Помоги проекту - поделись книгой:
ЖЕЛТЫЙ ФЛИГЕЛЬ
Влажной тряпкой Лукия вытирает стеклянную крышу оранжереи. Стоит уже май, а оранжерею еще отапливают, и под стеклом клубится душный пар. Звенит пчела, журчит искусственный ручеек.
Обильный пот заливает девочке глаза, от духоты нет никакого спасения.
Старая графиня Скаржинская отличается необыкновенной страстью ко всему экзотическому, к «заморскому», как любит она выражаться. У нее имеется чудесная коллекция японских вееров, в конюшне, в отдельном стойле, полосатая зебра пугливо косит глазом на соседа — чистокровного арабского жеребца.
Но подлинная гордость графини — ее коллекция тростей. Тростями увешаны стены графской библиотеки. О происхождении, о приключениях каждой трости можно вычитать в толстом альбоме в кожаном переплете.
Каких только тростей нет в этой коллекции! Тут можно найти даже тоненькую бамбуковую тросточку Абдул-Азиз-хана, тридцать второго султана турецкой державы, убитого во дворце Тширагани. Этой тростью с набалдашником из слоновой кости Абдул-Азиз-хан собственноручно хлестал непослушных жен в гареме. Ею старая графиня особенно гордилась.
Сервизы, в которых по большим праздникам подавали различные яства гостям, поражали красотой своих форм и гармонией пестрых цветистых красок. Это была старинная майолика, которая могла бы служить украшением лучших музеев мира. Тут были изделия знаменитых итальянских фабрик с рисунками известных мастеров-художников — Франческо Гардуччи, Джорджио Андреоли. Наиболее почетные гости старой графини часто ели из тарелок фабрики Губбио с чудесными золотистыми и рубиновыми отблесками. Стол тогда украшали темно-синие с ярко-желтыми рисунками вазы из тосканского города Каффаджоло. Внимание гостей привлекала тяжелая ваза Кастель-Дуранте, голубая, как итальянское небо, разукрашенная белыми грифонами, арабесками и амурами. Графиня, приветливо улыбаясь, разъясняла:
— Эту вазу приобрел еще мой покойный прадед у какого-то плененного турецкого паши. Она переходит из поколения в поколение...
Когда гости, бывало, уже пообедают, осмотрят коллекции японских вееров и тростей, когда в парадных покоях уже нечего осматривать, графиня, прихрамывая, ведет их в оранжерею...
Лукия на мгновение прекращает работу, любуется полутораметровыми листьями китайской пальмы, ливистоны. Девочка стоит на верхней перекладине лестницы. Над ней стеклянная крыша, а внизу темно-зеленое море южных заморских растений.
В графской оранжерее кроме пальм и лимонов росли туя — дерево жизни, мелколистное дерево — каркас с острова Сицилия, кактусы из Аргентины и Мексики, многочисленные мясистые алоэ из Южной Африки.
Графиня взяла Лукию в качестве горничной. Двенадцатилетняя красавица была как бы девочкой-камеристкой старой Скаржинской. Случалось, что графине внезапно становилось холодно, начинали ныть ноги. Тогда, невзирая на май, в зале затапливали камин, графиня садилась к огню, а Лукия старательно растирала ей набухшие старческие ноги.
Иногда старая графиня усаживала Лукию перед собою на стул и долго всматривалась своими круглыми совиными глазами в лицо девочки. Графиня вспоминала тогда свою молодость, ей казалось, что не Лукию она видит, а себя двенадцатилетней девочкой. Скаржинская считала себя в молодости красавицей.
Графиня, вся в черном, словно в трауре по своей былой красоте, молча смотрела на Лукию. Затем, как бы опомнившись, сердито постукивала тростью, поднималась из кресла.
Как-то, позвав Лукию, она поручила ей вымыть стеклянную крышу оранжереи. Эту работу графиня доверяла далеко не каждому. Никого из слуг, кроме садовника, в оранжерею вообще не пускали. Поручи какой-нибудь «мужичке», а она возьмет да еще пальму поломает. Вот Лукии, стройной и тонкой, как стебелек, можно доверить и подагрические ноги графини и нежные оранжерейные пальмы.
Боже, каких только растений нет на земле! Кажется, век глядела бы Лукия на гигантские листья ливистоны. Ну и листья! Прикроешь голову таким листом — и ты уже в холодке, и знойное солнце тебе нипочем...
Лукия задумывается. И такие мудрые мысли рождаются в девичьей головке, точно ей не двенадцать лег, а вдвое больше. Зачем, например, господь бог создал эту пчелу, что залетела в оранжерею и не находит выхода? Ну ясно же, матушка Раиса говорила — все на пользу людям. Господь бог хорошо знает, как сладок мед, как он нравится людям. А без пчелы мед не добудешь. Какой же он мудрый — бог. Все предвидел, все рассчитал, как рачительный хозяин. Даже эти южные растения не забыл сотворить. Ведь за морем, говорят, солнце палит, как огонь, если бы не было там таких вот широких листьев — заживо спеклись бы тамошние жители... Вот зеленая мушка летает. Ее, бедняжку, тоже бог сотворил. Зачем только он это сделал? Какая польза от мухи? А наверно, есть какая-то польза. Ну, сядет, скажем, муха спящему на лицо, он проснется, увидит, что пора уже вставать, браться за работу. Бог любит трудолюбивых...
Муха села на вспотевший лоб Лукии, она смахнула ее рукой, подумала: «Вот и мне про работу напоминает». Снова начала мыть стекло.
Лукия хорошо видит графский сад с белыми мраморными статуями, беседку, увитую диким виноградом, видит серую каменную стену, которая отгораживает сад от «черного» двора, где расположены конюшни и сараи.
У самой стены прижался желтый низенький флигель. Вот сейчас Лукия увидела, как в нем открылась дверь, как оттуда вышел старый конюх Петрович. Он остановился во дворе, посмотрел на солнце, вздохнул и разгладил свои огромные пушистые усищи. К нему подошла горничная Рузя, подала тарелку... А с чем — никак не разглядит отсюда Лукия. Ага, с яблоками. Еще что-то красное на тарелке, продолговатое. Морковь...
Петрович взял тарелку обеими руками, осторожно понес ее во флигель.
Не впервые видит Лукия, как Петровичу приносят на тарелке яблоки. Девочка знает, что не он ест эти яблоки. В желтом флигеле живет кто-то неведомый, для него старая графиня посылает сахар, яблоки и белый хлеб... Между графскими слугами шли разговоры о каком-то загадочном существе, но ничего путного не могла от них узнать Лукия. Может, в конце концов и узнала бы кое-что, но ни с кем из слуг, кроме горничной Рузи, она не была близко знакома. С Рузей девочка подружилась, часто поверяла ей свои мысли. Как-то она спросила у Рузи, кому та носит яблоки. Горничная быстро посмотрела на Лукию, в ее голубых глазах промелькнул непонятный страх.
— Ты же знаешь, что во флигеле живет Петрович, — наконец произнесла она.
— Разве яблоки графиня для него посылает?
Рузя оглянулась вокруг и зашептала:
— Лукиечка, никогда больше не спрашивай об этом... Когда графиня проведает, она... Она бывает очень зла, Лукия...
Этот разговор еще больше разжег любопытство Лукии. Кроме Петровича во флигеле, вероятно в отдельной комнате, живет какой-то таинственный узник, который никогда не показывается во дворе...
Старая графиня часто посещала флигель. Она всегда направлялась туда в сопровождении Петровича, потому что всем прочим было строго запрещено входить во флигель. Петрович осторожно поддерживал графиню за локоть, а она шла, прихрамывая, опираясь на свою трость.
Во флигеле графиня, бывало, оставалась час или два, а однажды Лукия слышала, как, вернувшись оттуда, она сказала молодому графу:
— Владимир, я тебя уверяю, что добьюсь своего — он у меня заговорит, как человек...
— Мама, это будет необыкновенно, — ответил граф, — однако я не очень-то верю в эти эксперименты.
— Владимир, но ведь это человек, настоящий человек. Если бы ты посмотрел ему в глаза, то убедился, что мы имеем дело с необычным явлением природы.
Тут графиня заметила Лукию и замолчала. Молодой граф хотел ей что-то ответить, но мать указала глазами на девочку, он прикусил язык.
Как-то Рузя заболела. Скаржинская послала в погреб за яблоками Лукию. Графиня отобрала в корзине полдесятка лучших антоновок, добавила несколько плодов бумажного ранета и распорядилась отнести фрукты Петровичу.
— Скажи ему, — добавила графиня, — чтобы он не забывал ставить Жаку воду...
Как будто что-то толкнуло Лукию. Она покраснела, робко спросила:
— Пани, а кто эго такой — Жак?
— Пошла вон. Делай, что тебе приказывают!
Старая графиня подняла трость, сердито стукнула ею об пол.
Лукия вручила Петровичу яблоки и передала ему напоминание графини не забывать ставить Жаку воду, но спросить, кто такой Жак, не осмелилась. Она дважды обошла флигель вокруг. В одном месте увидела круглое окошко. Безусловно, это окошко той комнаты, в которой постоянно пребывает таинственный Жак. Но как Лукия ни старалась заглянуть в окошко, дотянуться до него не смогла. Оно было расположено под самой крышей, как это обычно бывает в конюшнях.
Девочка лишь напрасно обожгла ноги крапивой и, разочарованная, поплелась домой.
Однажды Лукии приказали смести пыль с книжек в библиотеке. Книги стояли строгими рядами на полках вдоль стен. Почти все они были в кожаных переплетах с массивными серебряными застежками. Тут было много древних книг, в том числе рукописных. Лукия обрадовалась. Она давно уже не читала жития святых, а вот в этом книгохранилище, наверное, есть книжки про всех святых мучеников...
На другой день, растирая графине ноги, девочка опросила:
— Пани, не дадите ли вы мне книжечку почитать про страдания какого-нибудь угодника божьего?
Графиня улыбнулась:
— Не хочешь ли ты в монастырь пойти?
— Не знаю, пани.
К большому удивлению Лукии, графиня ответила, что в библиотеке нет духовных книг, что там одни светские, а больше всего — французские романы.
Позднее, когда Лукия узнала, что графиня не прочитала ни одного жития святых, удивление сменилось испугом. Старая графиня показалась девочке страшной грешницей, для которой в аду, наверное, уже заготовлен котел, а рогатые черти того только и ждут, чтобы разложить под ним огонь.
Тут Лукия вспомнила рассказы матушки Раисы о том, как господь сказал, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное. В том, что графиня богата, не было никаких сомнений. С этого времени, когда Лукия смотрела на графиню, в черных глазах девочки появлялось новое выражение. Теперь она совершенно точно знала, Что после смерти пани угодит прямо в ад. Немножко жалко ее было, но в то же время девочка испытывала скрытую гордость оттого, что знала про заготовленные для графини муки в кипящем котле.
И весело было, потому что не Лукии же страдать в преисподней, а графине. Лукия каждый день молится богородице, знает молитвы, читала жития святых. Не может же господь бог не засчитать ей это. Наверное, он возьмет ее к себе в рай.
Девочка хорошо помнит, как она просила, чтобы богородица спасла ее от наказания на отдельной кровати. Разве не смилостивилась матерь божья?.. Разве не прислала она пани Скаржинскую, которая забрала Лукию из приюта?
Порою девочка любила заходить в большой танцевальный зал. Когда она впервые попала туда, ее охватил ужас. Из тумана минувшего возникли вдруг тревожные воспоминания. Она была когда-то в этом зале. Маленькая чумазая девчонка, она стояла на блестящем паркете в центре толпы роскошно одетых господ, стояла ослепленная огнями, оглушенная необычным шумом. Это было очень давно, но она узнала зал с его глубоким бирюзовым куполом, узнала люстру, хоры для музыкантов... Ей было тревожно и страшно, какие-то неведомые чувства угнетали детское сердце. Эго минувшее всплыло, как ночной кошмар. На минутку у нее даже закралось сомнение — действительно ли это было?
В зале пусто. Лукия стояла под огромной люстрой среди расписанных фресками стен. Девочка была поражена красотой и роскошным убранством зала, взволнована потоком воспоминаний, которые вдруг нахлынули на нее.
С тех пор Лукия часто заглядывала сюда. Ей нравилось эхо, повторявшее звуки под пустым сводом, нравилось беспокойное чувство, которое охватывало ее всякий раз, когда она попадала в этот величественный круглый зал.
Старая графиня и не подозревала, что ее ждет после смерти. Она аккуратно пила по утрам кофе с сухариками, ездила на прогулки в новеньком, сверкающем фаэтоне, вечерами никогда не забывала собственноручно влить в чай ложечку ароматного крепкого рома. Ее, казалось, нисколько не занимает ни ад, ни рай, она никогда не молилась перед образами, не читала жития святых.
Лукия иногда задумывалась над своей будущей встречей с. богом. Это будет не скоро, даже приблизительно трудно определить время встречи. Вот девочка подошла к седобородому дедушке, который молча указал ей пальцем направо. Посмотрела Лукия и обомлела: по правой руке бога был рай. С ветки на ветку перелетали райские птички, по дорожкам гуляли ангелы, журчали ручьи, с деревьев свисали райские яблоки, повсюду стояли вазы, полные того самого печенья, которое подают графине после мертвого часа...
Седобородый дедушка— не кто иной, как сам бог Саваоф. Его глаза мечут молнии. Лукия хочет пасть ниц, но не может.
— Это тебе за то, что радовалась мукам старой пани графини, — говорит бог.
— Я ничего не знаю, — хочет вскрикнуть Лукия Но бог гневно зарычал:
— Ты радовалась тому, что графиня пойдет в ад. За это лизать тебе горячую сковороду, пока не прощу тебя.
Лукия вздрагивает. Ночь. Темнота. Она лежит на топчане. Рядом на скрипучей кровати храпит Рузя.
— Матерь божья, — шепчет Лукия, — сделай так, чтобы пани графиня не угодила в ад...
БЕСЕДА С ГРАФОМ
Как-то утром пан управляющий доложил графине, что пришли «мужики», которые хотят видеть молодого графа. Граф еще не выходил из спальни. Крестьянам пришлось ждать под балконом. Ждали они до самого обеда, потому что той ночью графу приснился кошмарный сон. Сразу же после завтрака он засел гадать себе на картах — молодой граф был суеверен. Хоть на людях он смеялся над приметами и предсказаниями, однако сам глубоко в них верил, особенно в сны.
После обеда крестьянам сказали, что сегодня граф к ним не выйдет, так как сейчас он лег отдыхать, а потом отправится верхом на прогулку. Но на следующее утро крестьяне вновь пришли. Их было трое — два старика и один молодой парень, сероглазый, с порывистыми движениями.
На этот раз граф, вздыхая, появился на балконе. Крестьяне — все трое — сняли вылинявшие на солнце картузы, поклонились. Затем молодой парень надел картуз, а двое стариков так и остались с обнаженными головами. Ветерок игриво пошевеливал их седые волосы.
Граф лениво присел на широкие поручни балкона, небрежным движением взял в рот кончик сигары.
— Что скажете? — спросил тем жестяным, как лязг дырявого ведра, тоном, каким всегда разговаривал с «мужиками».— Неужели не могли с управляющим поговорить?
— Невмоготу нам больше, ваша милость, — сказал, поклонившись, высокий сутулый дед, который мял в руках старый картуз с красным околышем (должно быть, еще с турецкой войны сберег его старик).— Невмоготу, ваша милость... Соломой зимою топить не будешь — хоть бы скотине соломки хватило, а кизяк, простите на этом слове, не столько горит, сколько чадит и воняет. Невмоготу нам, ваша милость, без хвороста. А в лес пойдешь — лесничий ваш ловит, бьет. Прохора Сулиму поймал, всю рожу, простите на этом слове, в кровь ему избил...
Речь шла о том, чтобы граф сократил арендную плату за пользование землей и разрешил собирать в лесу хворост, который все равно пропадает.
Но старик, видимо, сказал не то, что нужно, и в разговор вмешался сероглазый парень:
— Пан граф, тут речь не о хворосте. Не дадите разрешения — люди так или иначе красть будут, не. замерзать же...
Граф вынул сигару изо рта, впервые посмотрел с любопытством на парня... буркнул:
— Вот как! Воровать будут?
— Не об этом речь, пан граф, — продолжал парень. — От арендной платы стонет народ. Так получается, что, сколько бы ни свез дядько снопов к себе на ток, весь урожай отдает вам. Не поверите, пан граф, но есть такие дома, в которых на всю зиму остается три пуда ржи. Это все, что мужик зарабатывает за целое лето на ваших полях...
Молодой граф с видом крайнего удивления вытаращил желтые ястребиные глаза.
— Я никак не пойму, почему вы все это мне говорите. Вы сами во всем виноваты. Разве я не знаю, как плохо, бесхозяйственно вы обрабатываете мою землю? Вы не хотите пользоваться последними новинками агрономической науки. Нет агронома? Наймите, выпишите из города. Наконец, все нужные данные можно найти в агрономическом календаре! Разве мне не ведомо, что вы мелко пашете, что вы мало удобрений вывозите на поля? Повторяю: арендная плата здесь ни при чем. Научитесь сперва удобрять землю. Вот тогда, когда земля будет давать хороший урожай, у вас останется на зиму не три пуда, а тридцать пудов. Это, как видите, разница немалая...
После такой длинной речи молодой граф глубоко затянулся душистым дымом сигары, полагая, что вопрос исчерпан. Но парень не сдавался:
— Это, пан граф, разговоры, а на деле выходит совсем другое. Как может крестьянин обрабатывать землю, когда у него плуга нет, а лошадь такая, что ветер ее с ног валит? У мужика ведь нет таких жеребцов, как у вас, пан граф. Вы нам про агронома говорите, а у нас в селе
Граф мгновенно вспыхнул. Этот парень слишком много себе позволяет. И откуда только этот мудрец взялся?
— Ты что, учить меня сюда пришел? — крикнул граф. — Тебе «Отче наш» не нравится?
Старики испуганно заморгали, попятились. Но парень продолжал дерзко смотреть графу в глаза.
— Не кричите, перед вами не стадо.
— Что ты сказал, хам? С пастухом меня сравниваешь? Вон со двора! Петрович!
Но вместо Петровича подскочил графский гайдук Сашка.
— Спустить собак! — завопил взбешенный граф. — Гнать хамов со двора! Кто посмел их сюда впустить?
Двое пожилых посланцев уже успели добежать до ворот, когда завыли, залаяли спущенные с цепей собаки. Их злобную атаку принял на себя парень, который отступал последним...
Лукия увидела эту сцену в окно, когда четверо вспененных, охрипших от злобы цепных псов волчьими прыжками уже настигали парня. Девочка видела, как парень быстро нагнулся и схватил подвернувшийся под ноги прутик. Но прутик был слишком тонкий, чтобы им можно было обороняться от лютых, известных на всю округу графских собак.
Лукия с ужасом смотрела на огромного серого пса, который первым подскочил к парню. За ним мчалась вся свора, а позади бежал Сашка, дико улюлюкая. Хрипло натравливал собак стоявший на балконе молодой граф.
Серый пес, прыгнувший с разгона парню на грудь, наверное, свалил бы его, если бы парень, попятившись, не уперся спиной в ограду, до которой успел добежать... За воротами что-то кричали напуганные крестьяне, а парень молча сражался с собачьей сворой. Ни один звук не сорвался с его губ. Он сбросил серого пса на землю, но настигли другие, обступили парня полукольцом, впиваясь зубами в худые сапоги, хватая юношу за ноги, которыми он ловко отбивался. Еще два раза прыгнул серый пес парню на грудь, но каждый раз юноша сбрасывал его на землю...
Лукия видела, что бедняга долго не продержится. Она вскрикнула и кинулась во двор. Она помнит, как неслась по широкому двору, как безумно что-то кричала и на бегу хватала попадавшиеся камни. Помнит побледневшее лицо парня, его окровавленные руки и большие серые глаза, мельком взглянувшие на нее...
Лукия и Сашка добежали до ограды почти одновременно. Гайдук, видя, что рассвирепевшие псы сейчас одолеют парня и разорвут его на части, крикнул на собак. Он схватил за ошейник серого пса и оттащил его от парня... Лукия услышала у себя за спиной чье-то тяжелое дыхание. Оглянулась и увидела молодого графа, который быстро подходил к ограде, торопливо порылся в портмоне и молча ткнул в окровавленные пальцы парня трехрублевку. Парень так же молча посмотрел на деньги и швырнул их на землю. Ветер подхватил зеленую, в пятнах свежей крови бумажку и погнал ее по двору.
Парень еще раз оглянулся на Лукию и исчез за воротами.
ТАЙГА
Явдоха проснулась от удара кедровой шишки, которая просто свалилась ей на голову. Женщина увидела высоко над собою на ветке серую белку. Зверек вылущивал орехи, забавно держа в передних лапках шишку и часто останавливаясь, чтобы бусинками глаз поглядеть на Явдоху.
Поделиться книгой: