Помоги проекту - поделись книгой:
– Да ладно, не переживай, с кем не бывает. Алевтина Антоновна нам уже все рассказала.
– Но это не про меня, какое-то дурацкое недоразумение! – всплеснула я руками.
Роберт с Ульяной одновременно хихикнули (что, наверное, должно было подбодрить меня) и продолжали спускаться.
Пройдя следующий пролет, я натолкнулась на Германа, еще одного из соседей. Немолодой мужчина с желтоватым цветом лица… Герман вечно был всем недоволен, за все эти годы я ни разу так и не видела его в хорошем настроении. Он возмущался своими соседями, ругался возле почтовых ящиков в голос, тряся квитанциями: «Совсем охренели, как опять плату за отопление подняли!», воевал во дворе с теми, кто, по его мнению, неправильно парковал свой автомобиль… До этого момента Герман меня просто не замечал, я уже давно привыкла здороваться с ним, не получая ответа. Но сегодня Герман решил обрушить весь свой гнев именно на меня:
– Айн момент, фрау Савельева! Из-за вас, дамочка, сегодня весь подъезд испохабили. И так войти невозможно, все загадили, а тут еще эти надписи…
– Фройляйн, – вырвалось у меня. – Не фрау, а фройляйн… пока что.
Кажется, от моих слов Герман пожелтел еще сильнее. Секунду молчал, потом принялся орать матом на тему того, чем, по его мнению, фрау отличаются от фройляйн. Я закрыла уши руками и побежала наверх… А в прихожей столкнулась нос к носу с Тугиной.
– Что, Герман уже успел с тобой схлестнуться? – спросила Алевтина, с живым интересом прислушиваясь к тем воплям, что доносились из подъезда. – Ой, а как он тут час назад разорялся, у нас под дверью… О, вроде затих. Ушел, наверное.
– Антонина Антоновна, зачем вы сказали соседям, что я недобросовестная должница? У меня же нет никаких долгов, это недоразумение… – простонала я.
Я скинула пальто и, быстро переобувшись в кроссовки, вытащила из ящика под мойкой ведро с тряпкой, отыскала какой-то растворитель и достала все имеющиеся в доме чистящие средства. Нашла и резиновые перчатки.
– А что мне было делать? – возмутилась Тугина. – Брать вину на себя? Нет уж, ты эту кашу заварила, ты и отвечай перед людьми.
– Не я эту кашу заварила, а мой сводный братец, Руслан! – в отчаянии закричала я.
– Твой! – торжественно произнесла Тугина и даже подняла палец вверх. – Вот именно, твой! Значит, ты и должна отвечать.
Я схватила ведро и выскочила на лестничную площадку, принявшись лихорадочно оттирать ту надпись, что красовалась рядом с нашей входной дверью. Я все терла и терла. Старалась долго, даже взмокла вся, но до конца уничтожить надпись так и не получилось – все равно остался смутный, бледный контур, который при желании можно было прочитать. «А зачем я здесь тру, начала бы с первого этажа, там же все ходят!» – запоздало подумала я и побежала вниз. Затем, потратив еще полчаса на очередную надпись, поднялась этажом выше.
Сколько я потратила на все это времени, не знаю. Опомнилась я лишь, когда последние силы меня покинули. Я села на ступеньку и вытерла тыльной стороной руки мокрый лоб.
Мной владела уже не просто злость – и на Руслана, и на коллекторов, – а какая-то неукротимая, мрачная ярость. Да, я сама виновата, что допустила подобный поворот событий… Могла бы раньше сбегать в тот самый злосчастный банк и написать заявление, что я не имею никакого отношения к долгам своего братца. Я и сейчас могла не самолично оттирать эти «граффити», а пойти в полицию с заявлением, что кто-то испортил стены в нашем подъезде. Могла бы пойти в ЖЭК или ДЕЗ, или куда там, с заявлением о порче общественного имущества неизвестными вандалами. Может, прислали бы кого закрасить это «творчество»…
Оказывается, вариантов, как решить проблему, имелась масса. А я выбрала самый неудачный, самый непродуктивный способ. И лично взялась отмывать подъезд. И вообще, если честно… мне ведь плевать: и на соседей, и на Тугину, в частности; и на коллекторов, и на раздолбая-братца. Мне не плевать только… на Веру Петровну. Ну почему, почему я молчала все эти годы, так и не высказала ей ничего?.. Помнится, в прошлый раз, когда я виделась с ней, донести свою мысль до сознания этой женщины мне так и не удалось: я выглядела беззубой, и отстоять свое мнение не получилось.
Я бросила тряпку в ведро и поднялась наверх, к себе. Быстро переодевшись, спустилась во двор и, молча прошмыгнув мимо очередных соседей, устремилась к школе.
– …Вы к кому? – спросил школьный охранник, сидевший за конторкой на входе. – А, помню-помню! Вы дочь Веры Петровны. Паспорт не нужен… Проходите. Сейчас собрание в учительской, это третий этаж, в конце коридора, подождите там. Посидите пока.
Я кивнула и молча прошла мимо.
В школе царила тишина. Шел шестой час, занятия давно закончились. Я поднялась на нужный этаж и по широкому коридору направилась в самый конец… Деревянные половицы поскрипывали у меня под ногами, теперь эти звуки я отчетливо слышала. За окнами на город медленно опускались сиреневые сумерки. Впрочем, было еще достаточно светло.
Я остановилась у приоткрытой двери, на которой висела табличка «Учительская» и прислушалась. Говорила Вера Петровна:
– …да, мы, учителя, зависим от результатов труда друг друга гораздо меньше, чем коллектив на каком-нибудь предприятии, выпускающем определенный продукт. Но, коллеги, если учитель русского языка плохо работает, это отражается на качестве уроков учителя истории. Если классный руководитель не уделяет должного внимания дисциплине в своем классе, то эти недоработки влияют на всех учителей!
– Вера Петровна, давайте по существу, мы все эти прописные истины знаем, – скучным голосом произнес какой-то мужчина. – Уж извините…
– А почему на меня навалили три класса, а на Федорцову – ни одного? Да, сейчас простуда всех косит, любой из нас может заболеть, и любой из нас должен подменять своих товарищей, но почему одни преподаватели перегружены сверх меры, а другие – и в ус не дуют? – вступила какая-то женщина.
– Минутку, мы не о том! Мы должны сейчас решить, участвовать или нет в конкурсе «Учитель года»? – голос Веры Петровны пресек все попытки спорить с ней. – От этого зависит престиж школы, это нам всем надо в первую очередь…
– С такими нагрузками? Да ни за что!
В кабинете поднялся шум, теперь громко говорили все учителя.
– Да кто там за дверью стоит, все время сюда заглядывает? – снова раздался голос Веры Петровны. Ровный и четкий, он заглушил все прочие звуки.
Я зашла в учительскую и закрыла за собой дверь.
В большой комнате за столами сидели в основном женщины самого разного возраста, но были и мужчины.
В лице Веры Петровны, стоявшей у центрального окна, ничего не изменилось, но все же… она как будто побледнела, увидев меня.
Невысокая, изящная, в этот раз в черной водолазке и узкой черной юбке, с ниткой жемчуга на шее – моя мачеха выглядела по-прежнему изящно и безупречно.
– Лида? Что ты тут делаешь? Подожди меня в коридоре, я скоро освобожусь, – сказала Вера Петровна.
– Я дочь этой женщины. Вернее, ее падчерица, – негромко произнесла я, обращаясь ко всем присутствующим. Учителя, до этого момента довольно равнодушно отнесшиеся к моему появлению, вдруг удивились: принялись переглядываться, заскрипели стулья, кто-то стал шептаться.
– Лида, все потом, – мягко, но настойчиво произнесла моя мачеха. – Иди пока.
– Я так понимаю, у вас проблемы в коллективе? Проблемы взаимодействия между завучем и учителями? Знакомая история… словно из моего детства, когда мы все жили вместе – Вера Петровна, мой отец, ее сын и я. Все – в нашей, в
– Лида… – протестующе подняла руку мачеха.
– Мне кажется, моральный облик завуча тесно связан с результатами работы всего коллектива, – словно не слыша ее, напористо продолжила я. – Господа, вы в курсе, что Вера Петровна лишила меня квартиры?
– Лида! – голос у Веры Петровны теперь напоминал удар хлыста. – Да выведите ее кто-нибудь, она нам срывает собрание!
Теперь в кабинете галдели все.
– А разве моральный облик учителя, завуча, того, кто ответственен за воспитание молодежи, не имеет первостепенное значение? Вера Петровна, вы помните, как поступили со мной много лет назад? Мой отец написал завещание на меня, но нет, вы оспорили завещание после смерти отца, вы заставили меня разменять мою, доставшуюся мне от родителей квартиру… И вот я уже тринадцать лет живу в комнате, что в коммуналке, с чокнутой соседкой, в старом доме без лифта.
– Где телефон? Да вызовите же охрану… – разнесся над всеми прочими голосами стальной крик моей мачехи.
– Я слышала, что учителей за аморальное поведение увольняют из школ… А разве произошедшее не аморалка? Как можно было так нагло обобрать свою падчерицу? – упрямо вещала я, обращаясь сразу ко всем присутствующим.
– Где телефон?!
– Я не знаю, где телефон и что за паника. Давайте послушаем эту девушку, может, она дело говорит, – с усмешкой произнесла одна из учительниц.
– Яков Семенович, выведите ее! – бушевала мачеха.
– С какой стати? Я учитель физики, а не жандарм! – раздраженно отозвался один из мужчин.
Я тем временем продолжала:
– Но мало того, что Вера Петровна лишила когда-то меня, девятнадцатилетнюю девчонку, родительской квартиры… Сейчас ее сын дал мои данные своим кредиторам! По его милости мне названивают коллекторы, которые недавно расписали все стены в моем подъезде! Хотя я к его долгам не имею никакого отношения. Ваш сын, Вера Петровна, – ваша педагогическая ошибка!
– Нет, это невозможно… И вы слушаете эту сумасшедшую?!
– В прошлый раз вы мне сказали, Вера Петровна, что имели право на часть моей квартиры, что вы заслужили ее… Что мой отец поступил подло, не вписав вас в завещание… Но вы ведь с самого начала знали, что отец собирается оставить квартиру мне. Мне, своей единственной дочери! Он озвучивал свое решение неоднократно! Не хотели оставаться с моим отцом на этих условиях, так надо было уходить сразу. Но нет, вы остались и тем самым согласились на его условия… А потом взяли, да и лишили меня всего… Вы обидели сироту, Вера Петровна, а это большой грех. И то, что сейчас у вашего сына возникли проблемы – это вам бумеранг. Высшие силы вас наказывают, вы понимаете это?
– Да она же мне угрожает, будьте свидетелями!
– Бог вас накажет! – закричала я. – В прошлый раз, когда я сюда приходила, вы сказали мне, что положили много сил на нашу семью… Каких сил, Вера Петровна? Можно подумать, надорвались! Ведь не за младенцами же ухаживали! И вообще, это я, я занималась дома хозяйством, я, придя из школы готовила и убирала… Хотели бы материального достатка – искали бы себе олигарха, зачем вам понадобился тогда мой отец – преподаватель электротехники в колледже? А если бы вы умерли раньше моего отца, знаете, что было бы? Я уверена, что папа позаботился бы о вашем Руслане, не выкинул бы его на улицу в девятнадцать лет, не заставил бы его разменивать квартиру, которая принадлежала вам… Вы чудовище, а вас к детям пустили преподавать, еще и главной поставили над другими учителями…
Не знаю, как у меня это вышло, но надо признать – на некоторое время я сумела овладеть вниманием всей аудитории. Возможно, моя профессия, имеющая отношение и к ораторскому делу, помогла мне… Хоть сколько-то, но я сумела высказать наболевшее.
Вера Петровна бросилась ко мне вся побелевшая, с перекошенным ртом, неузнаваемая – она попыталась вытолкать меня в коридор, за дверь. Но я стояла твердо, сопротивлялась. Впрочем, через несколько секунд мачеха сумела сбить меня с ног, и я упала. Упала, рыдая, на пол. Оказывается, слезы уже текли по моему лицу, я этого просто не замечала.
Люди в учительской очнулись и бросились нас разнимать. Кто-то помог мне подняться, кто-то удерживал Веру Петровну… Меня усадили в кресло, подали стакан воды.
Я пила и плакала. Все это было так странно… Будто я актриса, вышедшая на сцену и сыгравшая роль. Я играла на разрыв аорты, выплеснула все свои силы, но при этом душа моя была холодна и спокойна. Лед и огонь. Я все годы перед тем плавилась точно в пламени, а сейчас словно рухнула коленями на лед. Месть – это блюдо, которое подают холодным, вдруг вспомнила я. Но разве я мстила, разве то, что я сейчас сделала, можно было назвать местью? Скорее уж возмездием. Смысл этого слова немного другой.
И вообще, дело не в мести. Я
Но почему же я плакала? Наверное, плакала сейчас не я, а та прежняя, юная Лида, которую в девятнадцать лет грубо вытолкали во взрослую жизнь. Хотя, если подумать, ничего особенно страшного со мной не произошло. Тысячи людей проходят через подобные испытания (и даже более неприятные!), случается всякое. Жизнь вообще тяжелая штука, и она никому не обещала безмятежного счастья.
«Спасибо, жизнь, что не дала мне слишком сурового испытания. Спасибо за то, что я не стала бомжом. Я работала и училась, достигла многого, не натворив при этом непоправимого. Я жива и здорова, симпатична, успешна, влюблена и любима», – повторила я мысленно свою излюбленную мантру. Да, иногда мне казалось, что ничего этого у меня нет, лишь один песок в руках, неудержимо просачивающийся сквозь пальцы, но к чему этот пессимизм?
Эти мысли настолько овладели мной, что я весьма смутно запомнила то, что происходило потом. Кажется, меня вывели из школы, взяв чуть ли не под руки. Какая-то женщина очень по-доброму утешала меня. Мужчина, ее коллега, советовал подать на Веру Петровну в суд. Еще две учительницы стояли в стороне и негромко, но горячо обсуждали мою историю:
– …я даже не представляла, что наша Вера способна на такое. Так поступить с сиротой, это ужасно!
– Ханжа, я всегда знала, что она ханжа. И при этом упустила собственного сына! Милая, вас проводить? – этот вопрос задали уже мне.
– Нет-нет, спасибо, я в порядке. – Я вытерла остатки слез, улыбнулась и покинула это место.
Но домой не пошла, а отправилась прямо к Артему.
Был уже вечер, когда я позвонила по домофону в квартиру Артема – к счастью, мой жених оказался дома.
– Лида, ты? А почему не сообщила заранее о том, что придешь? Ой, прости, заходи, конечно…
Я поднялась на нужный этаж и переступила порог жилища, в котором мне в скором времени предстояло поселиться в качестве жены.
– Привет, детка! – Он обнял меня, поцеловал в висок. – Такой сюрприз! Все в порядке?
– Ну как сказать… Все относительно… А так, в общем-то, да, – пробормотала я. – Чаю нальешь? Я чего-то продрогла.
– Конечно, конечно…
Я села на диван в гостиной, пока Артем умчался на кухню заваривать чай, и огляделась, обозрев помещение. Это была квартира современного молодого мужчины: здесь стояло множество техники, включая музыкальные колонки; за стеклами книжного шкафа пестрели корешки книг: судя по названиям и некоторым открывающимся взору обложкам, фэнтези и фантастика. Чисто, уютно. Артем как-то обмолвился, что раз в неделю к нему приходят из фирмы по уборке квартир.
Я попыталась представить себя здесь хозяйкой. Вообразить, что это мой дом. Интересно, где будут стоять мои вещи, куда я повешу платья, на каких полках я расставлю свою коллекцию стеклянных ангелов и, главное, где я буду сидеть за компьютером?
Хотя нет, главное – это другое. Как мне жить в одном пространстве с Артемом – чужим, по сути, мужчиной?
«Ну почему же чужим, он мне почти родной, мне с ним всю жизнь рядом быть, я надеюсь…» – тут же возразила я самой себе.
Через пять минут вернулся Артем, катя перед собой столик на колесиках.
– Вот… поухаживаю за тобой. Угощайся: чай, пирожки. Купил в хорошей кулинарии, проверенные! Я сам полчаса назад вернулся с работы, еще не ужинал. Если бы знал, что ты хочешь со мной встретиться, предложил бы тебе отправиться в какой-нибудь ресторан, – приветливо произнес Артем. – Или, может быть, еще не поздно, сходим куда-нибудь?
– Нет-нет… Я разлюбила рестораны и все эти кафе, – покачала я головой.
– Разлюбила?! – с изумлением спросил он.
– Ага. Я их все наизусть знаю, скучно. Эти осточертевшие суши, эти дорогущие стейки, эти примитивные салаты «Цезарь»…
– Лида, в Москве такое разнообразие кухонь мира, ты что!
– Да ну. Фуд-корты – тошнилово, кофейни – разводилово, в восточной кухне ненавижу деревянные тарелки, это негигиенично. И как надоели все эти бургерные, от дешевых до дорогих, с их жирными котлетами в булках!
– Ты здорова ли? Обычно при болезни пропадает аппетит. – Артем потрогал мой лоб. – А, хотя погоди. Очень похоже на начинающуюся депрессию, она часто в начале весны наступает. Когда все немило, все надоело и ничего не хочется…
Я отпила чай из кружки и вдруг вспомнила Лешика. Забавно было бы с ним встретиться и сходить куда-нибудь вместе. О чем мы стали бы с ним говорить?
«Зачем я о нем все время думаю? Вот уж кто действительно мне чужой! Или мое подсознание пытается мне что-то сказать, донести до меня какую-то важную информацию…»
– Я тебе чуть не изменила недавно, – неожиданно призналась я.
Артем поперхнулся, закашлялся и чуть не уронил чашку себе на колени. Лишь откашлявшись наконец, спросил осторожно, сиплым голосом:
– Надеюсь, ты шутишь, детка?
– Нет. Чистая правда.
– И кто он?
– Какая разница. Но… Я подумала. Что, если нам с тобой расстаться?
– Нам? Расстаться?!
Честное слово, я шла сюда вовсе не за этим, я не собиралась рвать отношения со своим женихом и вываливать ему на голову все эти свои тайные мысли и сомнения…
А зачем тогда я сюда шла? Отдохнуть душой после скандала с мачехой, найти поддержку у этого мужчины? Или подловить Артема с другой женщиной? Все же наша последняя с ним встреча заронила в мое сердце сомнения: а не изменяет ли мне этот человек…
Все не то, не так.
Я хотела понять саму себя. Что я чувствую, глядя на Артема. Точно так же, с теми же намерениями я отправилась сегодня к Вере Петровне – просто посмотреть на нее. И высказать ей наболевшее, все, что копила долгие годы: гнев, негодование, презрение. А вышел настоящий бунт Золушки!
Что же я чувствую к Артему?
– Я в тебе не уверена. Ну и в себе, само собой… – пробормотала я.
Поделиться книгой: