Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

— Ах! В самом деле! — ответила я со вздохом. — Почему мои родители об этом не подумали?

— Канонисса! Это же верх земного блаженства! Канонисса! Свободная, желанная повсюду, с таким же устойчивым положением, как у замужней женщины; кроме того, никаких обязанностей, никакого мужа, доход, позволяющий безбедно жить и не отказываться от чужой помощи, независимость вдовы, не обремененной воспоминаниями и былыми связями, которые навязаны родней, бесспорное достоинство, которым вы никому не обязаны; вдобавок отпущение грехов и безнаказанность! Вы недосягаемы для людских толков и сплетен, внушающих всем страх, ведь они никоим образом не могут вам повредить. И в качестве платы за все эти преимущества вы лишь носите крест, который вам к лицу, черное или серое платье, которое при желании можно сделать роскошным, легкую, неприметную вуаль и наколку! Признайте, что все это сплошь выгоды. Ах! Не будь я маркизой де Парабер, я, несомненно, стала бы графиней Мари де ла Вьёвиль.

— Одно стоит другого.

— Да, благодаря моему упорству. Пусть меня принимают такой как я есть, либо оставят в покое. Никто не заставит меня измениться, я объявила это во всеуслышание. Я молода, красива, свободна, богата и веду себя сообразно своему возрасту и положению; я живу весело и хочу веселиться, веселиться как можно дольше, веселиться всегда, если получится, и забыть о заботах. Кто был бы мне благодарен, если бы я поступала иначе?

— Ах! Никто, наверное, разве что былой двор да чопорные люди.

— Я предпочитаю быть с ними в ссоре: они наводят на меня скуку, а таким образом я держу их на расстоянии.

— Господин регент очень вас любит, и вы, конечно, любите его так же сильно — это утешает и заменяет вам все остальное. По крайней мере, я предполагаю, что это так, — прибавила я, немного стыдясь своей осведомленности и того, что позволила воспоминанию о Ларнаже безраздельно властвовать над моими мыслями.

Госпожа де Парабер посмотрела на меня, смеясь, и слегка пожала плечами:

— Филипп? Да, он очень меня любит… по-своему, и я тоже очень его люблю… по-своему. Вы знакомы с регентом?

— Я не имела чести быть ему представленной.

— Я отвезу вас в Пале-Рояль, а также отвезу вас к госпоже герцогине Беррийской. Вы встретитесь с этой принцессой и скажете мне свое мнение о ней.

При этом предложении моя добродетель возмутилась и меня едва не передернуло от стыда, но я не посмела этого показать, опасаясь насмешек.

— Я надеюсь, господин регент не посетит вас сегодня?

— Как знать! Напротив, я очень надеюсь, что он приедет, иначе не стала бы приглашать Вольтера. Мне не терпится их свести. Малыш Аруэ кипит от злости, и у него сумасбродная голова; славный Филипп хотел бы рассердиться на этого змея, но это ему не под силу, и он заранее прощает Вольтеру все его грядущие безумства, как уже простил былые, как прощал его всю жизнь, будучи неисправимым добряком.

— Прилично ли, если господин регент застанет меня здесь? Не рассердится ли он?

— Не путаете ли вы регента с Людовиком Четырнадцатым? Он всегда рад встрече с красивой женщиной, и, будучи рядом с такой дамой, полностью забывает о своем положении.

Это легкомысленное поведение, не щадящее никого злословие и откровенность, не щадящая даже самое себя, нисколько не походили на провинциальную жизнь и благоразумные речи моей тетушки и монахинь; я не была возмущена или, быть может, уязвлена, но страшно удивлена. Госпожа де Парабер это заметила; она страстно меня расцеловала и произнесла тоном, в котором вопреки ее воле сквозило волнение:

— Я понимаю вас, моя королева, я тоже была такой. Полноте, это пройдет; человек чувствует себя куда более счастливым, если он не слышит ничего, кроме вздохов наслаждения.

И тут доложили о приезде Вольтера; он вошел без смущения и неловкости. Философ выглядел тогда нескладным юнцом, и очень немногие сегодня помнят его таким: настали другие времена. Вольтер был таким же высоким и худым, как и сейчас; у него было такое же лицо, если не считать морщин; глаза его сверкали, а на устах вечно играла улыбка, блестящая и острая, как лезвие ножа. Лицо молодого человека было бледным, с желтушным оттенком; он держался довольно приветливо, пока его не задевали, однако следовало хорошо знать его склад ума, чтобы не сомневаться, смеется он над вами или нет. Говорили, что Вольтер заискивает и пресмыкается перед сильными мира сего, хотя он казался ходячей эпиграммой. В тот день я увидела философа впервые, и он мне понравился; Вольтер об этом догадался и был мне благодарен (впоследствии он часто мне это говорил).

— Мой милый поэт, — сказала маркиза, — вы будете обедать с госпожой маркизой дю Деффан, соблаговолившей разрешить мне представить вас ей. Она прибыла из провинции, чтобы доказать нам, что там больше умных людей, чем в Париже.

Вольтер поклонился и окинул меня насквозь пронизывающим взглядом; после этого он уже знал, что я собой представляю, чего стою, и не нуждался больше ни в каких разъяснениях.

— Господин де Вольтер, вы прочтете нам какие-нибудь стихи?

— Стихи, сударыня! Чтобы я написал стихи и принес их сюда? Меня уже так отблагодарили, что я могу и отдохнуть.

— Это обида, сударь?

— Обида, сударыня? Нет, справедливость. Я все помню!

— Из-за недолгого отдыха в Бастилии стоит ли так ополчаться на славного принца, которого Бог обделил желчью?

— Я ни на кого не ополчаюсь, сударыня, а на его высочество регента тем более; он осыпал меня всяческими милостями, однако я не в состоянии забыть эти милости, хочу всегда их удостаиваться и не собираюсь впредь читать своих стихов, даже если бы имел несчастье их сочинить. Полагаю, что это нельзя считать оскорблением величества.

Маркиза рассмеялась; в ту пору все любили смеяться:

— Я не знаю, почему вы жалуетесь на свои стихи, мессир Аруэ, ведь благодаря им вы снискали блестящий успех, и господин регент обеими руками аплодировал вашему «Эдипу», невзирая на злопыхателей, невзирая на наветы и клевету.

— Дело в том, что его высочество регент умнее своих и моих врагов, дело в том, что он оценивает людей и события по их достоинству.

— И потому, что он добр и, главное, слишком добр, — прибавила маркиза, выделяя слова.

— Что это значит, сударыня? Не хотите ли вы сказать, что из-за меня эта доброта сбилась с пути, что я был ее недостоин, что я был виноват?

— Я видела, любезный сударь, я видел а!

— Черт побери, сударыня, я тоже видел! Прежде всего я видел четыре стены Бастилии, гнусную физиономию тюремщика, сияющий вид господина коменданта, и у меня нет желания снова на это смотреть.

— Право, разве вы не заслужили этих видений за те нелепые бредни, что приписывали вам ваши хулители?

— В самом деле, сударыня, стихи «Я видел!» принадлежат не мне, и я не устану это повторять — я от них отрекаюсь, отрекаюсь перед Богом и людьми; и, раз уж вы доводите меня до крайности, придется вам сказать, что если бы я взялся за сатиру, то писал бы иначе.

— Ах, так! И каким же образом? — спросила г-жа де Парабер, вертясь на софе, как кошка, почуявшая сметану.

— Сударыня, позвольте мне об этом умолчать, ибо, если вдруг появится какая-нибудь другая пьеса в стихах или прозе с такими же идеями, ее непременно припишут мне, а с меня довольно своих грехов, чтобы еще отвечать за ошибки всяких дураков.

Затем нас пригласили к столу; обед был очень вкусным. Маркиза была лакомкой, как и все умные люди; именно она ввела меня в храм чревоугодия, до тех пор остававшийся для меня закрытым, и я очень ей этим обязана, особенно с тех пор как у меня нет других радостей.

Вольтер забыл о своей тюрьме и стал самим обаянием; он делал нам комплименты, над всеми издевался, нападал на тех, кто был смешон, и особенно язвительно злословил о графине де Тансен, которую он терпеть не мог. Она утверждала, что философ чересчур сильно ее любил, что она отвергла эту любовь и он ей этого не простил. Я сомневаюсь. Вольтер никогда не любил женщин; он питал рассудочное тщеславное чувство к г-же дю Шатле, которая взяла над ним верх, лишь совершив насилие над его разумом. Я не стала бы ручаться, что их связывали более земные узы. В свое время я расскажу вам об этом романе, свидетелем которого я была, и вы увидите, чего стоила эта заоблачная любовь среди звезд.

Выйдя из-за стола, мы увидели в гостиной господина среднего роста, с приветливым лицом и безупречно изящными манерами, с необычайно благородными жестами и осанкой; он выглядел умным и в то же время доброжелательным. Увидев этого человека, г-жа де Парабер, которая вела меня за руку и смеялась, по своему обыкновению, бросила меня и поспешила к нему.

— Ах, монсеньер, вы уже здесь! — воскликнула она, приседая в полуреверансе. — Вы еще любезнее, чем обещали.

— И, вероятно, вам это не по нраву, — подхватил принц.

— Какая глупость! Я одна с моей юной подругой, о которой я вам говорила, и с господином де Вольтером.

— Который не в счет, ваше высочество, — прибавил философ, низко кланяясь.

— Госпожа маркиза дю Деффан, ваше высочество, — продолжала сумасбродка, подталкивая меня к принцу, — очаровательная женщина, и я прошу вас отнестись к ней благосклонно. Ее муж состоит на службе; немыслимо, чтобы у него не было никаких просьб, а вы не могли бы их милостиво удовлетворить.

— Пусть сударыня только прикажет, и я поспешу повиноваться, — отвечал регент со взглядом, которые женщины отлично понимают и которые красноречивее всяких слов.

Я не придумала ничего лучше дурацкого реверанса, этакой ужимки павлина или индюшки, распускающих хвост веером в знак замешательства или удовлетворения. Принц все понял и дал мне время опомниться; он повернулся к Вольтеру, продолжавшему улыбаться, и сказал:

— А вот и вы, господин пророк, господин резонёр! Я думал о вас сегодня утром.

— Обо мне, ваше высочество? Ай-ай! Мне очень страшно! Не маячит ли за этой мыслью Бастилия?

— Вы же не писали «Филиппики», господин де Вольтер, вы на такое не способны, — продолжал регент взволнованным и проникновенным тоном.

— Неужели меня посмели в этом обвинять? — вскричал возмущенный поэт.

— Нет, нет, сударь; к тому же автор не прячется: это Лагранж-Шансель, бывший паж принцессы де Конти, дворецкий моей матери, воспитанный ею и вскормленный в нашем доме; именно этот человек меня изобличает, называя кровосмесителем, отравителем и Бог весть кем еще!

Госпожа де Парабер увидела, что регент расчувствовался, и попыталась взять его за руку. Она знала, насколько глубока эта рана; с тех пор как господин герцог Орлеанский услышал эти стихи, он говорил о них всем своим приближенным. Принц мягко отстранил ее руку:

— Успокойтесь, сударыня, я больше не буду об этом думать. Сегодня утром я вынес приговор.

— Как, ваше высочество, Лагранж?..

— Надеюсь, вы повелели его колесовать? — живо спросила маркиза.

— Нет, сударыня, я с ним встретился и спросил, действительно ли он верит в те мерзости, о которых написал. Он сказал, что верит. «Тем лучше! В противном случае я бы приказал вас повесить», — был мой ответ. Я приговорил бездельника к ссылке на острова Сент-Маргерит и не буду держать его там долго, ведь он оскорбил только меня. Что касается вас, господин де Вольтер, то моя мысль была лучше, чем вы полагали. Вы можете зайти завтра к моему казначею: он выдаст вам определенную сумму в качестве помощи «Эдипу» до следующего вашего успеха.

— Ах, ваше высочество, как я вам признателен! Заботьтесь и впредь таким же образом о моем столе, но не думайте больше о моем крове.

Регент собирался ответить, но тут дверь открылась и лакей доложил о приезде графа Горна. Лицо принца тотчас же стало напряженным, а г-жа де Парабер сильно покраснела. Вольтер по-прежнему улыбался, но старался ни на кого не смотреть: его улыбка была слишком красноречивой.

XII

Вошедший молодой человек был необычайно красив и необычайно наряден; во всем его облике сквозило удивительное благородство, которое нельзя было не заметить. В его больших глазах с поволокой читалась мягкая грусть, роковая печаль, производившая неотразимое впечатление. Прежде всего юноша поклонился господину регенту с неуловимой гордостью, таившейся под глубоким почтением, затем г-же де Парабер с нарочитой церемонностью, потом мне и наконец Вольтеру, который поклонился в ответ, отходя в сторону. При всей своей неискушенности я почувствовала тут какую-то тайну и неловкость; казалось, каждому было не по себе, а господину герцогу Орлеанскому особенно.

— Я полагал, что вы в отъезде, господин граф, — наконец, произнес регент тоном господина, который вправе допрашивать и наказывать.

— Я действительно ездил в Германию, монсеньер, но уже вернулся.

— Между тем ваша семья ждала вас, сударь; ваша досточтимая матушка в своем письме обратилась к Мадам с просьбой отпустить вас, и мы пообещали отослать вас к вашему сиятельному брату.

— Простите, монсеньер, в этих словах небольшая ошибка: дела обстоят совсем не так, поэтому-то я и вернулся.

— Что это значит, сударь? — перебил регент с неподражаемым высокомерием. — Стало быть, я солгал?

— Боже сохрани меня от подобных мыслей, монсеньер! Я лишь хочу сказать, что вас ввели в заблуждение. Матушка вовсе не писала, чтобы меня отозвали, а моим родным были отправлены отсюда подложные донесения, вызвавшие у них тревогу по поводу моего поведения. Я ездил объясняться, видел эти послания, уличил клеветников во лжи и вернулся, не сомневаясь, что отныне никто не расстроит моих планов и не помешает моим развлечениям.

— Чего вам и желаю, сударь, однако убедительно прошу вас не встречаться с Мадам, которой явно не понравится пренебрежение к ее добрым советам и участию; вас ждет дурной прием.

— Я только что был у ее королевского высочества, и моя августейшая кузина приняла меня со своей всегдашней благосклонностью; она слегка побранила меня и тотчас же простила, пригласив к себе в другой раз, чтобы побеседовать о нашей дорогой Германии и наших родственниках.

Господин регент покусывал губы; молодой человек держался осторожно.

Маркиза перевела разговор на другую тему и попыталась вовлечь в него Вольтера, державшегося в стороне и наблюдавшего за происходящим с известной вам дьявольской улыбкой. Он заставил себя упрашивать, ибо в молодости Аруэ не был царедворцем. Ему нравилось, когда сильные мира сего являлись к нему первые, а он снисходил до них, не иначе как смеясь над их всемогуществом. В нем было нечто от фрондера и взбунтовавшегося мещанина. Он еще не стал тем поддельным дворянином, каким мы знали его впоследствии. Госпоже де Парабер надоело упрашивать Вольтера, и она взялась за меня:

— Посмотрите-ка, ваше высочество, какие красивые глаза и какие прекрасные волосы у этой провинциалочки! Поистине, есть чему позавидовать, тем более что она отнюдь этим не кичится и, несмотря на свою красоту, кажется такой же скромницей и простушкой, как если бы Бог сотворил ее уродиной, по образу и подобию г-жи де Бранкас.

Господин регент был слишком учтив, чтобы не посмотреть на меня после подобного приглашения; он повернулся в мою сторону, и его взгляд сказал мне больше, нежели г-жа де Парабер, возможно, рассчитывала. Я опустила глаза.

— Сударыня, — продолжал принц, — не приехать ли вам в Пале-Рояль? Я был бы очень рад видеть вас там почаще.

Я еще не овладела искусством говорить без слов и неопределенно обещать. Маркиза взяла это на себя:

— Завтра, монсеньер, завтра я отвезу се к госпоже Беррийской и вашему королевскому высочеству, но у нас есть бургундский муж, который не любит бодрствовать по ночам и желает, чтобы досточтимая супруга во всем следовала его примеру; у нас также есть родственница, у которой мы живем, считающая вас этаким антихристом, чертом с рогами и вилами, и, поскольку мы молоды, мы трепещем перед этими почтенными особами, мы не смеем!..

Господин регент слушал, наполовину опустив голову, и казалось, размышлял, собираясь принять какое-то решение:

— Господин дю Деффан, наверное, примерный военный, сударыня? Он состоял на службе и, как я понимаю, не станет гнушаться ответственным поручением?

Я покраснела до самых ушей; не будучи наивной, я понимала важность этого вопроса. Мне претило на него отвечать. Устранение мужа пугало мою совесть; я считала его своей опорой, сколь бы слабым он ни был; мне казалось, что, становясь соучастницей его удаления, я лишаю себя единственной возможности противостоять окружавшим меня соблазнам. Я хотела веселиться, стремилась стать светской дамой и без колебаний вступала в жизнь, совсем непохожую на ту, что знала до сих пор, однако мои помыслы не смели простираться дальше этого, по выражению г-жи де Севинье. Поэтому предложение принца меня напугало и встревожило.

Госпожа де Парабер с присущей ей женской проницательностью прекрасно все поняла; она вмешалась, прежде чем я успела ответить:

— Нет, нет, монсеньер, нет, что вы! Разлучить новобрачных, лишить эту молодую женщину ее покровителя! Не сейчас, еще слишком рано.

— В самом деле, — подхватил Вольтер, — пусть им хотя бы дадут время хорошо познакомиться, чтобы они потом знали, за что ненавидят друг друга!

Граф Горн молчал и поглядывал на маркизу, когда господин регент на него не смотрел. Из всех нас он один чувствовал себя непринужденно; определенно, то был поэт, который смеялся над другими и словно присутствовал на спектакле. Чтобы отвлечь внимание от нашего узкого круга и обратить его на что-нибудь другое, Вороненок принялась перемывать косточки двору и горожанам и злословить о несуществующих добродетелях и неведомых пороках с целью развеять задумчивость своего царственного любовника, явно расположенного в тот вечер к размышлениям.

— Вы слышали о раздорах между госпожой де Пленёф и госпожой де При, не так ли, монсеньер? Вам известно, что мать и дочь сейчас на ножах, а госпожа де При ведет охоту на материнских любовников. Бедный господин де При и несчастный Пленёф уже выбились из сил и совсем обезумели; это просто невероятно.

— Мне об этом говорили. Де При хочет отказаться от своего посольства, он такой же нерешительный человек, как и его жена; однако она хороша, ничего не скажешь.

— Кто в этом сомневается? Что до меня, то я считаю ее очаровательной и знаю, что она очень умна.

— Ей едва минуло восемнадцать лет, не так ли, маркиза?

— Я в этом не уверена, однако, если посмотреть на ее лицо, она выглядит еще моложе.

— Ну вот, сегодня вы справедливы, это делает вам честь.

— Будьте тогда столь же справедливы, как я, — тихо сказала маркиза принцу, придвигаясь к нему с восхитительной вкрадчивостью, — и не сердитесь на бедного графа Горна, который никоим образом этого не заслужил.

Регент закусил губу от досады:

— Он?! Это человек, не имеющий не стыда ни совести, распутник и завсегдатай игорных домов.

Госпожа де Парабер рассмеялась и махнула графу рукой, чтобы он отошел. Вольтер уже был в другом зале и рассматривал какую-то картину. Мы остались втроем.

— Филипп, — продолжала она, смеясь, — посмотрите на меня серьезно, если можете, и повторите эти упреки.

— Да, я их повторю; да, это игрок и завсегдатай игорных домов.

— А вы?

— Насколько мне известно, я не хожу по притонам.

— Да, поскольку они находятся в вашем доме. Послушайте, скажите откровенно, вы сердитесь на этого молодого человека не за его поведение, до которого вам нет дела, а за то, что, по вашему мнению, он в меня влюблен?

— Неужели я похож на ревнивца? Ах! Любезная маркиза, если бы мне пришлось взять на себя эту заботу, вместо того чтобы управлять королевством, то я едва успевал бы управляться с вашими любовниками.