Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

Пришлось с этим смириться; мы проговорили до конца вечера, но речи о моем замужестве больше не заходило. Тем не менее я об этом думала и поневоле хранила молчание: пустые слова, чуждые сердцу, не срывались с моего языка. Мой взгляд блуждал по комнате и случайно наткнулся на довольно темный угол, где беседовали трое неизвестных мне мужчин. Двое из них не произвели на меня впечатление; третий ничем не выделялся, однако он завладел моим вниманием. Незнакомец приехал только утром, и я еще не успела его заметить.

По-видимому, ему было лет тридцать шесть; то был человек обычного роста, с обычным лицом и обычными манерами; словом, он был настолько зауряден во всех отношениях, что это поразило меня как удар молнии.

«Вот мой будущий муж, — подумала я, охваченная необъяснимым предчувствием, — я уверена, что это он!»

Я указала на незнакомца аббату де Сент-Круа; моя проницательность его позабавила.

— Что ж, раз вы догадались, я не стану от вас скрывать: это, действительно, мой кузен. Что вы о нем думаете?

— Я ничего не думаю, сударь; мне было бы очень трудно составить о нем определенное мнение, и бьюсь об заклад, что он и других ставит в тупик.

— Это превосходное качество. Если вид человека ничего не обещает, мы ничего от него не ждем, и все, что нам дают, ценится больше, чем стоит.

— Как же зовут этого соискателя? Не вздумайте утаивать от меня его имя; если я захочу, то узнаю это через пять минут.

— Это маркиз дю Деффан.

Я запомнила это имя и перевела разговор на другую тему. Мы с аббатом расстались; я размышляла всю ночь, рассматривая предложение со всех сторон, и пыталась представить себе этого человека своим господином; он казался мне таким ничтожеством, негодным ни на что ни как мужчина, ни как супруг. Я сравнивала Ларнажа с этим неуклюжим призраком; Ларнаж был так красив, так мил, так пылок и, возможно, подавал большие надежды! Но в то же время он был непризнанным сыном принца и бессменным секретарем герцога де Люина, неспособным подыскать себе лучшую должность; разве мог неимущий Ларнаж, не рассчитывающий когда-либо разбогатеть, жениться на мадемуазель де Шамрон? Был ли он мне парой? Разумеется, нет. Между тем г-н дю Деффан обладал всеми необходимыми достоинствами — у него их было предостаточно.

Три дня прошли в раздумьях, но ничего определенного не было произнесено. Аббат два-три раза вовлекал г-на дю Деффана в нашу беседу. Я должна признать, отдавая маркизу должное, что он нам отнюдь не мешал и говорил мало. По крайней мере у меня появилась уверенность, что муж не будет надоедать мне разговорами — на этот счет можно было не волноваться.

Что вам еще сказать? Три дня прошли; мне надоело оставаться в девицах, мне надоело та к долго носить отцовскую фамилию, и скука, мой смертельный враг, уже начала меня одолевать; я решила, что виной всему — незамужнее положение, а с мужем мне не придется так скучать. В ту пору я совсем не знала жизни! Я дала согласие и позволила аббату де Сент-Круа представить мне г-на дю Деффана в качестве жениха. Я рассказала обо всем тетушке, она написала отцу и опекунам, и меньше чем за месяц все было готово, все было решено.

Тем, кто со мной знаком, известно, что я никогда не говорю о своем муже и никогда не могла терпеть каких-либо толков о нем; они не усмотрят ничего необычного в том, что я рассказываю без подробностей о своем браке. Некоторые поступки и мысли следует скрывать от всех глаз. Каковы бы ни были грехи мужа, зачем их изобличать? Каковы бы также ни были его заслуги, это никого не касается. По моему мнению, надо свято хранить семейные тайны; стоит ли удивляться, что в этих записках редко будет идти речь о г-не дю Деффане. Я заранее предупреждаю вас об этом, любезный читатель: мы будем уделять маркизу внимание лишь в случае крайней необходимости; к тому же он так быстро исчез из моей жизни, где и без того занимал мало места!

Я венчалась в Шамроне 2 августа 1718 года, в третий год Регентства, как раз вовремя, чтобы успеть насмотреться на тогдашний свет и вынести ему приговор. Было условлено, что мы сразу же отправимся в Париж, и этот замысел осуществился, как только брачные торжества закончились. Я уезжала из Бургундии с глубоким вздохом облегчения, и мне казалось, что отныне над моим счастливым жизненным путем всегда будет ясное небо. Однако это небо чересчур быстро затянулось облаками, а на этот счастливый путь я так и не успела вступить.

IX

Во время путешествия г-н дю Деффан решил изображать из себя влюбленного, и Бог знает, как он старался! Однажды вечером я была раздосадована его бесконечными неловкими ухаживаниями и довольно высокомерно спросила, как он расценивает свои вздохи и клятвы и для чего все это нам нужно.

— Это любовь, и она сделает нас счастливыми, если вам угодно.

— Ах! Это любовь! Я очень рада, что вы меня просветили, и теперь незачем советовать мне ее избегать. Отныне я слишком хорошо знаю это чувство, чтобы к нему возвращаться, сударь.

В глубине души я прекрасно понимала, что в любви Ларнажа не было ничего общего с тем, что я видела теперь, и влюбленный г-н дю Деффан не был ни на кого похож. В женском сердце всегда найдется укромный уголок, где мы прячем то, в чем не решаемся себе признаться, и философы никогда туда не заглядывали, хотя они постоянно этим кичатся. Чем они только ни кичатся!

Мы приехали в Париж; г-н дю Деффан остановился у одной из своих родственниц в ожидании того, когда наше положение станет определенным: мы еще не знали, где нам предстоит обосноваться. Я склонялась в пользу Парижа, но следовало выяснить, сможем ли мы жить там подобающим образом. Прежде всего мы навестили герцогиню де Люин, и первый, кого я встретила, войдя в ее дом, был Ларнаж, выходивший оттуда с папкой в руке. Он очень почтительно мне поклонился и побледнел как полотно. Я была еще более бледной и взволнованной, чем он; г-н дю Деффан осведомился, что меня так расстроило. Я ответила, что мне не по себе от жары, и поспешила подняться к тетушке. Она чудесно меня встретила, очаровала г-на дю Деффана необычайной любезностью и, невзирая на мое сопротивление, оставила нас ужинать.

Именно этого я и опасалась. Мне суждено было оказаться напротив бедняги, которому я написала перед свадьбой очень учтивое письмо, запретив мне отвечать. Ларнаж беспрекословно подчинился, и мне не пришлось оправдываться перед ним. Бедный малый мне не перечил и жестоко страдал: я узнала об этом впоследствии. В тот день он с видом мученика сел за стол, почти не смея поднять глаза. Ни о чем не подозревавшие г-н и г-жа де Люин отпускали шутки по поводу ученицы своего секретаря и того, как сдержанно он себя с ней ведет. Ларнаж смутился и сбивчиво сказал какую-то глупость, которую никто не понял, не считая меня, поскольку я понимала все чересчур хорошо!

Мне казалось, что этот ужин никогда не закончится; между тем я встретила там людей, которым суждено было оказать огромное влияние на всю мою жизнь: то были г-н де Ферриоль, бывший королевский посол в Константинополе, и его досточтимая невестка, урожденная мадемуазель Герен де Тансен, сестра кардинала и знаменитой канониссы, которая часто будет появляться в этих записках. Госпожа де Ферриоль сразу же отнеслась ко мне благосклонно и стала со мной любезничать; она пригласила меня в гости и не отпускала до тех пор, пока я не дала обещание нанести ей визит.

Муж г-жи де Ферриоль был главный сборщик налогов, позднее ставший советником и председателем парламента в Меце. Жене не было до него никакого дела, и она ни от кого не скрывала своей связи с маршалом д’Юкселем, который любил ее, пока она была молода, а затем заставлял вымаливать у него знаки внимания. В ту пору г-жа де Ферриоль еще прекрасно сохранилась; я считала ее старухой — ведь мне было двадцать лет, — но она была поистине красива и могла понравиться не только какому-нибудь подагрику. Уже на следующий день эта особа пригласила меня на какое-то торжество, от чего я не сумела отказаться: как выяснилось, оно было устроено ради меня.

Госпожа де Ферриоль, обладавшая вздорным, взбалмошным, капризным характером, была безутешна оттого, что стареет, и все окружающее ее раздражало. Каждая грубость, каждый приступ раздражения маршала отражались на тех несчастных, которых дама изводила своими слезами. У нее было два сына: Пон-де-Вель и д’Аржанталь, два моих постоянных спутника, которым суждено сопровождать меня всю жизнь: с юности и до тех пор пока нас не разлучит смерть; похоже, она забыла и обо мне, и о них. Мы с Пон-де-Велем — одногодки; д’Аржанталь на три года моложе, и мы все еще живы, о Боже! Это ужасно!

В ту пору дом Ферриолей был одним из самых приятных в Париже; его посещало множество достойных людей, и все они были умны. Мы отправились туда обедать; нас просили приехать на весь день, и мы увидели там, в числе прочих, милорда Болингброка, опального английского министра, и маркизу де Виллет, с которой он жил уже год и в которую был безумно влюблен.

Кроме того, мы встретили там мадемуазель Делоне, особо приближенную камеристку госпожи герцогини Менской, и я тотчас же подружилась с ней. Мы также застали там госпожу маркизу де Парабер, любовные отношения которой с господином регентом находились тогда в самом расцвете; она всячески старалась со мной сблизиться, и я не стала ее отталкивать. Госпожа де Парабер была самим очарованием, одной из тех прелестниц, перед которыми невозможно устоять, как бы нам этого ни хотелось: они завладевают нашим сердцем вопреки нашей воле.

Но самое главное, мы встретились там с необыкновенным и восхитительным созданием — турчанкой, привезенной во Францию г-ном де Ферриолем; она понравилась мне с первого взгляда и позже стала моей подругой. Ее звали мадемуазель Аиссе. Посол купил эту рабыню совсем еще девочкой, чтобы ее воспитать; он готовил ее, когда она повзрослеет, к почетной роли своей наложницы, что казалось вполне естественным в стране, где он ее приобрел. Аиссе весьма успешно и ловко избежала этой участи. Она стала для г-на де Ферриоля просто дочерью, и, что бы ни утверждали глупые светские сплетники, он даже не целовал кончиков ее пальцев.

Всем этим людям, упомянутым мною, суждено было стать моими ближайшими друзьями, и у каждого из них была удивительная жизнь. Мне хочется рассказать вам о них. Я рассчитываю превратить эти мемуары в галерею, по которой можно будет воссоздать историю моего века и личностей, с которыми я встречалась. Я не собираюсь подчиняться каким-либо правилам и намереваюсь создавать портреты по своему усмотрению; я хочу воскрешать этих людей, давно ушедших в мир иной, по мере того как они будут всплывать в моем воображении и в моей памяти; это единственный способ их оживить и быть при этом правдивой и точной, а я дорожу и тем, и другим.

У г-жи де Ферриоль было поместье Пон-де-Вель в Бургундии, но она редко там бывала. Между тем она воспользовалась предлогом нашего соседства, если мы и в самом деле были соседями, чтобы устроить в мою честь прием. Я не возражала, будучи в восторге от окружавших меня гостей, радуясь возможности говорить и слушать речи умных людей, а также запечатлевать в памяти то, что я слышала. Я была крайне невежественной и крайне любознательной, страстно желающей все знать и учиться, а лучшей школы нельзя было вообразить; я ощутила себя в среде, о которой давно мечтала, которая соответствовала моим склонностям, и в течение нескольких часов мне казалось, будто я стала любить г-на дю Деффана в благодарность за то, что он привел меня сюда.

Вечером я впервые увидела Вольтера, пришедшего раздать своего «Эдипа», и все вырывали пьесу друг у друга. Философ уже отсидел год в Бастилии за свои стихи «Я видел» и кипел злобой. Сначала этот человек с кошачьими повадками меня поразил; несмотря на все его старания, из его бархатных лап порой выступали когти. Госпожа де Парабер смеялась до слез над шутками Вольтера, и, когда он позволял себе прочесть эпиграмму, она поднимала свой тонкий мизинец (я до сих пор его помню) и грозила им насмешнику.

Другая особа, пользовавшаяся славой иного рода, также пожаловала на ужин; то была г-жа де Тансен, сестра г-жи де Ферриоль, столь известная своим умом, интригами и ролью, которую она играла в свете в начале нынешнего века. Этой даме было тогда лет тридцать шесть; она была красивой и свежей, как двадцатилетняя девушка; ее глаза сверкали, а на губах играла милая и в то же время коварная улыбка; она хотела быть доброй и всячески старалась казаться такой, но это ей не удавалось. Никто не верил притворщице, она это знала и слишком хорошо понимала, но не отчаивалась, хотя это страшно ее злило.

В тот вечер г-жа де Тансен несколько раз ссорилась с Вольтером, и не было ничего забавнее этих перебранок; оба не любили и опасались друг друга или, скорее, наблюдали за противником, оттачивая свои взгляды и приберегая стрелы, чтобы затем выпустить одну из них и более уверенно поразить цель, — это было странное зрелище. Я расскажу вам о графине Александрине де Тансен, как и об остальных; потерпите: до каждого дойдет очередь.

Ах! Какими дивными кажутся мне эти дни молодости! Как я люблю о них вспоминать! Сколько удовольствий! Сколько побед! Какие пылкие чувства! Какие люди меня окружали, какие умы! Как мы спешили жить! Лицемерие, навязанное нам в последние годы царствования Людовика XIV, эта личина, которую нас заставляли носить на себе, была всем в тягость; мы торопились скинуть маски и забросили их слишком далеко. Ничто не дает представление о том, каким было тогдашнее светское общество, ничто, даже распущенность двора и горожан при покойном короле, свидетелями которой мы были. Все сословия следовали примеру господина регента; казалось, люди принялись брать от жизни все. Для столь юной особы, как я, это была опасная школа; мне было суждено неизбежно расстаться со строгими принципами, преподанными мне моей тетушкой и монахинями. Они не были подкреплены верой и потому очень быстро исчезли. Я должна в этом признаться — иначе как понять мою дальнейшую жизнь?

Я навсегда осталась непонятой. Мои слабости неизменно объясняли причинами, не имевшими к ним никакого отношения. Все мои современники как один считали меня страстной и кокетливой женщиной; я же не была ни той, ни другой, а просто томилась скукой. Я любила для развлечения и отвечала на любовь других от нечего делать, меняла любовников, потому что они мне надоедали, и надеялась, что новый вздыхатель не будет нагонять на меня такую же тоску, как другие. Мне не удалось покончить со своим давним врагом, он и в моей старости торжествует победу, сломив тех, кого я посылала дать ему отпор и кто пытался его обуздать. Скука умрет вместе со мной, и теперь я склоняю перед ней голову. Она ходит за мной по пятам, она сопровождает меня повсюду: садится рядом за стол, самолично подливает в мою чашу то горечь, то усталость, чтобы я всем пресытилась и по-прежнему оставалась в ее железных руках. Скука всегда встает между мной и теми, кто ко мне приближается; она дремлет на моем ложе в недолгие минуты моего сна. Однако мои воспоминания до сих пор ей неподвластны, и дай-то Бог, чтобы она никогда в них не закралась!

X

Наутро после торжества, едва лишь я проснулась, мне доложили о приезде г-жи де Парабер. Она ломилась в мою дверь, неожиданно нагрянув в маленькую квартирку, где я жила; я уже стыдилась своего жилища и хотела сменить его на приличный дом. День, проведенный у г-жи де Ферриоль, решил мою судьбу: уже не могло быть и речи о том, чтобы уехать из Парижа; я чувствовала, что отныне нигде больше не смогу жить и мое место здесь.

Когда наша родственница-святоша, не показывавшаяся на людях, узнала, что к ней пожаловала любовница господина регента, она убежала в глубь сада. Мой муж нагрубил ей и назвал ее ханжой; она отвечала, что всей святой воды епархии не хватит, чтобы отмыть место, оскверненное этой развратницей.

Между тем я приняла маркизу, которая была само очарование и сама свежесть, несмотря на ранний час и на то, что она провела целую ночь в Пале-Рояле на одной из тех оргий, вследствие которых век госпожи герцогини Беррийской составил всего двадцать пять лет. Госпожа де Парабер была железной женщиной.

Маленькая, хрупкая, с виду тщедушная, она на самом деле обладала здоровьем мушкетера. Ее красивые, черные, и без того зовущие глаза таили в себе больше сокровищ, нежели обещали; у нее был смуглый цвет лица и иссиня-черные волосы, из-за чего царственный любовник прозвал ее Вороненком. Она посмеивалась над этим прозвищем и часто подписывала им свои утренние записки.

— Милое дитя, — сказала маркиза, входя и не слушая моих извинений, — я знаю, что вы собираетесь мне сказать о своей спальне и туалете; это пустяки. Вы чрезвычайно мне нравитесь, я от вас без ума со вчерашнего вечера и всю ночь говорила об этом господину регенту и госпоже герцогине Беррийской; решено, я отвезу вас к ним.

— Однако, сударыня…

— Вы не желаете?

— Не я, а…

— … господин дю Деффан? — перебила она. — Разве господин дю Деффан что-нибудь желает? Я наблюдала за ним в течение четверти часа, и мне этого хватило, чтобы понять, чего от него можно ожидать. Не спорьте, их королевские высочества вас ждут, и на днях я вас им представлю. Но сейчас речь идет не об этом; я собираюсь вас похитить…

— Меня, сударыня?

— Да, вас, и без вашего мужа. Вы будете со мной обедать.

— Это невозможно.

— Невозможно? Ах! Что за деревенское слово, так здесь не говорят. Как только такая умная особа может его употреблять? Невозможно! Одевайтесь скорее и поедем; этот дом пропах монастырем, отчего меня бросает в жар. Когда вы с ним окончательно распрощаетесь?

Я не знала, что ответить на этот словесный поток, и не представляла, как оставить г-на дю Деффана дома и стремглав лететь куда-то одной! Я сопротивлялась изо всех сил, а г-жа де Парабер лишь смеялась и пожимала плечами, слушая мои возражения. Она открывала мои шкатулки и ящики, доставала оттуда наряды и украшения, откладывая в одну сторону то, что, по ее мнению, я могла оставить, и в другую то, от чего мне следовало избавиться. При этом она говорила не умолкая, напевала, вертелась по комнате, подтрунивала надо мной, целовала меня в обе щеки и издевалась над моей родственницей, ее домом, мебелью, челядью — словом, всем, что меня окружало, в том числе и над моим мужем.

Закончив разбирать вещи, г-жа де Парабер позвала мою горничную и, когда я спросила свою гостью, что она собирается делать, сказала:

— Обождите, сейчас увидите.

В комнату вошла горничная.

— Как вас зовут? — спросила ее г-жа де Парабер.

— Поле, сударыня, — ответила девушка, сделав изящный реверанс.

— Так вот, мадемуазель Поле, госпожа маркиза дарит вам эти уборы и вещи; поблагодарите ее и всегда усердно ей служите; ступайте, милочка, вас позовут, когда надо будет одеть вашу госпожу.

Я оторопела; эта особа распоряжалась моим гардеробом и купленными в Дижоне свадебными подарками, которыми я гордилась; она даже не поинтересовалась, располагаю ли я средствами, чтобы заменить эти предметы новыми. Я уже была готова выразить свою досаду вслух, но г-жа де Парабер это заметила и не дала мне открыть рот.

— Милая крошка, — сказала она, — вам следует одеваться как все; пора забыть провинцию и преобразиться; женщина ваших лет и вашей красоты не может носить всякую мишуру вроде той, от которой я вас избавляю. Не жалейте об этих вещах, купите себе другие и поверьте, если эго вас беспокоит, что у вас не будет нужды в деньгах.

Она снова меня расцеловала и так со мной любезничала, что моя досада прошла. Я даже дала обещание маркизе отобедать с ней и не покидать ее весь день.

— К нам присоединится Вольтер; я решила позабавиться, пригласив его к себе, чтобы он засвидетельствовал мне почтение, ведь этот насмешник написал и наговорил столько гадостей в адрес господина регента! Я обожаю подобные контрасты и стремлюсь к ним; я люблю все необычное и полагаю, что благодаря этому жизнь становится очень приятной. О! Что бы там ни говорили аскеты и моралисты, я ни за что не поверю, что мы появились на свет, чтобы быть несчастными!

Произнеся эти слова, г-жа де Парабер упорхнула, легкая и быстрая, как птичка; я была немало ею очарована и недоумевала, каким образом мне удастся превратиться в светскую даму и не выглядеть законченной провинциалкой. Я уже не верила в свои силы, внушив себе, что выгляжу нелепо, и опасалась замечаний и насмешек. Еще немного, и я вернулась бы в Бургундию; к счастью, зеркало меня удержало.

В то время как я занималась своим туалетом, мне доложили еще об одной посетительнице, не менее приятной, чем предыдущая; я также не могла ее не принять — мне было бы это крайне досадно. Ко мне пожаловала г-жа де Сталь, то есть мадемуазель Делоне: в ту пору она еще не вышла замуж. Два этих визита являли собой странное совпадение. Господин герцог Орлеанский и герцог Менский были заклятыми врагами, они враждовали всю жизнь, а с начала Регентства их ненависть стала неукротимой; я сразу же оказалась между двумя лагерями; уверяю вас, что это было непростое положение.

Мадемуазель Делоне сказала мне то же самое, что и г-жа де Парабер:

— Вы должны поехать в Со. Я думала о вас со вчерашнего вечера; вы обладаете всем, чтобы понравиться госпоже герцогине и стать ее любимицей. Она будет вас обожать; вы затмите всех ее фавориток.

— Вы полагаете, мадемуазель, что ее высочество соблаговолит меня принять?

— С распростертыми объятиями, поверьте, и с великой радостью. В Со часто веселятся: там играют комедии и устраивают восхитительные праздники. Больше всего на свете принцесса любит умных людей, вы же так умны, что наверняка придетесь ей по душе.

— Мадемуазель, я глупа и со вчерашнего дня уверена в этом вдвойне; я недостойна появляться во дворце, где постоянно блещет столько прекрасных умов.

— Оставьте! Вы будете там в первых рядах; я скоро вернусь во дворец и расскажу герцогине о нашей встрече; я не сомневаюсь, что вас скоро пригласят. Госпожа не упустит столь редкого случая познакомиться с особой, сочетающей в себе ум и красоту.

Оказаться в Со и Пале-Рояле! Увидеть ужины господина герцога Орлеанского и комедии г-жи Менской! Неплохо для начинающей; у меня слегка закружилась голова и на миг помутился разум; я направилась прямо к мужу и заявила, что он мне не нужен и я предоставляю ему свободу. Маркиз вытаращил на меня глаза, которые пытались что-то сказать, но ничего не говорили. Господин дю Деффан не был лишен силы воли, но ему было трудно ее проявить.

— По пути я заеду к госпоже де Люин, сударь, и буду рада, если вы пожелаете поехать со мной; после этого я оставлю вас с вашей досточтимой кузиной; не сомневаюсь, что ваше общество придется ей по вкусу. Она ждет на ужин несколько гостей, добродетельных особ, которых я недостойна и которые почерпнут много полезного из вашей беседы.

Господин дю Деффан ненадолго застыл на месте; я не знаю, о чем он думал, если вообще был способен думать; затем он поклонился и ушел.

В назначенный час он был готов и ждал меня в гостиной, пытаясь читать «Эдипа», в котором мало что смыслил. Моему мужу так и не удалось отличить Сфинкса от Минотавра; слова автора оседали в его голове, но он не мог ни объяснить их значения, ни уяснить, к чему они относятся; было необычайно смешно слушать, как маркиз обсуждает пьесу с одним педантом, неизменным сотрапезником его родственницы. Они не понимали друг друга и, в конце концов, принялись браниться учтивейшим образом; поверьте, это было презабавное зрелище, и я держалась в стороне, чтобы его не прервать.

Когда мы приехали к г-же де Люин, у которой всегда, в любое время было очень много гостей, я была слегка взволнована: Ларнаж мог оказаться где-то здесь. Так оно и было: молодой человек подошел ко мне, как только улеглась первая суета. Мне тоже не терпелось с ним поговорить; увидев его, я покраснела и позволила ему встать рядом, а затем, как дурочка, осведомилась дрожащим голосом, как поживает его матушка. Ларнаж поклонился в знак благодарности и сразу же спросил:

— Сударыня, вы очень счастливы?

— Конечно, сударь; разве не следует быть счастливой?

— Ах, сударыня, вы мало в меня верили и к тому же были нетерпеливы. Если бы вы только захотели, ради вас я добился бы удачи.

— Увы, сударь, удача бегает очень быстро, а вы, как мне кажется, двигались чрезвычайно медленно, ибо я застаю вас на том же месте.

— Сударыня, вы слишком жестоки! Вы упрекаете меня в бессилии и неудачливости.

— Сударь, я защищаюсь. К тому же разве я вам что-то обещала?

— Ничего, но вы меня слушали, позволяли мне надеяться и… я надеялся.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Сударыня, я перестану надеяться, но всегда буду любить.

Когда Ларнаж это говорил, он казался мне в особенности красивым.

Госпожа де Люин, сумевшая вызвать г-на дю Деффана на разговор, с крайне недовольным видом подошла к нам и пригласила меня в свой кабинет, намереваясь что-то мне сказать. Меня оторвали от приятной беседы, и я поднялась в сильном раздражении. Я знала тетушку с давних пор и видела по ее лицу, что она собирается меня поучать, но даже не предполагала, что она мне сейчас преподнесет.

— Племянница, — заявила герцогиня прежде, чем я успела присесть, — ваш муж рассказал мне о вас нечто удивительное.

— Что именно, сударыня?

— Он утверждает, что вы едете одна к госпоже де Парабер, этой особе, позорящей знать, женщине, с которой никто больше не здоровается при встрече!

— Это правда, сударыня, — ответила я, не удивившись, но мысленно дав себе обещание рассчитаться с моим любезным муженьком за его болтливость.

Герцогиня была потрясена моей дерзостью. Она рассчитывала на какую-нибудь отговорку, или, возможно, ложь; но такая откровенность, такое чудовищное признание лишили ее дара речи. Она выдавила из себя лишь два слова: «Вы сознались!», исполненные ужаса и отчаяния.

Госпожа де Люин была женщина строгих правил; ее круг общения, привычки, семейные отношения привязывали ее к старому двору и показной добродетели — наследию великого короля — наследию, от которого мы с радостью спешили поскорее избавиться, как и от его завещания. Впрочем, и без того понятно, что столь щепетильная особа сурово осуждала жизнь Пале-Рояля и считала своим долгом оградить от нее молодую неопытную родственницу, уже стоящую на краю пропасти; теперь я знаю, что она была совершенно права, но в ту пору была с ней не согласна.

— Что же в этом дурного, сударыня? — продолжала я, не растерявшись. — Разве госпожа де Парабер не принадлежит к столь же знатному роду, как и госпожа де Веррю, и разве она ведет себя не так же, как эта дама? Однако я имела честь видеть вашу досточтимую золовку у вас за столом, а также в вашем замке Дампьер и полагала, что не собьюсь с пути, следуя той же дорогой, что и вы.

Я понимала, какой удар наносила — герцогиня не терпела даже намека на давнюю любовную связь графини де Веррю с королем Сардинии. Госпожа де Люин и ее муж примирились с этим с трудом, можно сказать, поневоле. Они виделись с родственницей как можно реже, скрепя сердце, но все же встречались с ней; то был для них тяжкий крест. Таким образом, моя стрела попала в цель. Тетушка встала с холодным и принужденным видом и указала мне на дверь повелительным жестом:

— Поезжайте, сударыня, раз вам так угодно, но если вы опозорите свое имя, не рассчитывайте на мою поддержку. Я исполнила свой долг и больше никогда не заговорю с вами об этом.

XI

Итак, я отправилась к г-же де Парабер, гордая своей победой; это был подлинный бунт: противостоять одновременно мужу и тетке, тем более что эта тетка была герцогиня де Люин! Для начала это было немало. Сейчас, трезво глядя на все издали, я признаю, что была не права. Но то была не только моя вина: мной владели дух времени и мятежные идеи, только начинавшие тогда проявляться и ставшие сегодня поистине угрожающими. Мы уже не столь почтительно относились к родителям и своим обязанностям — люди прошлого века справедливо на это жаловались. Это завело нас весьма далеко, и мы лишь приближаемся к вершине подъема; неизвестно, что будет после нас!

Госпожа де Парабер встретила меня с распростертыми объятиями и радостными возгласами.

— Я уже не ждала вас, моя королева! — воскликнула она. — Кто вас задержал?

— Тот, кто обычно задерживает женщин: муж.

— Ах! Какой же вы были глупышкой, что вышли за такого человека! Как жаль, что мы не познакомились раньше, я бы иначе устроила вашу судьбу!

— Стало быть, следовало оставаться мадемуазель де Шамрон и сделаться старой девой, как моя тетушка!

— Следовало зваться графиней Мари де Шамрон и сделаться канониссой, как графиня Александрина де Тансен.