Помоги проекту - поделись книгой:
Из недалекой низины тянуло запахом болотной тины. Лицо и руки зудели от укусов комаров. Было начало сентября, в тайге поспели кедровые орехи, дозревала красная брусника. Иногда Явдоха забредала в небольшие селения кержаков-староверов, где доставала хлеба.
Около двух месяцев шла Явдоха на запад, а тайге нет конца-края. Женщиной овладевало отчаяние — неужели она не дойдет? Неужели никогда больше не увидит свою Горпинку?
Но мысль о том, что Горлинка тоже ждет не дождется матери, придавала ей новые силы, женщина опять шла и шла... Остановить ее не могли ни голод, ни таежные топи, ни тучи гнуса, ни дикие звери...
Явдоха проснулась и тут же вспомнила, что прошло уже трое суток с тех пор, как она потеряла направление. Она припоминает, как, выйдя на поляну, увидела медведя. Это была не первая ее встреча с лесным зверем. Явдоха не вскрикнула, не ахнула, а тихонько попятилась назад, затем свернула налево, чтобы как можно дальше обойти опасную поляну. Она долго шла, когда же начало смеркаться, почувствовала, что идет в другую сторону. Но куда она уклонилась? Вправо или влево, а может, вовсе идет назад...
На минуту женщина растерялась. Ей начало казаться, что навсегда останется здесь, в тайге, что никогда-никогда она уже не увидит свою маленькую Горпинку. Явдоха бросилась бежать. Временами ноги проваливались, увязали в болоте, непроходимый бурелом преграждал дорогу. Явдоха поняла, что все ее усилия напрасны, что она окончательно сбилась с верного направления.
Идти вперед и вперед. Но, может
Позвать на помощь? Но кто услышит ее в этой глуши? Нет, надо идти. Только не стоять на месте. Когда двигаешься, не так хочется есть. Вокруг много брусники, с голоду не умрешь. Кедровые орешки — на закуску. Однако отчего так кружится голова? Почему такая слабость во всем теле? Упасть бы и забыть обо всем. Хоть бы маленький кусочек мяса. Явдоха чувствует, как она ожила бы от мяса. Оно маячит перед глазами — румяное, поджаристое... Жир стекает с него прямо в огонь, шипит...
Путаные, причудливые мысли начинают одолевать Явдоху. Вдруг ей кажется, что она должна вернуться на поляну съесть медведя. Какая же глупая она была — убежала! Надо было схватить зверя за лохматую голову, впиться зубами в его шею. Скорее, пока медведь не забился в неприступное логово.
Явдоха обхватывает руками ствол высокого, прямого, как свечка, старого кедра. Кора кедра бурая и бородавчатая, женщина прижимается к стволу, грызет зубами кору...
Нет, это не медведь. Явдоха тяжело дышит. Что с ней? Не с ума ли она сошла?
Она снова бредет дальше, минуя кучи сухого бурелома. Вокруг глухая таежная тишина. Временами женщина вздрагивает от внезапного резкого крика сойки-ронжи. Иногда глубокую тишину нарушает стук дятла или шорох шишки, сбитой белкой.
Какой-то удивительный звук слышит Явдоха — однообразный, сонный, словно где-то мурлычет большая кошка... Явдоха прислушалась, и сердце ее радостно забилось. Она ясно слышит теперь всплески воды. А где вода, там можно найти и людей, и хлеб, и приют...
Женщина изо всех сил спешит к этим всплескам. Она все яснее слышит журчание лесного ручейка. Молодая еловая чаща преграждает ей путь. Колючие хвойные ветви больно бьют по лицу. Еще немного... еще мгновение... И вот наконец перед глазами небольшая долина с таежным ручейком. Лесной домик, крытый корой, прижался у подножия гигантских лиственниц. Дверь открыта настежь...
Явдоха останавливается. Из-за ствола крайней лиственницы высовывается дуло ружья. Дуло подымается выше, выше. Неизвестный, скрывающийся за стволом, целится в голову женщины...
— Эй! — кричит Явдоха, — Эй, не стреляй!
Она выходит из зарослей на поляну. На ней полосатая юбка, серый арестантский халат. По этому наряду нетрудно догадаться, кто она.
Неизвестный опускает ружье, выходит из-за дерева. Это густо обросший дед. Он подозрительно осматривает арестантскую одежду женщины, приглашает ее в домик.
— Ходят тут всякие, — бормочет дед, —Недавно двое прошли — тоже беглые. Накормил я их, хлеба на дорогу дал, а они за горло меня: «Давай, дед, песок». Не намыл еще, говорю. Насилу живого выпустили...
Он снова подозрительно оглядывает Явдоху.
— Ты, случайно, не из их компании?
Но, убедившись, что женщину золото не интересует, дед разговорился. Он был рад живому человеку в этой непроходимой глуши. Уже три года он живет здесь, намывая золото на таежной речке.
— Сорок лет ищу золото в тайге, — вздыхает старик. — Столько его пропустил через свои руки, что тебе и во сне не приснится... И все прогулял. Все до золотника.
Он кладет на стол копченое медвежье мясо.
— Ешь, оно силу дает... Приходил хозяин[1] рыбку ловить в моей речке. Ну я его и подстерег.
Явдоха жадно глотает медвежатину, чувствуя, как с каждой минутой к ней возвращаются утраченные силы.
Дед далеко провожает женщину вдоль речки, в десятый раз объясняет, куда ей надо идти.
— К вечеру дойдешь до Каменных Валунов. Там народ ничего, кержацкий народ. Да лохмотья твои арестантские надо сменить. Урядник увидит — схватит, не убежишь.
На пути Явдохи случилось рыжее болото, довелось сделать большой крюк, чтобы обойти его. Возможно, женщина так и не нашла бы кержаков, если бы не услышала в тайге глухого стука. Это трясли кедровые шишки. Кержаки окружили Явдоху, накормили ее. Никто не спросил, кто она и откуда идет. Все и без того было понятно.
Какая-то женщина позвала Явдоху,
— Помоги шишки собирать. В село не скоро поедем.
Был большой урожай кедровых орехов.
— Привалило нам счастьице, — приговаривала женщина. — Орешки-то хорошо родят только раз в пять лет. Что ни мешок, то целых три пудика...
У Софии (так звали женщину) было двое детей — мальчик и девочка. Они, словно зверьки, с любопытством поглядывали на Явдоху, стыдливо прикрывали лицо ладонями.
Сероглазая София, коренастая, плотная, через несколько минут успела поведать о своем житье-бытье. Услышав от Явдохи о ее беде, она прекратила на минуту собирать шишки, задумалась. В ее больших глазах отразился страх.
— Не иначе как сатана — Вельзевул подстроил тебе все, —произнесла она испуганно и тихо, — Не ищи ребенка — не найдешь. В когтях сатаны твое дитя... Ты, должно быть, бога прогневила...
Мальчик и девочка, такие же сероглазые, как их мать, с интересом прислушивались к беседе. Они ничего не поняли, но, услышав про сатану, испуганно прижались один к другому.
Снимали шишки «колотилом». Двухпудовая долбня, на длинной жерди — рукояти, упиравшейся в землю, с разгона глухо била по стволу. Красавец кедр судорожно вздрагивал, ярко-бурые шишки обильным градом сыпались с него. Тут же неподалеку стояли сайвы — деревянные срубы с жердинами, на которые женщины насыпали шишки, а мужчины молотили их кривыми березовыми клюками.
— Ух! Ух! — словно сычи, ухали они, ударяя долбней по стволу.
— Ух! Ух! — ухала тайга.
Детишки вскрикивали, радуясь шумному граду шишек.
Явдоха долго всматривалась в лицо одной чернявой девочки. Сердце сжалось, тяжелая слеза сбежала по щеке. Смахнула ее рукой, начала быстро собирать шишки в берестяное сито. Вокруг опять стояла неподвижная таежная тишина.
КОЛОКОЛЬЧИК
Эго маленькое озерцо в тайге, такое круглое и прозрачное, как лесной глаз, как кусочек голубого неба... Явдоха наклоняется, чтобы помыться, и видит в воде свою согнутую фигуру. Ей становится страшно. Неужели это она? Неужели это ее лицо — черное, изможденное, с запавшими, как у мертвеца, щеками? От серого арестантского халата остались одни лишь грязные лохмотья. Вся фигура Явдохи напоминает печальное видение, серую тень, которая украдкой выскользнула из пещерной темноты и потихоньку блуждает под ветвями, скрываясь в лесном сумраке.
Женщина усаживается над озером, и какие-то тоскливые звуки летят в лесную чащу. Это Явдоха поет про свою былую молодость, о своем затерявшемся ребенке, о бесконечных блужданиях по тайге. Странно и жутко звучит ее песня в таежной глуши. Далекое эхо повторяет звуки. Зачарованно, испуганно слушает тайга, и не могут понять таежные кедры-великаны, почему плачет у их подножия женщина, как отважилась она нарушить их покой.
Что-то большое бултыхнулось в воду. Явдоха увидела двух медвежат. Они быстро перебрались через озерцо в нескольких шагах от женщины и исчезли в зарослях. Большая стая серых белок, перескакивая с ветки на ветку, испуганно промчалась по вершинам деревьев...
Явдоха тревожно оглянулась. Чем обеспокоены звери?
Желтая лисица, распушив хвост, стремительно пронеслась мимо, не обратив на человека ни малейшего внимания. Три худых серых волка вынырнули из чащи и исчезли. Они пробежали так близко, что Явдоха, спрятавшись за стволом сосны, слышала их тяжелое дыхание, видела их высунутые красные языки.
Какая-то беда неудержимо гнала зверей. Спасаясь от чего-то страшного, опасного, они спешили на восток. Вскоре ветерок донес смрад горелого, запах дыма. Явдоха поняла, что надвигается пал — таежный пожар. Поняла, какая опасность ей угрожает, и бросилась бежать. Ее опередили несколько медведей и сохатых. Старый барсук с белой полоской на лбу долго бежал рядом с Явдохой, не переставая хрюкать.
Женщина мчалась, продираясь сквозь чащу молодого ельника, преодолевая бурелом, путаясь ногами в богульнике. Быстро иссякали последние силы. Это было неравное состязание в беге между изнуренным человеком и зверями. Человека и таежного зверя гнал в одном направлении беспощадный, всепожирающий враг — лесной пожар.
Смертельная опасность приближалась с каждой минутой. Легкий ветерок приносил уже клубы удушливого дыма, которые то и дело окутывали Явдоху. Давно уже пробежал на восток последний зверь. Это был сохатый. Может, он был ранен, а может, бежал очень издалека, потому что спотыкался на каждом шагу. Явдоха слышала его жуткое хрипение. Но тем не менее он тоже опередил женщину и исчез.
Болезненный бред туманил голову. Явдохе казалось, что она совершила непоправимую ошибку. Ей нужно было вскочить на спину сохатого, и он бы ее вынес из этого удушливого дыма...
Узенькая речушка преградила женщине дорогу. Явдоха кинулась в воду, остудила горячее тело. Постепенно прояснялась голова. Возникла мысль: не остаться ли здесь, в воде, переждать пожар? Нет, этого делать нельзя. Маленькая речка не спасет ее от огня. Вокруг стоят огромные сосны, ели — тут будет бушевать огонь, все живое неминуемо погибнет.
Женщина снова побежала. Пожар быстро приближался. Уже слышен был треск пылающих сосен и лиственниц. Минутами едкий дым застилал все вокруг серой пеленой. Неожиданно сбоку пахнуло жаром. Явдоха поняла, что огонь бежит наперерез... Выбиваясь из последних сил, женщина повернула в противоположную сторону.
Где-то за сплошной стеной густого дыма она услышала звон колокольчика. Его отчаянное позвякивание доносилось откуда-то издалека, точно из-под земли. Что за колокольчик такой? — не может понять Явдоха.
Медленно возвращалось сознание. Придя в себя, Явдоха увидела, что лежит в небольшой повозке. Тележка бешено подпрыгивала на лесной дороге, а под дугой заливался колокольчик. Женщина приподнялась на локте и ужаснулась: рядом с ней сидел жандарм. Усатое красное лицо полицейского улыбалось, а хриплый, простуженный голос насмешливо спросил:
— Что приснилось?
— Где я? — простонала Явдоха.
— Извольте, милая, знать, что вас вместе с медведями пожар выгнал из тайги. Медведи сбежали, а милочка осталась на столбовой дороге. Моли бога, что не сгорела...
И неожиданно жандарм выругался:
— Убегаете, черти! Возись тут с вами!
ГАЙДУК
Глубокий, заросший терном ров отделял графский сад от проезжей дороги. В свободное от работы время, в часы послеобеденного отдыха графини, Лукия, продираясь сквозь заросли, убегала в поле. Волны ржи неслись навстречу девочке, кобчики парили над хлебами, прозрачное марево дрожало в горячем воздухе.
И вот уже нет тихой, задумчивой Лукии. По меже бегает шаловливая черноокая девчонка, захлебываясь от смеха и ветра. Как просторно вокруг! Какие красные маки пылают в высокой ржи! Какая хорошая вольная песня рвется из юной груди!
Песня эта неповторима. Девочка пела про все, что видела перед собой. Про безграничный простор, про далекий горизонт, про цветы в густых хлебах...
Лукия остановилась, протянула руку за яркими полевыми маками. До чего же они алы! Нежные лепестки опадают с них, как капли крови...
Протянутая рука застывает в воздухе, девочка вновь стоит грустная, одинокая. Сероглазый парень выходит из молодой ржи, протягивает Лукии алый трепетный цветок. Но видит Лукия, ясно видит: это не мак-цветок краснеет. Это капает кровь, стекая с пальцев сероглазого парня...
Задумчивая бредет Лукия домой. Словно не было дивной песни, буйных хлебов, необъятной шири полей. Девочка возненавидела гайдука Сашку. Другой не внял бы приказу графа. А Сашка спустил собак. Граф лют, но ведь на то он и граф. А ты-то почему такой злой, Сашка?
Вот кабы случилось так: Сашка приходит с какой-то просьбой к графу, а тот на него — собак... Пускай тогда разрывают Сашку, пускай разгрызают его тело...
«Так тебе! Так тебе! — приговаривает Лукия. — Будешь теперь? Будешь?»
«Ой, нет, нельзя же так»,—опомнилась девочка.
Лукия вспомнила наставления матушки Раисы, вычитанные в евангелии... Христос учил любить своих врагов. А она придумывает для Сашки истязания. Но как же это так — полюбить Сашку? Полюбить графа? За то, что людей собаками травят?
Как это в евангелии сказано: «Если кто ударит тебя в правую щеку, подставь ему и левую...» Попробовал бы ударить ее Сашка! Она бы так зубами впилась ему в руку, что не оторвать!
А Семион-столпник, вероятно, стерпел бы... Иоанн многострадальный тоже, наверно, стерпел бы... «Нет, грешница я, — думает Лукия. — Куда мне до Иоанна».
В вознесение в графском имении открылись двери небольшой домашней церкви. Приглашенный священник торжественно отправлял службу. Старая графиня сидела в кресле против царских врат. Выстоять службу ей трудно, болят ноги. Но для молодого графа тоже поставили кресло. Дескать, не к лицу ему стоять наравне со всеми простыми людьми.
Лукия стояла за креслом Скаржинской. Старой графине нужно поминутно прислуживать. То ноги закутать в теплую шаль, то принести воды, то сбегать на кухню узнать, точно ли в срок будет подан обед...
В церквушке полутемно. От стен, от кафельного пола, с высокого потолка веет прохладой. В воздухе стоит благоухающий, сладковатый синий дым. Графиня не переносит запаха ладана, поэтому священник положил в кадильницу какую-то ароматическую смолу.
Когда открылись настежь царские врата, Лукия прямо окаменела от неожиданности. Она увидела в алтаре гайдука Сашку. На нем был стихарь, расшитый серебристыми крестами, в руках он держал кадильницу, прислуживая священнику.
У Лукии голова пошла кругом. Сашка в алтаре! Как же он осмелился? Алтарь — это священнейшее место в церкви! Как же осмелился вступить туда гайдук, который натравливал собак на человека? Как бог пустил этого злодея в свой храм?
Девочка не хотела верить своим глазам. Но нет, ото действительно он — Сашка!
Что-то больно ударило Лукию в бок. Опомнившись, она осмотрелась вокруг. Старая графиня, тыча ее тростью, злобно шипела:
— Не слышишь, тетеря глухая! Поправь шаль на ногах!
ГОЛУБАЯ ВАЗА
Во всех двадцати комнатах двухэтажного здания жили только двое — молодой граф с матерью. Слуги ютились в коридорах, в чуланах, некоторые — во флигелях. Только Лукия и Рузя, в виде исключения, занимали крохотную комнатушку недалеко от спальни старой графини.
Лукии казалось, что комнат в доме — бессчетное множество, Поначалу девочка боялась заблудиться в многочисленных коридорах старого графского гнезда. Дом походил на древний родовой замок. Хотя девочка никогда не слышала о рыцарях, тем не менее временами ей казалось, что вот-вот колыхнется тяжелая темная портьера на дверях и в безмолвной тишине прозвучат глухие шаги, зазвенят металлические шпоры. Из-за портьеры появится человек, закованный в панцирь и латы, такой же, как тот, что смотрит с мрачного старого портрета в бронзовой раме...
Все двери открыты настежь. Лукия свободно идет длинной анфиладой комнат, выкрашенных в разные цвета — синий, красный, зеленый. Синие стены и потолок, синие ковры, портьеры, синий бархат на креслах... Таинственный альков с вогнутым сводом прятался за складками тяжелого занавеса; девчушке казалось, что вот-вот оттуда выглянет уродливое лицо неведомого Жака...
Кое-где на окнах железные решетки — вот в этой круглой комнате, наверно, сидел какой-нибудь узник графа. Не осталась ли здесь прикованная к стене ржавая цепь?
А что, если бы она, Лукия, швырнула камень в голову графа? Тогда, когда он распорядился спустить свору на сероглазого парня?
Лукии стало не по себе от одной только мысли об этом. Граф, вероятно, заточил бы ее в темный и сырой подвал, где полно лягушек и гадюк — брр!.. Страшно. Она не Симеон-столпник и не святая Серафима... Она неразумная грешная девчонка...
В мрачной комнате прижался к стене огромный буфетный шкаф с многочисленными башенками из прозрачного хрусталя. Сквозь толстое стекло, радуя глаз пестротой расцветок, просвечивает драгоценная посуда производства старинных итальянских мастеров. Сверху на буфете стоит чудесная голубая ваза с белыми рисунками — та, что приобретена прадедом графини у плененного турецкого паши.
Лукия любила рассматривать рисунки на вазе. Они такие причудливые — мальчики с белыми крылышками, крылатые зверьки с орлиными головами и разинутыми клювами, змея с тремя раскрытыми пастями. «Есть же где-то на свете такие звери, — думает девочка, — иначе их не стали бы рисовать. И где только они обитают? В каких странах, в каких глубоких пещерах, в каких дремучих лесах?»
Беда подкралась нежданно-негаданно. Качнулся стул, на котором стояла Лукия, девочка задела рукой голубую вазу. Ваза тяжело наклонилась набок и рухнула на пол. Раздался ужасный треск, полетели во все стороны осколки.
Девчурка больно закусила губу. Объятая страхом, она так и застыла над голубыми черепками. Круглолицый мальчик с белыми крылышками и перебитыми ногами, казалось, лукаво улыбался с пола.
Девочка поднялась, прислушалась. В доме стояла тишина. Треск разбитой вазы лишь на мгновение нарушил покой полутемных залов. Но вот за дверью Послышался хриплый звук, похожий на стон пытаемого человека. Это пробили в столовой стенные часы. Снова тишина. Лукия со страхом посмотрела на дверь. Не слышен ли стук трости старой графини?
И только она так подумала — ясно услышала шаги в коридоре.
Поделиться книгой: