истории компаний, корпоративных менеджеров, которые берут эти научные открытия и запускают испытания, производство и сбыт препаратов или вакцин и, конечно, получают с этого прибыль. Есть истории регуляторов, попыток Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов найти баланс между острой необходимостью дать зеленый свет жизненно важным препаратам и мерами по обеспечению безопасности и соблюдению клятвы Гиппократа — «не навреди». И есть истории политических и финансовых мотивов.
Эти точки зрения — личные и политические, общественные и финансовые — часто сталкиваются между собой. Многие из самых острых историй разворачиваются вокруг таких конфликтов.
Глобальная битва с ВИЧ-инфекцией богата столкновениями научных и социальных целей. Один из недавних таких конфликтов касается препарата, который можно использовать для предотвращения заражения. Этот препарат — «Тенофовир» — проходит испытания на людях, которые не могут или не хотят избежать опасности заражения вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ) с помощью презервативов, воздержания или верности одному неинфицированному партнеру.
В числе групп риска, которым может потребоваться такой препарат, — проститутки и сексуально активные геи, которые не могут или не хотят использовать другие средства защиты от ВИЧ. Никто не знает, сработает ли препарат. Но возможность превентивной терапии, которую специалисты называют «доконтактной профилактикой» (PrEP), угрожает перечеркнуть годы социальной рекламы в здравоохранении, направленной на изменение поведения людей. Один эксперт так охарактеризовал тревогу многих коллег: «Мы не хотим распространять идею, что можно принять таблетку и … сколько влезет». Недавно клинические испытания доконтактной профилактики в Азии и Африке были свернуты на фоне протестов из-за того, что ученые не обеспечили добровольцам адекватную защиту от ВИЧ или лечение.
Отрицание вспышек эпидемии — вечная тема в освещении инфекционных болезней, потому что для бюрократов эпидемия — это клеймо, пятно на политической репутации, урон торговле и туризму. Нежелание правительств признать угрозу распространения коровьего бешенства ради защиты мясного животноводства в итоге привело к высоким рискам и экономическому ущербу. Замедленная реакция многих стран на эпидемию ВИЧ способствовала тому, что к 2004 г. число заболевших во всем мире достигло 40 млн человек (к 2016 г., по данным ВОЗ, 36,7 млн человек. —
Но ни одна страна не является исключением в отрицании эпидемий. Эта ошибочная политика повторяется и повторяется со времен черной смерти в Европе в середине XIV в. Порочный круг отрицания, запоздалого ответа, распространения инфекции и человеческих страданий с тех пор охватил весь мир.
В США политики тоже скрывали правду. Не так давно я несколько лет изучала вспышку чумы в Сан-Франциско в 1900 гг. для своей книги. Торговые корабли завезли в город зараженных чумой крыс, а пострадали от вспышки смертельного заболевания бедняки Чайна-тауна, в которой их же и обвинили. Власти города и штата обвиняли пациентов в распространении болезни, врачей, ставивших диагнозы, — в том, что те выдумывают катастрофу, и почти на 10 лет опоздали с эффективной программой контроля над чумой. Это было спланированной акцией губернатора штата, мэра города и Торговой палаты. В результате официального отрицания чума перекинулась с городских крыс на диких белок и распространилась на восток в Скалистые горы. Хотя некоторые газеты вступили в сговор с коррумпированными чиновниками, другие боролись с политическим заговором молчания и писали правду.
Вернемся в сегодняшний день: пренебрежение вспышкой 1900 г. до сих пор обходится дорого. Чума, которой позволили распространиться век назад, до сих пор сохраняется у сельских и диких грызунов на юго-западе, особенно в районе «четырех углов» на границе Нью-Мексико, Колорадо, Аризоны и Юты. Люди каждый год заражаются чумой после контакта с зараженными блохами. Если ее быстро не диагностировать и не лечить антибиотиками, она и сегодня ведет к тяжелым последствиям и смерти.
Незнакомые с предупреждениями истории политики и бизнесмены в последние годы занижали риски от коровьего бешенства, атипичной пневмонии и птичьего гриппа. Как это часто бывает, расплачиваются за это уязвимые пациенты. Сегодня, как и раньше, журналисты могут сыграть ключевую роль в предоставлении точной и объективной информации о здравоохранении.
Как писать о вспышке заболевания? Поговорите с врачами, которые лечат пациентов в эпицентре вспышки, но не ограничивайтесь только официальными каналами или каким-то одним источником. Хороший ход — развитие «слоев» источников по инфекционным болезням, эпидемиологии, лабораторным исследованиям, здравоохранению и защите прав пациентов. Полезно составить для себя представительный пул экспертов по любому заболеванию — людей, которым вы верите и которые помогут вам разобраться, что происходит, и объяснить, в чем важность той или иной информации.
Крупные ведомства по здравоохранению — например, Национальные институты здоровья или Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) и их коллеги по всему миру плюс Всемирная организация здравоохранения в Женеве — узлы сети эталонных лабораторий, которые получают образцы анализов пациентов, подтверждают диагнозы, объявляют об эпидемиях и их окончании и координируют кампании по искоренению болезней и контролю над ними. Но, поскольку это крупные организации, они не показывают человеческий масштаб эпидемии — так что вам все равно потребуются местные источники.
После террористических атак 11 сентября, когда возник призрак биотерроризма, я несколько дней провела в региональной лаборатории в Беркли, штат Калифорния, разговаривая с микробиологом Джейн Уонг, которая пыталась подтвердить или опровергнуть использование биологического оружия. Эта история выросла из обычного звонка в департамент здравоохранения Калифорнии — еще до того, как всплыла история с конвертами с сибирской язвой. Как медицинский журналист я просто интересовалась, как готовятся к гипотетической угрозе. Лаборатория дала мне разрешение приехать и посмотреть на все своими глазами, пока это еще было возможно, потому что потом паника вокруг сибирской язвы заставила многие такие лаборатории ограничить публичный доступ.
Но, к счастью, я успела туда до этого. Попав внутрь, я услышала, как ученые обсуждают инцидент на местном водохранилище: кто-то глубокой ночью проник на его территорию на моторной лодке. Я была там, когда привезли образцы для проверки воды на загрязнение. И видела, как доктор Уонг исключала различные патогенные микроорганизмы из списка потенциальных биотеррористических угроз. То, как она проводила лабораторные анализы и выращивала культуры микроорганизмов, каждую со своим цветом и запахом, стало для меня открытием. Мой материал помог развеять мифы о пугающей процедуре и дал читателям возможность попасть в центр событий. Тогда я не думала, что он окажется пророческим, — я просто пыталась дать местный медицинский взгляд на атаки 11 сентября. Эта история показывает, насколько ценной может оказаться быстрая реакция.
Когда случается эпидемия, прорваться к авторитетным источникам через шквал звонков от СМИ может быть трудно или даже невозможно. Но есть способы ускорить процесс поиска источников. Предварительная домашняя работа (чтение о болезни) поможет вам задавать умные вопросы, которые, в свою очередь, обеспечат вам наилучшее интервью с источником.
Пара слов о поиске источников: на развитие отношений с ними требуется время. Но лучшие репортеры, которых я знаю, тратят на это очень много времени и ресурсов. Это особенно ценно в науке, предмет которой крайне сложен. Один по-настоящему увлеченный журналист был знаменит тем, что не просто коллекционировал визитки, но и помечал на обратной стороне каждой место, где познакомился с экспертом, и тему разговора. Это очень полезный навык. Бывает неплохо освежить память замученным работой ученым, сказав, что вы встретились на прошлогодней конференции по микробам и таблеткам, на секции о некротизирующих инфекциях, а теперь вы пишете продолжение этой истории и т. д.
Освещая новые препараты, нужно всегда исходить из того, что, если нечто звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, скорее всего, это неправда.
Когда вы начинаете работать над материалом о многообещающем препарате, полезный совет — спрашивать не о том, токсичен ли он, а о том, в чем его токсичность. Любой достаточно сильный препарат в достаточно высокой дозе будет иметь какие-то побочные эффекты. Так что, даже когда источник утверждает, что препарат на 100 % безопасен, добивайтесь подробностей: токсичен ли он для печени, почек, костного мозга? В каких дозах? Так вы избежите истории с ложной или наивной надеждой на чудесное исцеление.
Когда журналисты пишут об исследованиях в области терапии, ими легко манипулировать. Компании, которые пытаются привлечь финансирование в разгар решающего клинического испытания, могут предложить вам посмотреть некоторые данные или взять интервью у пациента, который чудесным образом излечился с помощью их препарата. Опасайтесь таких фрагментированных данных, которые опускают неудобные факты, что всем остальным лечение так не помогло. История одного пациента — это единичный случай. Он не говорит об эффективности препарата — для этого нужны данные обо всех пациентах. Так что, если вы используете такие истории, делайте это с осторожностью. Ищите баланс между обещанием исцеления и возможными рисками. Сообщайте читателям, что из одного случая, каким бы убедительным он ни был, нельзя сделать выводы.
Несколько слов об интервью: в области инфекционных болезней есть множество человеческих историй, точек зрения пациентов, их семей, ученых и врачей, которые изучают и лечат их болезни. Но журналисты часто попадают в ловушку, так увлекаясь героем своего интервью, что получается заказная статья или восхваление. Это происходит, когда автор не создает для сюжета объективный фон, который сделал бы историю заслуживающей доверия. Опять же, все дело в балансе.
Ресурсов у вас много: большинство крупных медицинских организаций ведет энциклопедические сайты, которые регулярно обновляются новостями и статистикой по всему спектру заболеваний и методов лечения. Вот некоторые из наиболее полезных:
Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) в Женеве (Швейцария) ведет статистику по всем эпидемиям на www.who.int.
Поделиться книгой: