Дюма. Том 59. Исповедь маркизы

— Ах, мадемуазель, вы меня не любите!

— Это вовсе не то, что мне надобно узнать, сударь; речь идет о вас.

— Вы приводите меня в отчаяние, мадемуазель! Я не знаю, что думать; мои мысли путаются; надежда — это нестерпимая дерзость, а робость… это смерть.

Я была молода, наивна и невинна, но, уверяю вас, обладала неукротимым любопытством и обостренным чутьем. Я пыталась понять его и желала знать, что он скажет. Восклицания и стенания Ларнажа совершенно меня не устраивали — я с нетерпением ждала продолжения. Не догадываясь о девичьих чувствах, мой кавалер просчитался.

— Ради Бога, вы позволите мне сказать? — вскричал он в исступлении, которое казалось мне необъяснимым.

— Я уже целый час прошу вас об этом, сударь.

— Мадемуазель… я вас люблю!.. — повторил необычайно взволнованный Ларнаж.

— Вы уже это говорили; что же дальше?

— Я хотел бы добиться вашей руки; я хотел бы стать влиятельным и богатым, чтобы быть достойным вас, но если вы меня не поддержите, как я смогу это сделать?

Я почувствовала себя смущенной и промолчала.

— Я кажусь вам очень нескромным, очень дерзким?.. Мадемуазель, любовь творит чудеса; к тому же я не настолько лишен средств и поддержки, как вы думаете; чтобы вы в этом убедились, я доверю вам под честное слово тайну моего рождения; смею надеяться, вы ее не выдадите.

— Я, сударь? О! Вы можете на меня положиться.

— Вероятно, мое происхождение вам известно; господин герцог и госпожа герцогиня были оповещены о нем моими покровителями; одна из подруг матери вверила меня их милости, но они не подозревают, кто мои родители, а вы сейчас узнаете их имя, мадемуазель; в нем — все мое будущее, и я передаю его в ваши руки.

— Будьте уверены, сударь, я прекрасно умею хранить тайны.

Меня разбирало любопытство, и я боялась, как бы нас не прервали; к счастью, мои дядя и тетушка были поглощены игрой и полагали, что мы по-прежнему смотрим на звезды.

— Я сын благородной девицы, воспитанной в Сен-Сире, бедной, красивой, доброй, восхитительной особы. Ах! Когда бы вы знали мою матушку!..

— Она еще жива?

— Она жива и почти так же молода, как я; уверяю вас, когда мы появляемся вместе, ее принимают за мою сестру; она имеет честь состоять в близком родстве с господином графом де Ферриолем, послом его величества в Константинополе.

— А господин… ваш отец?

— Ах! Мой отец? — Ларнаж нахмурился, опустил глаза и некоторое время пребывал в нерешительности. — Отец! Я не хочу его винить, но он жестоко обманул мою бедную матушку, он надругался над ее молодостью и доверием, а затем бросил ее и меня; это ужасно, мадемуазель, мне следовало бы его проклинать, а я не могу; природа дает о себе знать, мое сердце разрывается. Я все еще надеюсь, что отец когда-нибудь…

— … вернется к вашей досточтимой матушке, не так ли?

— Да, вернется, признает свою вину и протянет нам руку; на него-то я и рассчитываю, намереваясь добиться успеха.

— Стало быть, он влиятельный человек?

— Он был таким и всегда будет. Его происхождение, сила его духа… короче говоря, словом, это господин герцог Менский.

— Герцог Менский! — с изумлением повторила я.

— Герцог Менский собственной персоной; теперь вы понимаете мои упования и, возможно, простите меня за дерзость…

— Но стало быть, сударь, — живо воскликнула я, — вы внук Людовика Четырнадцатого!

— Да, мадемуазель, — отвечал Ларнаж, гордо поднимая голову, — и я желаю оказаться достойным такой чести.

Я была ошеломлена этим признанием. Ларнаж показался мне сыном Юпитера, ведь я была вскормлена моими родными и воспитана монахинями в духе непомерного почитания покойного короля, которое граничило с преклонением; это напоминало сон, одну из величественных оперных сцен, когда с неба спускаются полубоги, окутанные туманом. Я решила, что Ларнаж совсем не такой человек, как я, Мари де Шамрон; я полагала, что он оказал мне большую честь и готова была склониться перед ним в поклоне; бедный бастард, привыкший к подчиненному положению и постоянным унижениям, не догадывался, какое впечатление он на меня произвел. Истолковав мое молчание не в свою пользу, он резко повернулся ко мне:

— Ах, мадемуазель, я прекрасно понимаю, что для меня все кончено и вы не удостоите меня больше ни вниманием, ни взглядом.

Я уже зашла довольно далеко в направлении, которое мой кавалер не мог предвидеть. Положение внучатой невестки Людовика XIV казалось мне довольно завидным для бесприданницы, тем более что будущий муж был так хорош собой. Я открыла рот, чтобы его обнадежить, но тут нас позвала мадемуазель де Люин. Мне пришлось ограничиться взглядом; Ларнаж лишь прошептал мне на ухо:

— Мадемуазель, позвольте встретиться с вами завтра.

Славный юноша не знал, что говорил! Разве мы не виделись с ним каждый день, неизменно с глазу на глаз? Влюбленные всегда заговаривались, и, по-моему, в этот рассудочный век они несут еще больший вздор; они постоянно умничают и потому становятся невыносимо скучными; нынешние молодые женщины достойны всяческого уважения за то, что их выслушивают. Я не хотела бы быть на их месте.

Как бы то ни было, возвращаясь к моей первой любви, той любви, которую невозможно забыть, даже если мы перестаем о ней сожалеть, я была как в дурмане: ничего не говорила и не слышала, а только размышляла. Госпожа де Люин то и дело над этим подшучивала, как и герцог. Меня спрашивали, не витаю ли я в облаках. Я отвечала как дурочка, что сама не знаю, что со мной. Ночью я не сомкнула глаз, а на рассвете встала, чтобы прогуляться по парку. Два демона трубили мне в уши: честолюбие и любовь. Я прислушивалась к одному и к другому и уже готова была им поверить, но тут моя счастливая или несчастная звезда послала мне г-на де Люина; он решил поговорить со мной, с удивлением видя, что я так рано вышла из дома; я горела желанием многое узнать и, будучи хитрее дяди, принялась его расспрашивать, надеясь незаметно выпытать все, что меня интересовало.

Я приступила к делу, воспользовавшись очень простым способом. Мои родные чрезвычайно заботились о детях сестры г-на де Люина, графини де Веррю, которых она родила от герцога Савойского и положение которых оспаривалось. Мой дядя, весьма щепетильный в вопросах чести, долго сердился на графиню, но, простив ее, стремился исполнить по отношению к ней свой братский долг и выяснить, какое положение устроило бы ее, а также его племянников.

Я завела разговор на эту наболевшую для дяди тему, и он угодил в мою западню; закусив удила, я принялась разглагольствовать об участи внебрачных детей. Дядя высказал такое мнение:

— Покойный король относился к своим внебрачным детям так, как к бастардам никогда не относились. Господин Савойский в лучшем случае заявляет о своем намерении следовать его примеру, но такого нигде нет. В Англии, Германии, Испании — словом, везде побочные дети королей и принцев — ничтожные люди и добиваются немногого.

— Однако, сударь, — перебила я, ибо все, что он сказал, не удовлетворило моего любопытства, — а как обстоит дело с внебрачными детьми бастардов?

— О! Честное слово, — ответил озадаченный дядя, — разве кто-нибудь когда-либо об этом думал? Бастарды бастардов ничего не значат.

— Как, сударь, если бы у господина герцога Менского и господина графа Тулузского были внебрачные дети, они были бы никем?

— Во-первых, герцог Менский и граф Тулузский на это совершенно неспособны, и никто до сих пор не уличал в этом таких безупречных дворян, но, даже если бы у каждого из них было столько же побочных детей, как у покойного короля, это ничего бы не изменило. Бастарды бастардов! Нет уж, увольте! Довольно их отцов, причиняющих нам столько хлопот и вызывающих между нами вечные раздоры. Покойный король крайне несправедливо переложил на нас эту обузу. Господин регент еще не вполне кассировал его завещание; оставшиеся у нас обрывки — сущее бедствие для монархии.

— Однако, сударь, дети герцога Менского являются внуками Людовика Четырнадцатого.

— Разумеется, если они рождены в законном браке; в противном случае они ничего не значат и никогда не будут значить.

Это заверение уже погубило мое честолюбие; оставалась только любовь. Она еще не родилась, и смерть ее спутника, в любом случае, грозила задержать ее рост. Я ушла от г-на де Люина в еще большей задумчивости, и сомнения терзали меня сильнее, чем прежде; я лишилась одной из своих иллюзий: призрак великого короля развеялся от слов моего дяди.

Бледный трепещущий Ларнаж явился на свой урок. Вначале мой учитель был очень смущен, а затем оживился и даже стал красноречивым. Заставляя меня зубрить один из фрагментов истории, он блестяще рассказывал о жизни Юлия Цезаря, его успехах и победах; было ясно, что, подобно этому герою, Ларнаж жаждет завоевать мир и собирается мне его подарить, бросить к моим ногам; мое юное тщеславие было весьма польщено этим.

Таким образом мы провели в Дампьере месяц, месяц, в течение которого я прошла через все стадии невинной любви и выслушала больше искренних признаний, чем за всю свою жизнь. Ларнаж обезумел и опьянел от своей страсти; он писал мне более пылкие и откровенные письма, чем Сен-Прё. Я отвечала не как Юлия, но все же отвечала. То были записки девочки: возлюбленный был для меня куклой, и я писала ему со всей бесхитростностью. Много лет спустя я прочла свои письма и вдоволь посмеялась над собой: эта прекрасная любовь в тот раз продолжалась очень недолго. Затем мы распрощались с Дампьером; Ларнаж был в отчаянии и не мог утешиться, а наша переписка продолжалась при помощи моей горничной; он даже приходил в приемную монастыря, и мы беседовали там через решетку, делая вид, что говорим о науке и литературе.

Эти таинственные свидания волновали меня сильнее, чем в Дампьере; я даже не знаю, к чему бы это привело, тем более что молодой человек призвал на помощь свою мать, и эта прелестная женщина очаровала меня больше, чем он. Как уже говорилось, она была близкая родственница Ферриолей, и ее звали г-жа де Креанси. Благодаря ей я познакомилась с Пон-де-Велем и его семьей. Как же все взаимосвязано в этом мире!

Между тем умерла моя матушка. Я уехала в Бургундию, так и не увидевшись больше с Ларнажем. Однако наша история на этом не кончается, мы часто будем к ней возвращаться, причем при странных обстоятельствах. Влюбленный продолжал мне писать до самой своей смерти. Бедный Ларнаж! Он был добрым и благородным юношей. Я снова принялась его оплакивать, со вчерашнего дня, когда начала о нем рассказывать. Позже вы все узнаете…

…Госпожа перестала диктовать, и я не сожалею об этом, ибо сейчас шесть часов утра, но, поскольку она ничего не видит, для нее нет ни дня, ни ночи. Вот так первая любовь! Я очень рада, что могу сопоставить то, о чем вы прочли, со сценкой, разыгравшейся сегодня утром на моих глазах — это очень забавное сравнение.

Госпожа упоминает о г-не Пон-де-Веле, а всем известно, что он, наряду с председателем Эно и г-ном де Формоном, был самым верным из ее любовников. Она этого не скрывает, да от меня вообще ничего не утаивают. Под предлогом того, что я бесприданница и, возможно, никогда не выйду замуж, мне рассказывают такое, о чем я могла бы узнать лишь от мужа, и даже то, что муж не стал бы мне говорить. Я также передаю это без всяких колебаний; не следует роптать на свое положение. Господин де Пон-де-Вель — брат г-на д’Аржанталя, и оба они — племянники посла, графа де Ферриоля; это дети его брата, и они были самыми постоянными посетителями салона г-жи дю Деффан. Господин де Пон-де-Вель все еще приходит сюда каждый день, за исключением тех дней, когда он занят тем, что умирает, и эти визиты несомненно скоро доконают старика, ибо его силы уже на исходе.

Он был здесь вчера и расположился у камина; госпожа маркиза сидела в своем кресле, постукивая тростью, а я смотрела на нее и ее гостя; госпожа заговорила:

— Пон-де-Вель, с тех пор как мы стали друзьями, в наших отношениях никогда не было ни единого облачка, не так ли?

— Да, сударыня.

— Не оттого ли, что мы больше друг друга не любим?

— Возможно, сударыня.

Они говорили об этом столь же безразлично, как если бы беседовали о китайском императоре, а мое сердце содрогалось от ужаса; вот что осталось в двух этих сердцах от привязанности, продолжавшейся шестьдесят лет!

Правда, двум этим сердцам почти сто шестьдесят лет на двоих…

VIII

Я покинула Париж, Ларнажа, г-жу де Люин, г-жу де Креанси и в глубоком трауре пребывала в родительском поместье, оплакивая матушку; я не столько скорбела сама, сколько подражала тем, кто ее оплакивал, ведь я едва ее помнила — мы столько лет не виделись, будучи в разлуке! Я знала, что матушка была доброй, что она меня любила и даже баловала, в то время как другие меня не баловали; но для меня всегда важнее всего был разум: матушка не влияла на мой разум так, как тетушка, и потому я отдавала предпочтение тетушке. Я жила в Шамроне в уединении и изрядно грустила, часто думая о Ларнаже, писавшем мне целые тома, сожалея о Париже, желая вступить в брак, чтобы выйти из этого физического и морального оцепенения, и не видя ни одного жениха, который готов был бы на мне жениться или за которого я бы хотела выйти замуж. Глупо ставить счастье в зависимость от поведения другого человека, однако такова участь женщин. Обреченные на постоянную зависимость, они поневоле мирятся с навязанной им долей и терпят ее последствия, а если несчастные не выдерживают тяжести этих последствий, их же во всем и винят. Так уж устроен этот справедливый мир, и никакая философия не сделает его лучше; я слишком натерпелась от такого порядка вещей, чтобы с ним согласиться.

Эта жизнь в деревне, дававшая столь мало пищи моему уму, тяготила меня все больше и больше. Я вышла бы замуж даже за черта, коль скоро он предстал бы в облике дворянина и обеспечил бы мне сносное существование. Увы! Ко мне являлись лишь черти без гроша за душой, а нищета всегда меня пугала. Я также не забывала о Ларнаже, полагая, что когда-нибудь его признают если и не законным, то фактическим внуком государя, ибо, по моим расчетам, господин герцог Менский непременно должен был одержать верх над герцогом Орлеанским и заменить его на посту регента. Влюбленный писал мне каждую неделю о своих надеждах и строил роскошные воздушные замки, сутью которых была я. Любовь Ларнажа ко мне была столь пламенной, что я распалялась от ее жара, и порой мне тоже казалось, что я его люблю. В такие минуты я исступленно грезила под сенью раскидистых деревьев парка и видела своего героя в ореоле славы. Я обожествляла его, подобно всем несчастным семнадцатилетним дурочкам, прежде чем узнать на собственном опыте, что у нас нет другого Бога, кроме того, что на Небесах, а все остальные — самозванцы.

Так проходили недели, потом месяцы, а потом и годы; я начала приходить в уныние, считая, что ожидание затянулось, и двадцать раз в день вглядывалась в зеркало, чтобы убедиться, что еще не состарилась и по-прежнему хороша собой. Я все время читала и очень часто ходила на исповедь, и не потому, увы, что была благочестива, а чтобы рассказать духовнику о своих воображаемых грехах, будучи не в состоянии поведать ему о других, как мне этого ни хотелось. Словом, я использовала любые средства для борьбы со скукой, но скука была непобедимой; даже тетушка оказалась бессильной, и ее любовь разбивалась об этот камень преткновения.

Она отвезла меня к г-ну де Тулонжону, где собралось много знати и где мы должны были провести месяц. Мадемуазель де Шамрон надеялась меня развлечь, изменить образ моих мыслей и, возможно, отыскать мне на этих празднествах мужа, которого до сих пор не могли найти. Я поехала туда неохотно; если бы не тетушка, я бы не соблаговолила подумать о своих нарядах, правда весьма скромных, и отправилась в путь в утреннем капоре, с пустым сундуком. К счастью, добрая фея обо всем позаботилась; из Дижона были выписаны для меня два туалета, утренний и бальный, и вместе с платьями матушки, которые тетушка заново отделала, они составили вполне приличный гардероб. Я на такое и не рассчитывала.

В первый день я ничего не разглядела в толпе почти незнакомых мне людей, никого не выделила и лишь внимала привычным комплиментам, раздававшимся вокруг меня, не придавая им значения. В числе гостей находился аббат де Сент-Круа, римский прелат, камерарий папы, умный, необычайно ловкий и любезный человек. Он жил в Италии и лишь на несколько месяцев приехал в Бургундию, где у него были родственники. Мы случайно оказались рядом; священник вступил со мной в беседу и попытался вызвать меня на разговор. Я сочла, что прелат достоин меня выслушать, и почти незаметно для себя поведала ему о своих мечтах, лишь потому, что он побуждал меня к откровенности. Поощряемая вопросами, я очень далеко зашла в своих признаниях: рассказала о Ларнаже — мне больше не о чем было рассказывать; рассказала о наших надеждах и мнимых страстных чувствах; аббат рассмеялся мне в лицо, пристально на меня посмотрел и, немного помолчав, сказал:

— Я хочу выдать вас замуж!

Кровь бросилась мне в лицо; это случилось на двенадцатый день нашего знакомства, после непрерывного общения с утра до вечера; живи мы даже десять лет в одном городе, мы бы так не сблизились. Это вполне понятно.

Тем не менее стоило ему сказать: «Я хочу выдать вас замуж!» — и я стала пунцовой.

— Вы хотите выдать меня замуж, вы, господин аббат?

— Да, мадемуазель, и если вы благоразумны, то согласитесь взять в мужья того, кого я для вас изберу. Скоро вам исполнится двадцать один год; это прекрасный возраст, но затем начинается крутой спуск с горы; пора остановиться, вы согласны?

— Сударь, возможно, я была с вами слишком откровенной.

— Какая глупость! Неужели вы принимаете меня за придворного священника? Выслушайте мое предложение. Как бы вы отнеслись к дворянину из очень старинного рода, чьи предки фигурируют в бургундских летописях еще со времен правивших здесь герцогов, командиру драгунского полка и маркизу, который делает мне честь, величая меня своим кузеном?

— Последний довод лучше всех остальных. Вы перечислили достоинства жениха; теперь перейдем к недостаткам.

— Вероятно, кузен их не лишен, у кого же их нет, но у него мало изъянов. В довершение всего мой подопечный должен стать главным наместником Орлеане — эта должность передается в его семье по наследству с тысяча шестьсот шестьдесят шестого года.

— Ах, сударь, вы меня ужасно пугаете! Очевидно, предлагаемый вами жених — какой-нибудь урод, и вы не спешите в этом признаться.

— Я вынужден согласиться, что он нс красавец, но у него…

— … у него благородный и достойный вид. Полноте, эти отговорки мне известны.

— Кузен отнюдь не притязает на то, чтобы когда-нибудь занять место во Французской академии.

— Я тоже, уверяю вас.

— Говорят, что он докучлив.

— О! Это уже серьезнее.

— Что у него слабый характер, и им легко управлять.

— Тем хуже! Что бы мы с ним ни делали, о нас все равно будут сплетничать.

— Если не давать людям пищи для разговоров, они берут ее сами; лучше уж с этим спокойно смириться.

— У вас на все готов ответ; но возьмете ли вы на себя вину за мое несчастье, если я предъявлю вам счет?

— Вы не будете несчастны.

— Почему же?

— Вы для этого слишком умны — с таким умом, как ваш, люди берут от жизни только хорошее, оставляя все остальное глупцам.

— А они и не думают к этому прикасаться, сударь. Не клевещите на глупцов: что касается счастья, они понимают в этом больше, чем кто бы то ни было.

— Вы желаете стать моей родственницей?

— Разве это зависит от меня?

— Безусловно. Ваши близкие не будут возражать; ваш досточтимый отец, как говорят, очень сговорчивый человек, а ваши опекуны по материнской линии — кто они?

— Моя бабушка и мой дядя, господин Бутийе де Шавиньи, назначенный архиепископом Санса.

— Я поговорю с ними, но не стану от вас скрывать: вы беспокоите меня сильнее, чем они все вместе!

— В самом деле, меня труднее всего уговорить. Тем не менее я приму решение.

— Скоро?

— Прежде чем уеду из этого дома, обещаю вам, сударь.

— Это слишком долго. Я не могу дать вам больше трех дней; мне пора возвращаться в Рим, и я хочу покончить с этим до отъезда. Я выдам вас замуж.

— До этого пока не дошло!

— Еще дойдет!

— Могу ли я узнать имя того, кого вы избрали?

— Нет, не раньше, чем вы дадите ответ.