Лукия

Шаги быстро приближались. Вот заскрипели ступени, ведущие в столовую...

Лукия спряталась в углу, притихла. Легонько стукнула дверь. Девочка испуганно вскрикнула. Но тут же испуг сменился радостью. На пороге стояла Рузя.

— Рузя!

— Лукия!

Горничная сразу увидела разбитую вазу и ахнула. Она, казалось, испугалась еще больше, чем сама Лукия. Лицо Рузи побледнело, дрожащими пальцами она перебирала черепки...

— Как это ты?.. — слетело с ее губ. — Надо сейчас же все убрать. Графиня, может, день-другой сюда не наведаться. Но потом...

Горничная посмотрела на Лукию и не договорила. Все было без слов понятно.

— Ой, бедная ты моя!.. Мне даже страшно за тебя. — Рузя начала быстро собирать осколки в белый передник.

Когда стемнело, они вместе с Лукией незаметно вынесли остатки голубой вазы в сад и там забросили их в заросший колючим терном ров.

В этом месте густой сад был запущен, вокруг старых дуплистых яблонь росла высокая трава. Сонные тюльпаны тянулись из травы к луне, в кустах дикой смородины печально мерцали зелеными фонариками светлячки. Низко над землей между яблонями носились летучие мыши, а где-то наверху прогудел поздний жук-рогач.

Лукия опустилась на холодную траву.

— Не могу я домой идти, Рузя. Страшно мне. Может, графиня уже узнала обо всем...

Рузя успокаивала девочку. Но как тут утешать, когда у нее самой сжалось сердце от страха? Страшно накажет Лукию старая графиня. Не простит ей разбитой драгоценной вазы...

— Не пойду я, — сказала Лукия, — Не пойду, Рузя.

— Что же это ты, здесь ночевать будешь? А завтра? Хуже будет.

— Нет, Рузя. Может... может, я убегу...

— Убежишь? Глупенькая! Некуда бежать.

— А в лес... В... поле...

— Пропадешь! Никому ты, Лукия, не нужна. Как-нибудь стерпишь наказание... Может, все обойдется.

Поздно вернулась в тот вечер Лукия в графский дом.

Глава восемнадцатая

ЧУДОВИЩЕ

Три дня Лукия была сама не своя. Она как тень блуждала по коридорам и комнатам. Словно тень прислуживала старой графине, украдкой заглядывала ей в желтые ястребиные глаза — не знает ли она уже про голубую вазу?

Графиня, должно быть, заметила, что девочка ведет себя как-то странно, необычно, потому что спросила:

— Что это ты, не выспалась? Все у тебя из рук валится.

Лукия покраснела, потом побледнела, глотнула слюну, поперхнулась.

Порою девочка убеждала себя, что ничего страшного не будет, выругает ее графиня, накричит, может, даже тростью замахнется, но не съест же ее...

Всплыло яркое воспоминание о случае с отдельной кроватью. Ведь спасла ее тогда богородица от наказания. Смилостивилась. Не для того же отдала она Лукию старой графине, чтобы девочка здесь снова познала пытки. Лукия ожила, точно стебелек, напоенный росой.

Когда вокруг никого не было, девочка прокрадывалась к домашней церкви. Здесь перед закрытой дверью она опускалась на колени и, обращаясь к деве Марии, горячо шептала слова молитвы. А по ту сторону закрытой двери церкви ей чудилось таинственное шлепанье босых ног по кафельному полу, глухой старческий кашель. Не матерь ли божья ходит по церкви, не седой ли бог Саваоф сошел с иконы, похаживает из угла в угол и, заглядывая в алтарь, простуженно покашливает?

Лукия шла к старой графине сама не своя. Желтые ястребиные глаза останавливались на девочке, как бы стремясь пронзить ее насквозь, в душу залезть. Порою казалось, что графиня все уже знает. Но почему тогда она молчит? Почему? От ее молчания становилось еще страшнее.

Наконец Лукия не выдержала.

— Пани, —заплакала она, —я... я никогда больше не буду...

Графиня отложила в сторону французский роман, который читала, удивленно посмотрела на девочку.

— Что это значит?

От этого ледяного голоса у Лукии тут же высохли слезы, но дальше молчать было уже невозможно,

— Я... я... вазу... — пролепетала она.

Графиня рванулась, словно ее кипятком ошпарили. Она еще не понимала, в чем дело, нб ощутила, что стряслась какая-то большая беда.

— Что вазу? — каркнула она тревожно, словно старая ворона. — Говори скорее! Постой, куда ты?

Лукия попятилась в угол и, закрыв руками лицо, сказала:

— Вазу... разбила.,.

Графиню словно паралич хватил. Она хотела встать с кресла, но не могла.

— Какую вазу? — тихо переспросила она.

— Гол... Голубую-ю-ю...

Только теперь графиня поняла все. Не оставалось никаких сомнений: разбита ваза Кастель-Дуранте, драгоценнейшая из всей коллекции. Опираясь на палку, старая графиня встала, молча заковыляла. Она прошла длинным рядом комнат, добралась до полутемного зала с буфетом, где хранилась заповедная посуда.

Вазы на буфете не было. Графиня, стуча палкой, вернулась в свою комнату, прошла мимо окаменевшей в углу Лукии, снова уселась в кресло.

Минуту длилось молчание. Девочке эта минута показалась целой вечностью.

— Как разбила? Рассказывай! — глухим, бессильным голосом произнесла графиня.

Лукия громко всхлипнула.

— Кар... картинки рассматривала. Три дня назад...

— Три дня молчала!

Словом не упомянув Рузю, Лукия рассказала все, как было.

— Черепки... черепки бросила в ров, — глухо повторила графиня слова Лукии. —Зачем ты это сделала?

— Я очень... очень испугалась, —сказала девочка, почуяв зловещие нотки в глухом голосе графини, в ее сдержанных вопросах.

— Хорошо...—почти прошептала графиня. —Ты испугалась...

Она замолчала, как бы что-то обдумывая. Ее желтые глаза округлились, остекленели.

— Ты еще не так испугаешься, — добавила она несколько погодя. С шумом закрыла книжку, встала, и трость ее застучала по комнатам.

Лукия с замиранием сердца прислушивалась к этому стихавшему вдали стуку. В ушах продолжали звенеть последние зловещие слова: «Ты еще не так испугаешься».

Как бы ища защиты, девочка зарылась лицом в тяжелую бархатную портьеру.

*  *  *

 Прошел день или два. Графиня не кричала на Лукию, даже не пригрозила ей тростью. Как будто и не было разбитой вазы. Но ястребиные глаза графини, останавливаясь на девочке, моментально делались стеклянными, жуткими. Под взором этих глаз Лукия вся съеживалась, втягивала голову в плечи и тогда становилась удивительно похожей на маленькую птичку, что одиноко и грустно сидит на перекладине в клетке.

Во время обеда на кухне, (вся прислуга обедала на кухне за длинным общим столом) старушка подала Лукии кашу в черепке. Кровь ударила девочке в лицо. Задрожали губы. А старушка сказала:

— Прости, Лукия. Так распорядилась графиня. Не хотела тебя обидеть, но... сама ведь понимаешь...

Лукия ждала насмешек, издевательств. Но все за столом ели молча, не глядя в ее сторону. Она была очень благодарна людям за то, что они сейчас не обращают на нее внимания. Но было больно до слез. Ей, как собаке, подают еду в черепке!

На улице горькая обида и грустные мысли развеялись. Припекало солнце, цвели старые липы, в воздухе стоял густой медовый запах. С «черного» двора неслось неудержимое ржание белого арабского жеребца, выведенного Петровичем на прогулку. Мяукали павлины, цокали чем-то напуганные цесарки. Страус подошел на своих голых ногах-ходулях к каменной ограде, стараясь заглянуть через нее в сад.

Из желтого флигеля на балкон вышел, задрав белый и пушистый, как вата, хвост, ангорской породы кот. Мурлыча и благодушно жмуря глаза, он начал тереться о столб. Страус еще издали заметил кота, которого неизвестно почему люто ненавидел всем своим африканским сердцем. Он понесся к флигелю, но, вовремя заметив своего врага, кот молниеносно бросился на крышу. Страус разочарованно клюнул столб и медленно побрел обратно, делая вид, что ничего, собственно, не случилось.

Лукии не хочется идти в комнаты, но графиня, наверно, уже готовится к послеобеденному отдыху — надо выгнать мух, опустить шторы в спальне. Убаюкивает жужжание пчел, которые берут липовый мед. Постепенно нарастает радость в груди. «Отчего бы это?» — думает Лукия. Но гут же вспоминает. Теперь ведь не приходится терзаться в ожидании наказания. Наказание пришло в виде черепка с кашей. Обидно, конечно, но это отнюдь не то страшное, чего ждала девочка. К тому все это не так уж и тяжело перенести. Дева Мария опять смилостивилась над ней, не дала ее в обиду...

И Лукия уже весело бежит в двухэтажное здание. За нею гонятся солнечные зайчики, соскакивающие с ослепительной стеклянной крыши оранжереи.

В тот вечер графиня рано легла спать. Перед сном имела какой-то тайный разговор с Петровичем. Лукия очень удивилась, когда поздно вечером Петрович зашел на кухню, где только что поужинали, и позвал ее.

— А куда? — спросила девочка.

— Узнаешь, — буркнул Петрович.

Они вдвоем вышли во двор. Было темно. В синем небе мерцали зеленоватые звезды, но луна еще не взошла. На далеком поле кричали перепела; откуда-то, должно быть из степной балки, долетал скрипучий голос дергача; в конюшне бил копытом о деревянный помост жеребец, в пруду, за парниками, на все лады квакали жабы.

Эти вечерние звуки только подчеркивали настороженную тишину. Такая тишина бывает перед ночной грозой. Казалось, что вот-вот замолчат перепела, умолкнут жабы и где-то на горизонте сверкнет огненной змейкой первая молния.

— Дядюшка Петрович, — снова обратилась Лукия, — куда же вы меня ведете?

В ее голосе зазвучала тревога. То, что Петрович не ответил, а молча продолжал идти дальше, еще больше испугало девочку. Но она не посмела отставать. С дрожью увидела, что Петрович держит путь к желтому флигелю... С каждым шагом возрастала ее тревога. Она почувствовала что-то недоброе. Когда конюх поднялся на балкон и открыл настежь дверь, пропуская девочку вперед, она вдруг остановилась:

— Куда это? Я не пойду, дядя...

Лукия не успела договорить. Петрович молча схватил ее сильными руками и, прикрыв широкой ладонью рот, поволок во флигель. Лукия рванулась, забилась, но почувствовала, что руки держат ее, как железные клещи. Открылась боковая дверца, и Петрович толкнул девочку в какую-то каморку. Лукия упала от толчка на пол и услышала, как загремел засов в дверях. Она осталась одна в непроницаемой тьме.

Острый запах ударил девочке в нос. В каморке воняло не то мышиным пометом, не то псиной. Лукия встала, протянула руки вперед. Она боялась наткнуться на что-нибудь в темноте. Ступила несколько шагов, нащупала стену. Нет, каморка была пустая. Девочка присела в углу, пытаясь собраться с мыслями, понять, что, собственно, произошло. Вспомнила, что сегодня графиня вызвала Петровича, о чем-то с ним разговаривала. Вспомнилось странное выражение глаз конюха, когда, выходя из комнаты, он посмотрел на Лукию. Наверное, он тогда получил приказ запереть ее сюда, в каморку. Эго, должно быть, наказание за разбитую голубую вазу. Графиня, выходит, не ограничилась только тем, что распорядилась подавать ей еду в черепке.

Вдруг вспомнила о таинственном узнике Жаке. Он тоже сидит запертый в этом флигеле. Где он? Может, вот здесь, рядом, за этой стеной?

Странный звук, похожий на хрюканье, послышался в каморке. У Лукии мурашки побежали по телу. Она не одна. В нескольких шагах от нее в темноте притаилось какое-то неведомое существо...

Звук повторился. Он очень походил на хрюканье свиньи, но Лукия была убеждена, что это не свинья. Существо начало чесаться. Потом оно громко вздохнуло, и девочке показалось, что в темноте тихо щелкнули зубы.

У Лукии, должно быть, невольно вырвался крик, потому что неведомое существо насторожилось, глухо зарычало. Затем оно, наверно, поднялось на ноги и несколько раз хрюкнуло, как и в первый раз. Лукии показалось, что в каморке еще больше запахло тем незнакомым запахом, который так похож на псину. Но девочка была убеждена, что это не пес.

Таинственное существо прошлось по каморке. Оно было так близко, что Лукия заслышала его дыхание и вся сжалась в своем углу. Потом что-то засопело, зачавкало — существо начало есть. Может быть, яблоко?..

Яблоко. Точно молния, снова промелькнула мысль о неведомом Жаке. Постепенно глаза свыклись с темнотой. Лукия разглядела посреди каморки темную подвижную массу. Высоко в стене виднелся четырехугольник окна. Это то самое окошко, до которого она не могла дотянуться, когда хотела узнать о таинственном Жаке. Сомнений не было, ее заперли в одной каморке с Жаком.

Тут же пришли на память рассказы о разных чудовищах, о людях с собачьими головами, о ведьмах, которые превращаются в черных кошек. Вспомнились рассказы о косматых домовых, которые живут на чердаках, в пустых чуланах. Но то были одни лишь разговоры, страшные сказки. А тут и в самом деле какое-то неведомое существо.

Лукии показалось, что в темноте сверкнули и погасли два зеленых огонька глаз. Стало совсем тихо. Ни один звук не долетал сюда со двора. Девочка никак не могла себе представить, сколько времени прошло с тех пор, как Петрович запер ее в эту каморку. Неведомое существо тоже стихло. Но от этой тишины стало еще страшнее. Лукии представлялось, что в двух шагах от нее притаилось страшное чудовище — человек с волчьей головой. Девочка напрягала зрение, но в темноте едва обозначились неясные очертания какого-то темного тела на полу...

Страшно болели усталые ноги. Должно быть, уже не один час просидела в углу притихшая Лукия. Едва она шевельнулась — в тот же миг опять послышалось глухое, злобное рычание неведомого существа. Звякнула цепь, темное тело поднялось с пола. Лукия успела разглядеть, что страшное существо вытянулось во весь рост. Какое-то мгновение чудовище как бы раздумывало, что ему делать, а затем просто пошло на Лукию. Длинные лохматые руки протянулись в темноте к девочке, схватили ее за кофточку. Лукия ощутила совсем рядом горячее дыхание чудовища и дико закричала. Черный мрак погасил ее сознание.

Глава девятнадцатая

ПОБЕГ

Утро медленно вползало в каморку. Лукия пришла в сознание, открыла глаза. Где она? Приподнялась на локте и вспомнила все, что произошло ночью. Быстро вскочила на ноги и тут же увидела чудовище. Да, это в самом деле было чудовище, похожее и на зверя, и на человека. Голова, лицо вроде такие же, как у человека, но все тело страшного существа покрывала шерсть.

Ужас сковал Лукию, но всплывшая в эту минуту из каких-то глубинных тайников мозга память подсказала девочке, что такое существо она уже однажды видела в городе, когда возвращалась с воспитанницами приюта из церкви. Это была обезьяна. Черноусый румын играл на шарманке, а маленькая обезьянка комично танцевала.

Это существо в каморке — тоже обезьяна, но необыкновенно отвратительная, огромная и кривоногая, с головы до пят обросшая длинной черной шерстью.

Обезьяна заметила, что девочка проснулась. Злобное, глухое рычание раздалось в каморке. Лукия видела, как зашевелились сморщенные, точно у старушки, губы чудовища. На шее у него был ремешок с длинной цепью, прикованной к ввинченному в стену железному кольцу. Обезьяна подошла к девочке на очень близкое расстояние, вытянула руки вперед — дальше цепь не пускала. Лукия отскочила в сторону, но лохматая рука чудовища успела вцепиться в кофту и вырвать кусок ткани.

Только теперь девочка заметила, что на ней вместо кофты и юбки висят одни лишь лохмотья. Рубаха тоже порвана, на теле синеют кровоподтеки. Обезьяна опять зарычала, начала прыгать, стремясь достать Лукию. Тонкая цепь натянулась, как струна. Казалось, еще миг — и на шее чудовища лопнет кожаный ошейник...

Обезумевшие от страха глаза Лукии остановились на плетеном стуле, который прижался к стене. На нем, должно быть, сидит старая графиня, когда приходит сюда, в желтый флигель, смотреть на обезьяну. Стул стоял под окном, и девочка отпрянула к нему. Она встала на стул, ударила кулаком по стеклу окна. Посыпались осколки, кровь залила пальцы. Девочка схватилась за раму, с усилием подтянулась вверх, пролезла в окно и упала по ту сторону в высокую крапиву.

Ошеломленная падением, в ужасе от пережитого, Лукия вскочила и со всех ног бросилась бежать. Она перелезла через серую каменную ограду и очутилась в саду. Холодная седая роса лежала на траве. Но босая Лукия не чувствовала холода. Она стрелой помчалась по саду. Ей казалось, что черное длиннорукое чудовище сорвалось с цепи, гонится за ней по пятам...

Раздирая тело об острые терновые шипы, Лукия перескочила через ров. Теперь перед ней расстилалось ровное поле, куда она раньше так любила ходить собирать полевые цветы. В этот предрассветный час стояла необыкновенная тишина. Ни малейшее дуновение ветерка не волновало зеленую рожь.

Лукия бежала знакомой межой. Синие васильки брызгали росой на ее ноги, красные маки осыпали их своими трепетными лепестками, но девочке было не до цветов.

Уже далеко в поле она остановилась, чтобы перевести дыхание и осмотреться. За нею никто не гнался. Издалека, из графской усадьбы, донеслось звонкое ржание жеребенка. Этот звук как бы снова напомнил Лукии обо всем, что с нею произошло. Она опять бросилась бежать. Теперь она ни за что не вернется в хмурый и зловещий графский дом. Воспоминание о чудовище вызвало у девочки омерзение и новую волну страха.

Степной курган одиноко высился в стороне. Когда-то в давние времена его насыпали скифы или половцы — лихие всадники первобытных степей. Сотни лет стоит он в степи как свидетель седой старины. Лукия свернула в сторону и росистой рожью направилась к кургану. Рыжий ястреб, степной разбойник, взмыл в поднебесье, закружил над полем.

С кургана открывался прекрасный вид. Девочка стояла зачарованная, пораженная бескрайним простором. Перед нею впервые открылась такая ширь. До самого горизонта, точно зеленое море, стояли хлеба. Огромное, как мельничный жернов, и красное, как огонь, поднималось солнце. Оно еще не все выкатилось из бездны, но уже брызнуло во все стороны такими пламенными стрелами, что на восходе занялся подлинный пожар. Столбы розового тумана подымались к небу, сквозь них проглядывали далекие села, лилово-розовые рощи. А еще дальше желтели пески, и между раскинувшимися миниатюрными хатками блестел и отливал золотом крест на белой церквушке.