Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

— Смейтесь сколько угодно, лишь бы вы меня слушали. Этот юноша, и правда, меня любит.

— В самом деле?

— Да, он меня любит, как и многие другие! Зачем вам из-за этого беспокоиться?

— Я и не беспокоюсь.

— Ах, ваше высочество, мне не очень-то приятно это слышать, осторожно!

— Сударыня, я воздаю должное вашей добродетели.

Я была здесь лишней и очень хотела уйти, ибо мое положение было невыносимым. Я попыталась встать, но маркиза меня удержала: вероятно, ей требовался свидетель.

— Ваше высочество, — довольно взволнованно продолжала она, — признайтесь, вы ненавидите графа Горна?

— Сударыня, я ненавижу только врагов короля и так и не научился ненавидеть своих врагов. Что касается моих соперников, если они у меня имеются, то я их презираю и о них не думаю. Мне непонятно, почему вы так печетесь об этом чужестранце, перелетной птице, недостойной ни моего, ни вашего внимания, для которого моя ненависть была бы непредвиденной честью. Прошу вас, поговорим о чем-нибудь другом, довольно об этом. Позовите Вольтера, позовите вашего любимца, а не то госпожа дю Деффан решит, что я боготворю вас, словно какой-нибудь гасконский последыш, вплоть до того, что боюсь даже собственной тени, однако было бы странно так обо мне судить, согласитесь.

Хитрая бестия добилась своего с дерзостью, которой я в ней не предполагала; мне тогда все было непонятно, но впоследствии многое прояснилось в этой столь ловко разыгранной сцене, о цели которой добрый принц не догадывался. Он пробыл с нами еще немного, беседуя с Вольтером и даже с графом Горном, как будто его ничто не тревожило и за минуту до этого он не поносил молодого человека. Господин герцог Орлеанский был добрый и очень милый человек, с ним было приятно беседовать, он много знал, и среди простых смертных встречалось мало людей с такими достоинствами. Я была от него в восторге. Перед уходом господин регент сказал каждому из нас, даже графу Горну какую-то любезность. Маркиза проводила его до передней, причем не сообразуясь с этикетом, а вполне дружески, положив руку ему на плечо: эта особа не церемонилась.

Вольтер и граф тоже вскоре откланялись.

— Где вы будете ужинать? — спросила меня маркиза.

— Дома, с мужем.

— Неужели?! Оставайтесь здесь, я запру дверь, и мы побеседуем.

XIII

Как я уже говорила, г-жа де Парабер много смеялась; она казалась очень взбалмошной и очень пылкой и обращала в шутку самые серьезные события, однако я понимала, что за этой необычайной веселостью таится нечто неестественное, так сказать болезненное: она словно носила маску и старалась удержать ее силой. В тот вечер маркиза собиралась ужинать в Пале-Рояле, что она делала почти каждый день, но из-за какой-то прихоти решила не ездить во дворец и остаться со мной. Я заметила перемену в настроении г-жи де Парабер и спросила ее, что послужило тому причиной.

— Полноте! — вскричала она. — Причина! При чем тут какая-то причина? Зачем мне об этом думать? Я переменилась, не придав этому значения, и, если рассказать вам, чем это вызвано, вы мне не поверите. Перейдем к другой теме, поговорим о вас; расскажите-ка о своем детстве, о своем браке; признайтесь, нет ли у вас какого-нибудь вздыхателя или вы являете нам пример добродетели, закосневшей в целомудрии и благочестии. Это было бы жаль, поистине жаль — с таким-то хорошеньким личиком!

У меня не было ни малейшего желания что-либо рассказывать г-же де Парабер. Хотя маркиза мне чрезвычайно нравилась, она меня утомляла, я не привыкла к подобной шумливости. Я уклонилась от ответа, вновь заведя разговор о г-не дю Деффане и о том, как нас сосватали. Маркиза стала подшучивать над моим, как она выражалась, простодушием и решением хранить безусловную супружескую верность.

— Однако, сударыня, изменять своему мужу…

— При чем тут измена, милая моя, мы просто забавляемся. Разве вы сегодня изменили господину дю Деффану? Между тем вы здесь без его разрешения.

Замечание было справедливым, и мне нечего было ответить; между тем я еще чувствовала себя неуверенно на этой дороге, делала на ней первые робкие шаги и опасалась сбиться с пути и погибнуть. Однако я была любопытна и желала все знать; поэтому я задавала много вопросов, а маркиза была рада на них отвечать. Мы беседовали как добрые подруги, и я уже начала что-то понимать, а главное, начала получать удовольствие от этих уроков, как вдруг вошел лакей и доложил, что принесли послание от господина регента.

— Ах! — воскликнула маркиза с досадой. — Что ему еще от меня нужно? Я уже о нем забыла.

Появился паж, очень красивый паж шевалье де Раванн, лукавый и дерзкий, как то и полагалось при его обязанностях. Он развязно нам поклонился и вручил г-же де Парабер записку, которую она взяла кончиками пальцев. По мере чтения маркиза краснела и кусала губы.

— Как! Разве я уже не вольна распоряжаться своим временем? Как! Я не могу побыть дома одна, с подругой, без того, чтобы за мной не посылали, ибо, если меня не будет, ужин получится скучным и я должна развлекать гостей! Я не поеду, господин де Раванн, передайте это от моего имени его высочеству.

— Однако, сударыня, его высочество вас ждет.

— Что ж, пусть ждет.

— Вас ждут, как и госпожу маркизу дю Деффан. Мне поручено передать ей особое приглашение.

— Мне? — вскричала я в испуге.

— Да, сударыня, — ответил паж с весьма поощрительной улыбкой.

— Как! Госпожа дю Деффан! Надо сопровождать ее и видеть, как сегодня вечером она сделает первые шаги в свете, начав с ужина в Пале-Рояле, — она, которая всего боится и принимает нас за выходцев из преисподней? О! Это совсем другое дело! О! Я просто в восторге! Я поеду, мы поедем. Как же я позабавлюсь!

— Я не могу согласиться, сударыня, — возразила я в полной растерянности.

— Вы не можете согласиться? Ах! Какая глупость! Разве кто-нибудь отказывается от приглашения господина регента?

— Сударыня, мне велено доставить вас во дворец.

— Я никак не могу, это невозможно, — продолжала я, едва не плача.

— Сударыня, мне велено не приезжать без вас.

— А как же господин дю Деффан?

— Я должен его предупредить, когда выйду отсюда; его высочество об этом не забыл, его высочество помнит обо всем.

— Господин дю Деффан рассердится и никогда меня нс простит.

— Рассердится на герцога Орлеанского! Неужели он посмеет?

— Ах! Зачем только я сюда приехала! Мне следовало послушать мужа и тетушку. Не напрасно мне говорили, что я могу зайти дальше, чем хотела бы.

— Право, шевалье, маркиза просто прелесть; поверьте, она сейчас расплачется.

Мне очень этого хотелось — никогда еще я не была в большем замешательстве. Раванн и маркиза громко смеялись надо мной, и это приводило меня просто в ярость. Однако какая-то частица моей воли говорила: «Да». Меня удерживали страх и остатки прежних предрассудков; иными словами, я страстно желала наслаждаться жизнью, а в особенности желала познать то, что так сильно меня пугало. Я выдвинула последнее робкое возражение:

— Разве я могу отправиться во дворец в подобном наряде?

— Платье вам идет; если добавить немного драгоценностей и украшений, а это минутное дело, вы будете столь же красивы, как другие, и даже красивее других. Однако вы начинаете смягчаться.

— Нет, нет, сударыня, нет, я не хочу и не могу.

— Господин де Раванн, предупредите господина дю Деффана; не слушайте эту очаровательную плаксу; тем временем она приготовится, и я тоже; не пройдет и часа, как мы сядем за стол.

— Сударыня!.. Сударь… ничего не предпринимайте; неужели вы не понимаете, что мне придется возвращаться завтра утром — как меня примут дома?

На меня снова посыпались насмешки, но мне вовсе не было смешно.

— Она боится порки. Восхитительно! Как жаль, что у нее есть муж! Мы бы записали ее в питомицы короля, и все на свете Шамроны не знали бы, что и думать. Ступайте, Раванн, ступайте скорее; во избежание затруднений мы приставим завтра к маркизе постоянный караул, самую почетную в Европе стражу; посмотрим, как тогда ее встретят.

Паж ушел; г-жа де Парабер чуть ли не силой привела меня в свою туалетную комнату; она позвала горничных, и они стали причесывать и наряжать меня как куклу, а я ни во что не вмешивалась. Маркиза вертелась вокруг меня, руководила, давала указания. Я не сопротивлялась и вскоре начала улыбаться, находя себя красивой: воистину, я уже далеко продвинулась вперед.

Затем Вороненок позаботилась о себе: она обладала безупречным вкусом. Я видела, как маркиза внезапно преобразилась, и меня все больше удивляла живость ее движений; между тем, после того как г-жа де Парабер отошла от меня, она перестала смеяться и ее лицо приняло серьезное выражение, какое я у нее уже замечала.

— Эти люди хотят меня видеть сегодня ночью и заставляют приехать; они за это заплатят, я никого не пожалею, и мы еще посмотрим, как меня отблагодарят за откровенность.

— Значит, вы злитесь?

— Я просто в ярости. Я не выношу, когда меня беспокоят и когда мой любовник ведет себя со мной как принц; мне надоело это иго.

— Отчего же вы его не сбросите?

— Сбросить! Это очень легко сказать, но чем его заменить?

— На свете столько всего!

— Ничего подобного. Милое дитя, запомните хорошенько, сегодня у меня день откровений, и вот одно из них: существует такая жизнь, без которой невозможно обойтись, коль скоро вы познали ее. Мы можем негодовать, проклинать и оплакивать свое рабство; мы желали бы от него избавиться, но поневоле возвращаемся обратно, так как уже не в состоянии ни на что его променять, хотя оно отбивает у нас охоту к чему бы то ни было и делает счастье невозможным, ибо его уже нигде не найти. Именно такова моя жизнь, и вас ждет то же самое, не сомневайтесь. Однако это не значит, что нам не следует ужинать с его высочеством, и к тому же надо поспешить, ибо нас ждут.

XIV

Когда мы въезжали в Пале-Рояль, я все еще не отдавала себе отчета в том, что происходило. Я бездумно плыла по течению, позволяя везти себя неведомо куда с более или менее радостным чувством, и гнала от себя тревогу. Мне хотелось воскликнуть, подобно некоему герою древности: «Отложим важные дела на завтра!»

Карета остановилась, и мы поднялись на невысокое крыльцо. Нас ждал ужин в тесном кругу; мы следовали в покои регента по слабо освещенным и хорошо известным маркизе переходам; впереди шел слуга в красной ливрее; затем нас встречали камердинеры, придверники и, наконец, перед нами открылись двери гостиной; я оказалась в атмосфере, насыщенной благоуханием, посреди множества свечей, где беседовали и наперебой смеялись очаровательные женщины и очень элегантные мужчины. Я была потрясена, на миг растерялась, и не слышала, как г-жа де Парабер представила меня регенту, которому я сначала даже не поклонилась; я ничего не видела, силясь смотреть вокруг. Оправившись от смущения, я заметила принца, протягивавшего мне руку, а также двух-трех пристально смотревших на меня красавиц, и услышала, как маркиза спрашивает имена гостей:

— Кто здесь, монсеньер?

— Госпожа де Сабран, госпожа де Фаларис, госпожа де Люссан, госпожа де Пленёф, Носе, Ришелье, Лафар, Симьян, Лозен и кто-то еще.

— Как! Старый герцог де Лозен?

— Это вас удивляет? А меня тем более, ибо я не простил его за то, что он устроил мне в Люксембургском дворце, но он напросился на ужин с присущей ему наглостью, и я не решился выставить его вон.

— Приедут ли из Люксембургского дворца?

Принц пожал плечами:

— Не говорите мне о ней! Она забыла обо всем из-за этой дурацкой любви и хочет побыть с ним наедине; это настоящий позор.

— Завтра я представлю ей госпожу дю Деффан; посмотрим, что можно будет сделать.

Госпожа герцогиня Беррийская, дочь господина герцога Орлеанского, о которой шла речь, жила в Люксембургском дворце. Она влюбилась в г-на де Риона, племянника герцога де Лозена. Последний, бывший возлюбленный Мадемуазель, которому уже перевалило за восемьдесят, всего лишь несколькими годами раньше женился на прелестной девице, дочери герцога де Лоржа и сестре герцогини де Сен-Симон; старик держал несчастную взаперти в Пасси и совершенно напрасно ее ревновал. Это не мешало ему искать любовниц, хвалиться, что они у него есть, волочиться за красивыми женщинами и посещать злачные места.

Когда племянник герцога понравился г-же Беррийской, Лозен, умевший обращаться с принцессами, стал давать юноше бесценные советы по поводу того, как следует себя вести, в результате чего внучка Людовика XIV тайно обвенчалась с молодым гасконцем, как некогда сам он сочетался браком с внучкой Генриха IV. Это два довольно примечательных деяния в жизни одного человека.

Призрак прежнего Лозена был самодовольным, надменным коротышкой с заурядной внешностью и вызывающим видом; он обладал блестящим умом и непоколебимым апломбом, чванством и высоким мнением о своей персоне, доходящим до мании величия; словом, человека, которого можно взять в любовники в угаре и ослеплении молодости, но который никогда не станет вам другом. Таков беглый набросок этой необычайной развалины; в дальнейшем вы ближе познакомитесь с этим персонажем.

Госпожа де Парабер подошла к ожидавшим ее женщинам, и я последовала за ней. Госпожа де Сабран прежде делила с маркизой знаки благосклонности господина регента; она уступила свое место г-же де Фаларис и теперь появлялась в Пале-Рояле лишь в качестве гостьи.

Герцогиня де Фаларис, муж которой стал герцогом благодаря папе римскому (это не значит, что его титул не воспринимали всерьез), была высокая тучная блондинка с белоснежной кожей, томными глазами и… развязными манерами. (Моему юному секретарю незачем понимать последний эпитет.)

(Примечание юного секретаря: «Он прекрасно это п о н и м а е т».)

Госпожа де Фаларис не была привлекательна, но она восполняла этот недостаток другим исключительно ценным для господина регента качеством, что, впрочем, нас не касается.

Маркиза, вознамерившаяся посмеяться над соперницей, которую она не выносила, начала осыпать герцогиню комплиментами относительно ее довольно безвкусного туалета. Дама в платье из золотой парчи была увешана ожерельями и украшениями из жемчуга и алмазов. Вся ее грудь оставалась обнаженной; в связи с этим маркиза сказала г-же де Сабран как бы по секрету, но так, чтобы все это слышали:

— Стало быть, любезной герцогине неведомо, что мужчины замечают лишь то, что от них прячут.

— Сударыня, — сказала в ответ оскорбленная г-жа де Фаларис, намекая на весьма простой наряд маркизы, — у вас прелестное домашнее платье, оно восхитительно вам идет, однако у вас такой вид, словно вы только что встали с постели.

— Не то что у вас, сударыня; можно поспорить, что вы вообще еще не ложились в постель со вчерашнего вечера.

— Разве такое случается сейчас порой с прекрасными дамами? — простодушно заметил герцог де Лозен. — В годы моей молодости никто не признавался в подобном и не хвастался своими победами, разве что в реверси и ландскнехт.

— Другие времена, другие нравы, господин герцог, и сегодня вы выставляли бы напоказ подобную удачу, коль скоро она выпала бы на вашу долю.

— Простите, сударыня, я не господин регент и тем более, слава Богу, не господин граф Горн, и уж подавно не маркиз де…

Приглашение к ужину прервало этот нудный перечень, к счастью для г-жи де Парабер, ибо хитрый старик забыл всякий стыд, а с ним нельзя было рассчитывать на то, что последнее слово останется за вами. Все направились в обеденный зал, также Поражавший красотой и роскошью. Меня усадили между г-ном Лозеном и господином регентом, по правую руку от которого сидела г-жа де Парабер, соседствовавшая с герцогом де Ришелье.

— Ваше высочество, — необдуманно вскричал г-н де Носе, — разве с нами не будет кардинала?

— Кардинал дожидается приглашения госпожи де Парабер, у которой, как я полагаю, он впал в немилость… Однако нет, вот и он. Садись за стол, аббат, и расскажи нам последние новости. Если они тебе неизвестны, от кого еще их можно узнать?

— Мне они известны чересчур хорошо, ваше высочество, самая достоверная из них заключается в том, что я становлюсь старым и теряю память.

— О чем же ты забыл?

— О том, что я вчера ужинал.

— Значит, ты не на шутку болен?

— Вечером, когда я работаю, возле меня ставят суп и дичь, иначе я могу лечь спать на пустой желудок. Вчера, в десять часов, я начал испытывать голод и попросил принести мне закуску на всякий с л у ч а й; слуги стали меня уверять, что я ее съел, и тем не менее…

— Вы наверняка ее съели! — закричали со всех сторон.

— Об этом говорит весь Париж, — прошептал мне на ухо Лозен, — дворецкий кардинала пренебрег своими обязанностями, а хозяину рассказали небылицу. И великий министр этому поверил!

— Вы не перебили слуг? — продолжал принц.

— Зачем убивать этих жалких людишек? Они никогда не переведутся! Ваше высочество, вы хотели узнать новости? У меня любопытные известия: прежде всего, серьезные жалобы полиции на госпожу маркизу де Парабер.

— На меня?

— Да, сударыня; вы задаете нам больше работы, чем все подданные короля вместе взятые.

— Каким образом?

— Во всех донесениях речь идет о вас; повсюду жертвы ваших прекрасных глаз: несчастные лишают себя жизни либо умирают от горя; мы не знаем, чему верить…

— Некоторые не умирают, — заметила графиня де Люссан.