Из смерти в жизнь… Советские солдаты России

Рассказывает Герой России подполковник Александр Павлович Думчиков:

— План был такой: три группы по четыре человека перед рассветом входят в Университет. За нами идут мотострелки, и мы вместе с ними держим оборону до похода основных сил.

Мы четверо вошли в здание университета со стороны кинотеатра первыми. «Духи» как раз приходили в себя после артподготовки. Я сразу ушёл в правое крыло. Мы тут же рванули на второй этаж — надо было уничтожить тех «духов», которые из окон вели огонь по штурмовым группам мотострелков. И почти сразу по рации передают команду — отходить! А сделать это было очень непросто… Приказываю младшему сержанту Фадейкину отходить к своим. Он с рядовыми Кордоном и Шевчуком сумели выйти из здания, ведь было ещё темно. И тут вижу у окон снайпера и пулемётчика. Выстрелил из автомата в снайпера, из подствольника — в сторону пулемётчика. Больше они не стреляли…

Рассказывает Герой России полковник Александр Игоревич Пегишев:

— В это время (было половина пятого утра) я со своей группой броском перешёл площадь перед университетом. Тут же появились потери: упал и остался лежать на дороге один боец… Второго ранили, когда мы сосредотачивались у стены.

Как только стрельба утихла, мы внезапно для боевиков влетели на первый этаж через главный вход! Сопротивление чеченов было отчаянным и яростным! Стреляли по нам метров с тридцати! Хотя в первый момент они вроде дрогнули и стали отходить вверх по лестнице. Мы — за ними на второй этаж! Но они очухались и стали теснить нас обратно. Рвутся гранаты, грохот очередей… Всё заволокло пылью и дымом, в двух метрах ничего не видно. А тут ещё по школе за университетом ударили миномёты. И боевики из этой школы бросились в университет… Оказалось, что они были соединены подземными ходами. «Духи» лезли из всех щелей, их было в разы больше, чем нас.

Вдруг команда: «Срочно отходить! Сейчас по зданию начнут долбить артиллерия и авиация!». Я не поверил, попросил повторить. Подтвердили. Я снова не поверил (а вдруг это «духи» балуют, как до этого не раз бывало). Говорю связисту: «Назови первую и последнюю букву своей фамилии». Ответил правильно. Даю своим команду отходить, сам остался прикрывать отход.

Боевики били по отходящим и из окон самого университета, и из развалин соседнего дома. Нашим при отходе надо было пройти не более ста метров. Каким огромным на войне это расстояние может казаться!..

Я стал бить из автомата по окнам, чтобы хоть как-то затруднить «духам» возможность прицельно стрелять. В горячке не сразу почувствовал, что получил одну пулю в колено, другую — в бедро. Почти сразу пришло страшное осознание: ранен, бойцы уже далеко, я остался один… Свои-то пока добегут, пока разберутся, пока попробуют что-то предпринять. А «духи» — вот они, рядом. Двигаться быстро не могу, боль в ноге дикая. В любой момент могут обнаружить: или просто сразу убьют, или будут пытаться взять в плен… И тут же для себя решил: живым не сдамся. Пока есть патроны, буду стрелять… А там — как Бог даст.

Боевики стрелять перестали, значит, наши благополучно добрались до своих. По мне тоже пока не стреляли. Ведь вокруг меня обломки бетона, кирпич битый, не сразу меня заметишь. Но долго оставаться я здесь не мог, надо было что-то решать. И тут я вспомнил своего преподавателя из военного училища. Он прошёл Афган и часто нам повторял: «Самое страшное — это бездействие. Не знаешь, что делать, — зарывайся!».

Смотрю: рядом лунка от разрыва миномётной мины. Залез туда и стал зарываться. У меня был только кусок штык-ножа и маленький огрызок от магазина, которыми и копал мёрзлую землю. Руки — разбиты в хлам… Вгрызся вроде, чуть-чуть очухался. Но тут начался обещанный командованием массированный артиллерийский и бомбовый удар! Кто был под таким огнём, тот меня поймёт… Всё свистит, орёт, гул стоит такой, что не слышишь вздоха своего. Жду, когда обстрел прекратится. А продолжался он больше часа…

Как и следовало ожидать, меня заметили «духи». Поняли, что ранен, и решили взять живым. Но ничего у них не вышло: двоих я убил, одного ранил.

Рассказывает Герой России подполковник Александр Павлович Думчиков:

— Когда наши откатились, я кое-как спустился со второго этажа на первый, забрался в какую-то подсобку. Через некоторое время стало понятно, что кругом «духи». Слышу призыв к молитве, и под «аллах акбар» они полезли из всех щелей! Дальше сидеть не было никакого смысла. Выстрелил в гранатомётчика и вывалился из окна на площадь… До своих было всего метров сто. Но били с трёх сторон, улицу было никак не перебежать.

Удар по ноге. Понимаю: так, попали в меня, ранили… Но движение продолжаю, потому что всё равно надо в какое-то укрытие забираться. Добежал до угла, упал, отстреливаюсь… И в это время получаю ранение в правую руку. По мне стреляют, а я сам стрелять уже не могу! Тут в лопатку удар, меня аж откинуло — получил ещё и ранение в спину.

Нашёл лист железа, на себя его натягиваю, под листом вероятность попадания в меня меньше. Пусть думают, что я убит. И тут стрельба прекратилась… Начинаю думать, что делать дальше… Горлом кровь идёт. Может, пробито лёгкое?.. Прислушался — хрипа вроде нет. Уже легче! Смотрю дальше — на ноге явный перелом, на правом локте шматок мяса висит. (Тут прежде всего надо промедол вколоть и перевязать раны. Но когда я раскладывал промедол по карманам, то делал это правой рукой. Соответственно, правой рукой его и надо доставать. Это сейчас я могу посоветовать раскладывать промедол так, чтобы он был доступен и для одной руки, и для другой.)

Правой рукой двинуть вообще не могу, а левой дотянуться тяжело. Всё-таки как-то срезал бронежилет, дотянулся левой до кармана, достал промедол, сразу достал гранаты. Никакое другое оружие одной рукой я использовать не мог: ни из автомата стрелять, ни из подствольника, ни тем более — отбиваться ножом. Кое-как перетянул колено, бедро. В это время слышу — свистит кто-то.

Рассказывает Герой России полковник Александр Игоревич Пегишев:

— Вижу — ещё один наш вываливается из полуподвального помещения спортзала метрах в тридцати от меня. Упал, не шевелится. По нему — кинжальный огонь трассирующими. Асфальт вокруг горит!.. Свистнул, кричу: «Если меня слышишь — пошевели рукой». Шевелит, значит живой. Кричу ему: «Притворись убитым, замри!..». Вроде замер. И «духи», похоже, решили, что добили его, стрелять туда перестали. Зато с новой силой ударили по мне…

Стемнело. Заковылял в сторону раненого. Схватил, за что получилось, и рванул обратно. Запнулся за что-то, упал. И в этот момент прямо над головой прошла очередь… Броском до ямы. Упали на дно — вроде здесь пули не достают. Перевязал раненого нормально, кровь у него уже не так течёт. Уже лучше…

Стали задавать друг другу вопросы. Оказался лейтенантом Думчиковым Александром Павловичем, командиром взвода из роты Тараскина.

Мы всё-таки ждали, что будет повторная атака и наши за нами придут. Самим вдвоём выйти нереально: у Сани кость на ноге перебита, правая рука прострелена и двойное ранение в спину. У меня — сквозное ранение бедра левой ноги. Лежим в общей луже крови, где чья — непонятно. Поделились промедолом, вкололи. Посчитали: на двоих шестнадцать сигарет и восемь спичек. Но хоть было чем стрелять: пятнадцать магазинов у меня, в россыпуху патроны, были гранаты к подствольнику. И шесть гранат Ф-1…

Тут вроде со стороны дома хруст стекла послышался! Взял пару магазинов и пополз к углу. Уже слышу голоса — значит, точно «духи» подходят со стороны переулка! Выхожу из-за угла и говорю: «Здравствуйте!». И сразу положил их всех в упор. Но на помощь им бросилась ещё одна группа! Одна пуля пробивает мне воротник, проходит вдоль бронежилета и разбивает гранату Ф-1 в снаряжённом состоянии. Ещё одна попала в палец и выбила автомат — он улетел, как пропеллер. (За ним пришлось ползти, а потом штык-ножом отравнивать, чтобы хоть как-то затвор двигался.) Но вроде отбился и вернулся снова в яму к Думчикову.

Команды нашим на повторный штурм так и не было — ждали прекращения артобстрела, чтобы вернуться за нами. Они видели, что мы на площади остались одни. В какой-то момент даже попытались задымить всё вокруг, чтобы нас дымом закрыть. Но ветер дул в обратную сторону, поэтому перебежать в жиденьком дыму вариантов не было: и справа, и слева нас держали на прицеле. Завалить нас могли раз сто шестьдесят…

Потом мы снова ждали своих, потом опять отстреливались. Близко «духи» уже не подходили, видно, хватило им боя в переулке. Но патронов-то у нас совсем не осталось! Ведь когда есть чем стрелять, можно и на спусковой понажимать. А когда нечем, хоть караул кричи. Только по одной гранате на каждого осталось — мало ли что… Мы были уже ко всему готовы… В какой-то момент руки подняли, помахали нашим: мол, живы, здоровы! А они это поняли, что мы с ними попрощались…

С момента отхода из здания университета прошло больше двенадцати часов. Когда шли в атаку, бежать налегке было хорошо: в летнем камуфляже, в бронежилете, в разгрузке. А тут температура минусовая… Лежать дальше не было смысла, и было принято единственное правильное решение — всё-таки пытаться выходить самим.

Но как идти, если я даже встать уже не могу, кровь ведь подтекала постоянно! А у Сашки вариантов идти вообще не было — пробиты рука, нога и спина. Он сознание терял постоянно, засыпать пытался. Как могли, друг друга подбадривали. Стали друг другу дурацкие вопросы задавать: что ты не успел в этой жизни? Он: «Знаешь, девчонка в Рязани осталась. Если не приеду, скажет — вот урод, бросил! А ты?». — «У меня жена, две дочери, собака. Так что тут всё нормально. А, вспомнил!.. На «шестёрке» своей поездить не успел. Девять месяцев машину делал. Неужели на ней так и не покатаюсь?!.». Все спрашивают, а что человек в такой момент испытывает? Правильно говорят: кто в армии служил, тот в цирке не смеётся. Там половина юмористы, а другая половина — клоуны. Так что спасибо Сане, что и он не давал мне расслабляться, поддерживал. И я старался, как мог. Сжав зубы, дождались темноты…

Рассказывает Герой России подполковник Александр Павлович Думчиков:

— Мне Саша говорит: «Саня, как стемнеет, я тебя — на себя и тихо-спокойно уходим». Он попытался меня поднять. Но стало понятно, что нести меня практически невозможно: у меня нижняя конечность прострелена, верхняя конечность прострелена, ещё и тело прострелено. Как ни возьми, мне везде больно. Я: «Не, не, Саня!.. Не трожь меня. Идёшь туда сам».

Саша сказал: за мной придут. И ушёл… Но ловлю себя на мысли: я то включаюсь, то отключаюсь, нахожусь в прострации. Ждать дальше смысла не было, ведь окончательно выключиться я мог в любую минуту.

Когда я из окна падал, то часы на браслете — обыкновенные «командирские» — с руки слетели. А у меня примета такая была: пока они со мной, ничего плохого со мной не случится. Где они лежат, я знал, и пополз к месту, где часы лежат. Нахожу часы, там же автомат мой. Цепляю часы на руку — уфф! теперь должно быть всё в порядке. Начинаю автомат за собой тянуть — а он гремит невыносимо… Мне показалось, что слышно за километр! Ведь ночь, тишина… До «духов» всего метров десять-пятнадцать. Думаю: «Услышат, подумают — кто тут шарахается?». Бросил автомат и пополз дальше. Асфальт подо мной разломанный весь. Нахожу, за что зацепиться левой рукой с ножом, подтягиваюсь, нахожу — подтягиваюсь. Вот так и двигаюсь…

Не знаю, сколько полз. Вдруг слышу: у-у-у-у-у!.. Это на меня прёт танк! Еле-еле от него увернулся. А танкисты ещё и из пушки по «духам» несколько раз выстрелили. Но слышал я только первый выстрел — оказался на линии огня, сразу почти оглох и потерял сознание. Очнулся — танка не вижу… Ползу дальше, кричу: «Танкисты, я здесь, я свой. Сюда!». Но это мне кажется, что я кричу, — бормочу еле-еле, наверное. Вдруг слышу Тараскина Алексея Егоровича, командира роты: «Саня, ты?!.». Я: «Да!». Оказалось, что я всё-таки дополз до своих…

Рассказывает Герой России полковник Александр Игоревич Пегишев:

— Выходить ночью — на своих полусонных можно нарваться. Обидно было бы, если бы после всего пережитого свои застрелили, поэтому важно было выйти, когда караулы спят. Причём не только «духовские», но и наши. Самый сон — с четырёх до пяти утра. Минут пятнадцать перед броском я разминал колени, щипал, тыкал штык-ножичком, чтобы ноги задвигались.

До наших было недалеко. Броском выскочил на нашу территорию! Там пехота спит. Перекрестился, разбудил бойцов прикладом. Говорю: «Парни, Сашка Думчиков на площади в ямке лежит, офицер. Не дайте туда «духам» подойти!». Ребята молодцы — обстреливали площадь как надо. Никому действительно подойти не дали.

Сам я пошёл к своим. Вижу: у подъезда горит костёр, вокруг него мои разведчики сидят. Оказывается, они нас уже похоронили. По рюмочке за нас выпили, помянули — типа, хорошие ребята были… Подхожу: «Где Тараскин?». — «А ты кто такой, чего тебе надо?». Автомат в толпу швырнул, кому-то в лоб попал. Лёха Тараскин прибежал. Я: «Там слева Думчиков. С нашей стороны три пехотинца и один пулемётчик не дают «духам» к нему подойти. Иди, вытаскивай Саню».

Тараскин забирает у пехоты последний танк, и они выезжают на треклятую площадь. Правда, Думчикова чуть этим танком не переехали… Но обошлось. Наши такую на площади войну устроили, что неба было мало и земли! И в ответ поднялся шквал огня! Но я финала этого «концерта» уже не слышал. Как зашёл в подъезд, так почти сразу и вырубился.

Очнулся. Вижу: подполковник Маслов, наш «док», ковыряет у меня в ноге плоскогубцами и ножичком — пулю и осколок вытаскивает. И делает это просто-напросто вживую. Дальше — простая «анестезия»: один его помощник на правой руке у меня сидит, другой — на левой. Стакан водки дали и продолжили операцию… обработанными в спирте шомполом, плоскогубцами, ножичком. Потом чуть помазали йодом — и всё нормально. От госпитализации я отказался.

Мы долго просидели в пятиэтажке, пока наше руководство решения принимало. Бегать я не мог, поэтому ещё почти три недели по вечерам приходилось за снайпера работать. Очень «урожайные» были деньки…

И вот в один из таких дней командир огнемётного взвода, я и старшина разведроты, Валера Чекалин, с двумя огнемётами вышли на площадь. Надо было убрать снайпера из двенадцатиэтажки: он там на одиннадцатом этаже сидел. Командир огнемётного взвода стреляет — промазал!.. Валера тянет на себя второй огнемёт, а я — на себя. Спрашиваю: «Ты из него стрелял хоть раз?». Он: «Вот и хочу стрельнуть!». Пули вовсю свистят, а тут два придурка стоят и друг у друга огнемёт отнимают. Я сориентировал его, и Валера «вложил» как надо — с этого одиннадцатого этажа даже диваны на улицу повылетели.

Довольные, мы возвращаемся обратно, на свою территорию. Я выхожу из-за угла здания и тут выстрел танка — я попадаю под струю огня!.. Делаю кульбит метров в шесть, кровища из ноздрей, из ушей хлыщет… Валера меня по щеке хлопает — убили?.. Убить не убили, но мясо у меня от костей отслоилось… Только после этого меня отправили в госпиталь. Надолго… А свои меня в погибшие уже второй раз записали, даже матери об этом сообщили. И к званию Героя России представили посмертно. Но я опять остался живой…

То, что мы с Думчиковым выжили, — это настоящее чудо! Я крещёный, но как-то до войны не придавал этому особого значения. Уже потом я узнал, что пока я спал перед атакой, Валера Чекалин мне в левый карман крестик освящённый положил и в правый крестик положил. И когда мы с Думчиковым из этого кромешного ада выползли, Валера мне говорит: «Обещай мне, что когда вернёмся, то на следующий день пойдём в церковь!».

Я считаю себя верующим, православным. Радуюсь тому, что участвую в строительстве храма в честь святого Пророка Илии, небесного покровителя десантников, в станице Александровская Ставропольского края. Только вера православная может объединить и спасти Россию!

Фотограф специального назначения

Скрытно сфотографировать стратегический объект — такую задачу много лет по всему земному шару выполнял человек, о котором мы хотим рассказать. В конце восьмидесятых годов прошлого века ему пришлось сменить фотоаппарат на автомат — на его родную землю пришла страшная беда. Самая первая кавказская война на территории бывшего Советского Союза была на удивление жестокой. Может быть, потому, что корни её уходят в века. Да и сейчас в этом кровопролитном конфликте наступило всего лишь неустойчивое перемирие. А после первой войны были ещё и две чеченские военные кампании.

Многое нашему герою пришлось пережить. Но был в его военной судьбе момент, когда он почти погиб не в переносном смысле слова, а в прямом. Под ураганным обстрелом «градов» его завалило землёй. И он предстал перед Судом Божьим…

Рассказывает российский солдат В.:

— В советские годы я более десяти лет работал фотографом на гражданских кораблях. Ходили в разные страны. Мы туда являлись, когда вот-вот должна была начаться заваруха. Подобным образом мне удалось снимать, Анголу, Йемен, Оман… В этих командировках мне часто помогала моя восточная внешность, ведь человек со славянским лицом бросался там в глаза и много сделать не смог бы.

Но все эти горячие точки — просто кошачий испуг по сравнению с недавними жестокими кавказскими войнами. Раньше я просто по-привычке, механически, крестился и молился, не вкладывая в это особого чувства и смысла. Но именно на Кавказе я увидел тех удивительных людей, которые могут побеждать только благодаря силе духа и вере в свою веру. И перед этой силой боевой дух боевиков — просто ничто. Например, на самой первой на территории бывшего СССР кавказской войне Хаттаб вместе с афганскими моджахедами и многие известные в будущем чеченские полевые командиры ничего не смогли добиться.

Мне памятна одна история. Мы попали под прицельный обстрел «градами» (корректировщик, видно, был хороший). Снаряды взрывались совсем рядом, буквально в десятке метров. Я нырнул в первую попавшуюся воронку. В разгрузке между магазинами торчал штык-нож, им я стал закапываться в землю. Земля тяжёлая, с камнями, а время от времени меня из воронки разрывами в воздух подбрасывает! Страх сумасшедший!

Закапываюсь, как крот, как червяк… И тут натыкаюсь штык-ножом на что-то твёрдое. Пробую вправо, влево — нож всё равно утыкается в камень, мне некуда уходить. И вдруг справа от камня нож провалился в пустоту! Быстренько стал пустоту эту разгребать, потом сам в неё кое-как залез, но тут один снаряд совсем близко взорвался — меня капитально засыпало.

Лежу под плитой, тьма кромешная. В этот момент я то ли сознание потерял, то ли ещё что-то произошло: я увидел ад. Передо мной — высокая остроконечная гора, громадная. Я вместе с какими-то незнакомыми мне людьми на четвереньках ползу вверх. Гора — чёрная, люди — серые.

На самой вершине горы кто-то стоит: белое одеяние, белый капюшон, белые волосы… Я видел под капюшоном нос, губы, бороду, волосы очень курчавые, всё это светилось. В левой поднятой руке этот кто-то держал очень красивые весы. В правой руке у него был или меч огненный блестящий, или что-то на него похожее. Я подумал, что это ангел Божий.

Все люди ползли по горе к этому ангелу. Человек на коленях доползал до вершины, поднимал голову, смотрел на весы. На весах взвешивалась вся его жизнь. Весы начинали качаться: на левую сторону весов падали грешные дела, на правую — дела добрые. Весы качались направо-налево, направо-налево, но в основном налево. Если весы перевешивали влево, то человек, который мгновенно превращался в какой-то серый комок, с верхушки горы катился вниз. И это было практически с каждым… И я видел, как некоторые люди вообще не доползали до ангела, а ещё до приближения к нему по своей воле превращались в комочки и катились вниз. Видимо, они знали, что на правую сторону весов ничего не упадёт.

Что интересно: своими глазами я чётко видел людей и впереди меня, и людей сзади меня. Но когда я попытался посмотреть на свои руки, то своё тело я не смог найти. И люди вокруг тоже поднимали ладони и тоже себя не видели!

Не знаю, где я был, но измерения веса, времени и длины там совершенно другие. Я ощущал лёгкость, я не чувствовал своего тела вообще. И время было совсем другое: один миг у этих весов — это вся твоя жизнь от утробы матери до Суда Божьего.

Вижу: мимо меня с криком катятся люди. Захотел посмотреть, куда же они катятся, и взглянул вниз. (Обычно, когда смотришь вдаль, то чем предмет дальше, тем менее отчётливо он виден. И есть предел, дальше которого ты вообще ничего не видишь. Но на той горе, где я был, чем дальше смотришь, тем чётче можешь увидеть!) И когда я посмотрел вдоль горы вниз, то я смог так глубоко глазами опуститься! Видна была чёрно-красная смола и что-то типа болота. И столько людей! Наверное, там собрались миллиарды и миллиарды людей за всё время существования планеты. Оттуда слышался такой тяжёлый стон… Поднимется из смолы голова — и снова пропадает. И чем ниже я опускался взглядом, тем больше осознавал, что нет конца этой бездне. И стало так страшно и от самой глубокой бездны, и от того, что всё это так чётко видишь и осознаёшь!

Доползти до ангела мне оставалось семь метров. (Эти семь метров всю войну меня постоянно преследовали.) Вижу: кто ни подползёт — весы налево, и очередное падение вниз, в бездну, во тьму. Передо мной была чисто русская бабушка с седыми волосами, маленькая-маленькая такая. Все люди ползли как-то неохотно. А вот бабушка передо мной не стонала, а тихо-тихо ползла и молилась. Она была впереди меня человек за десять. Я её заметил потому, что она была единственная, которая не рвала на себе волосы и не кляла себя. И когда она подползла к ангелу, весы закачались-закачались… И тут в первый раз я увидел, что весы перевесили в правую сторону!

Позади ангела образовалась арка. Она была такого же белого цвета, как сам ангел, меч, весы. И вдруг белый свет арки превратился в спектр радуги! Сквозь этот свет я увидел, как бабушка встала, ручки сложила на груди и вошла в арку. И в ту долю секунды, когда она встала и пошла, я почувствовал удивительный запах — лёгкий аромат блаженства. Он неуловимо напоминает запах роз.

Гора была чёрная и кроваво-красная. А вот там, куда зашла бабушка, всё было цветное: большие бабочки, большие цветы, деревья, водопады. Людей там было немного. И вот что интересно: одежды на людях не было, но они были укрыты какими-то красивыми цветами. Там, за аркой, была та же бесконечность…

Бабушка прошла, арка пропала, опять стало темно. Люди передо мной тоже это видели. Некоторые больше вперёд уже не шли, а складывали руки и, как комочки, летели вниз.

И тут я понял, что это Суд Господень. Когда я подползал к ангелу, вся моя жизнь от утробы матери до сегодняшнего дня посекундно прошла перед глазами. Я видел, как меня женщина-акушерка доставала из утробы матери. И, оказывается, в детском садике я украл у мальчика игрушку-утёнка. Я не помнил, что когда-то взял у дяди часы и не вернул, а выкинул в огород, чтобы не подумали, что это я их украл. Всё это проплыло перед моими глазами. Я понял, что у меня слишком много грешных дел. Ведь на левую сторону весов складывались даже плохие мысли. (Я никогда не знал, что когда я мыслю, то это кто-то слышит. Оказывается, Господь это знает. Грешные мысли при виде красивой девушки и тому подобное шли на левую сторону.)

А хороших дел, оказалось, было не так много. На правую сторону весов у меня очень мало дел собралось: как-то маме помог ведро воды донести, когда-то какую-то бабушку через дорогу перевёл, раненых нёс, солдат берёг…

Весы качались влево-вправо… И я понял, что я сейчас навечно уйду в бездну. (Мы привыкли, что всё должно кончиться. Например, ты можешь умереть, и жизнь земная заканчивается. А здесь нет конца, вечный ад!..) И когда я осознал, что навечно уйду в ад, мне стало очень страшно… И уже перед ангелом я сказал: «Господи, если ты дашь мне возможность родиться заново, то я буду делать только добрые дела!». И как только сказал, сразу почувствовал боль и понял, что я вернулся на землю, — увидел солнечный свет. Оказалось, что меня в этот момент откапывали. И услышал первые слова: «Живой!..».

Меня откопали полностью, привели в порядок. И как думаете, под какой камень я умудрился залезть? Оказывается, восемьдесят лет назад в этом месте была страшная резня. Тогда же была взорвана церковь. После этого враги выкопали большую яму, в которую свалили обломки стен церкви, а само место сравняли с землёй. И вот я и закопался под алтарный камень!

Солдаты выкопали этот камень. Я его сфотографировал. На камне было выбито изображение Иисуса Христа на кресте и надпись — «1612 год». Солдаты выкопали обломки стен и положили их на земле так, что обозначился периметр церкви. А алтарный камень поставили на место алтаря, именно в том месте, где меня откопали.

Именно после этого события я окончательно понял: чтобы спасти свою душу, надо спешить делать добро на этой земле.

Однажды мы спускались с горы тремя колоннами. Третью вёл я. Гора была с уклоном градусов тридцать, ровная, больше похожая на холм. Почти у самой вершины мы проходили мимо места, где дети играли в войну: сделали блиндажик, ямы с окопами вырыли. Я ещё удивился, как они всё грамотно сделали. На войне я привык выживать и поэтому при наступлении запоминал всё, что может быть полезно при отступлении. Запомнил я и этот блиндаж.

Когда спустились примерно на километр вниз, я заметил пашню. Парень я крестьянский, так что про себя похвалил тракториста: борозды были очень глубокие, земля жирная, как масло. Полоска пашни была метров пятьдесят шириной и километра два длиной.

Наша первая колонна уже спустилась к дороге, вторая идёт за ней, третья — выше. И тут мы заметили колонну машин: БМП, танки, «камазы». И почему-то мы были абсолютно уверены, что это наши!

Впереди колонны шла БМП-2. И тут она (совершенно неожиданно для нас!) из автоматической пушки в упор расстреляла нашу первую колонну!.. Я никогда раньше не видел, чтобы один снаряд мог прошить несколько человек и оторвать у них туловище. Причём самым жутким в этом зрелище оказалось то, что несколько мгновений ноги у человека продолжают идти, когда туловища уже нет… Тут же ударили трассеры, которые буквально разрубали наших напополам.

Танки профессионально развернулись: головной пошёл вперёд, а остальные налево-направо в обход. В середине остались «камазы», в которых в рост стояли автоматчики. Они стали долбать уже вторую нашу колонну. Колонна прилегла.

Пули вдруг стали сыпаться и на меня. Вокруг — шик-шик-шик… Крик командира: «Славик, уходи! Нас накрыли!». Я упал, пополз с автоматом. Земля вокруг буквально дышала. Я даже видел, как у меня между пальцами на руке в землю влетела пуля. В правом кармане у меня были патроны россыпью. Когда мне в ногу попала пуля, эти патроны разлетелись в разные стороны со звуком разбитого стекла, такая была плотность огня! Ад был сумасшедший! Крики, стон, пыль и разрывы!.. Рядом со мной кому-то голову оторвало. Я понял, что это уже точно «хана»…

К тому моменту я потерял очень много друзей и как-то подустал от жизни. Но дома оставил ребёнка четырёх с половиной лет (жена у меня погибла). Жил, по существу, только ради него. На груди у меня висела икона Божьей Матери «Умиление». Достал её левой рукой и шепчу: «Господи! Оставь меня в живых не ради меня, но ради ребёнка — сирота на Кубани остался!..».

И тут произошло чудо: надо мной образовался большой семиметровый круглый прозрачный колпак! И я увидел, что на семь метров вокруг меня земля не дышит от пуль! Когда я это понял, встал на четвереньки, потом на колени, потом во весь рост. Смотрю сверху на ребят вокруг, а пули их буквально рвут на части! Оборачиваюсь назад, чтобы посмотреть откуда стреляют. Никогда такого не видел — сплошная лавина огня идёт!

Всё происходило как будто в замедленной съёмке: я видел летящие трассера, пули. Видел, как по мне метров с шестисот стреляют из пушки БМП — больше десятка снарядов летят один за другим. И как только они долетели до колпака, эта строчка стала разделяться — влево-вправо, влево-вправо… Ещё кто-то в меня стреляет, а сноп огня доходит до семиметрового «колпака» и уходит влево! И я понял, что произошло нечто необъяснимое, непонятное: лавина огня меня убить не может…

Ребята, которые лежат около меня, стонут и прижимаются к земле. Кричу им: «Встали и пошли!..». Но они не могли даже голову поднять. Только один пулемётчик, пятнадцатилетний пацан, поднялся метрах в десяти от меня. Он видел, что я стою, а пули меня не цепляют. Мы с ним побежали.

Когда человек убегает, он старается бежать по ровной дороге. Кто заставил меня бежать к пашне, до сих пор не пойму? Когда я побежал к пашне, «колпак» стал сужаться. Всё меньше становится, меньше, меньше… А когда я добежал до самой пашни, чувствую — «колпак» пропал.

Бежать было очень тяжело: пашня глубокая, земля под ногами мягкая. Бегу и слышу сзади только одно дыхание: аха-аха, аха-аха, аха-аха!.. Оборачиваюсь — по моим следам, задыхаясь, бежит пулемётчик.

Пули, которые вбивались во вспаханную землю, поднимали пыль высотой чуть ли не на метр. И эти брызги разлетающейся земли превращали всё вокруг в какое-то адское облако.

И тут я увидел, что справа и слева меня обходят два танка! Почему-то я не боялся того, который был слева метрах в четырёхстах. А вот того, что шёл метрах в шестистах справа, я очень боялся. По ходу танка было видно, что там очень опытный экипаж. Танк летит, на ходу разворачивает пушку, на ходу стреляет. А ещё он такую пыль поднимал сзади, полный ужас!..

Первый снаряд взорвался метрах в ста пятидесяти от меня. Второй — уже в метрах восьмидесяти. И я понял, что третий будет мой. Достаю икону Божьей Матери «Умиление» и снова шепчу: «Господи, оставь меня живым! Ради сына прошу!..». И тут на полном ходу танк остановился, как будто резко дал по тормозам. Даже юзом пошёл. Ствол закачался, как маятник, туда-сюда и упал вниз… (Мне потом ребята говорили, что по рации они слышали переговоры танкистов: у танка заклинило ствол.)

Продолжаю бежать. Танк, который был слева, уже подходил ко мне. Пологая часть склона закончилась, и пошёл более крутой подъём.

И тут я вспомнил про блиндажик, который я приметил, когда мы спускались! Думаю: только бы мне до этой ямы добежать! Танк на саму гору точно не заберётся — склон слишком крутой.

Тут маленький холмик передо мной. Думаю: если за него залягу, трассера меня уже не достанут. Нырнул за холмик. Получается, что от танков я почти сбежал. Но тут же понял, что не слышу дыхания пулемётчика сзади! Оборачиваюсь и вижу: стоит парень на правой ноге, а левую ему, видать, только-только оторвало до колена. Оторвало скорее всего снарядом из тридцатимиллиметровой пушки БМП. Кроссовка вместе с оторванной частью ноги рядом со мной валялась. Почему-то кровь из оставшейся части ноги не шла…

Стыдно признаваться, но первый раз в жизни я стал торговаться со своей совестью. Промелькнула такая мысль: «Если я сейчас парня брошу, то оставшиеся метров четыреста по крутому склону один сумею пробежать. А танк туда не поднимется и не сможет меня достать. А если парня не брошу и возьму его, то с ним точно не поднимусь». А парень стоит, не падает… Мы встретились глазами, и он понял, что у меня происходит внутри сию минуту! У него даже мольбы в глазах не было. И я сам так и не решил, что мне делать. Но какая-то сила заставила меня всё-таки подбежать к парню. Я изо всех сил его двумя ладонями толкнул в грудь, он упал. И как только упал, у него из ноги хлынула кровь, брызги попали на меня!

Жгута, который у меня всегда был намотан на приклад автомата, уже не было (я им раньше раненого перемотал). Под рукой оказалась только проволока, я ею-то пулемётчику ногу выше колена и перетянул.

По звуку двигателя чувствую, что танк где-то совсем близко. А парень от шока так вцепился в ручку пулемёта, что ничем его руку не оторвать! Я ему кричу: «Брось пулемёт! Мне тяжело, я тебя с ним не утащу!». Тут ещё из коробки лента вывалилась, волочится по земле.

Пулемёт сбросить так и не удалось. Схватил пацана с пулемётом на плечи и полез вверх по склону. Прошёл примерно половину, когда танк оказался у места, дальше которого начинался более крутой подъём. Танк остановился: двигатель заглох. Слышу смех, речь не нашу: вроде арабская или чеченская. А я перед ними, как на ладони. Стоят и смотрят, как вверх по склону бежит обречённый бедняга с раненым.

Сколько есть силы (откуда она только взялась!) тащу пацана наверх. Тут очередь — та-та-та-та-та-та… Стреляли из пулемёта, который сверху на башне установлен. Вижу — справа от меня метрах в пятнадцати земля стала взрываться. Дорожка пуль — шик-шик-шик — ближе, ближе… Но около меня у ног заканчивается.

Ухожу от этих пуль, бегу влево. Другая очередь — та-та-та-та-та-та… И ручеёк пуль идёт на меня уже с левой стороны. Я понял, что они просто потешаются надо мной. Я, как заяц, влево-вправо петляю, а они очередями меня гоняют туда-сюда. И смех слышится издевательский… Думаю: «Господи, даже если пуля меня поймает, дай мне возможность и мёртвым бежать!». Бегу дальше что есть силы.

Снова та-та-та — я влево! Очередь — я вправо! Так я раза четыре петлял из стороны в сторону. И когда посмотрел вперёд, то понял, что мне повезло: следующий зигзаг как раз попадал в окопы, которые выкопали дети (я их приметил раньше). А танкистам-то снизу не видно, что передо мной впереди окопы! Думаю: «Иду влево, очередь — я иду вправо и ныряю в ямку. Там они меня не достанут». Ушёл влево — очередь. Ухожу вправо и ныряю в яму!..

Хватаюсь за пулемёт. Но пацан в шоковом состоянии, пулемёт не отдаёт! Я быстренько штык-ножом отжал его пальцы и поставил пулемёт на ножки. И откуда-то уверенная сила у меня появилась, ведь всего минуту назад я просто задыхался от страха и напряжения!