Помоги проекту - поделись книгой:
А танкисты понять не могут, куда я делся! Ведь когда пули в землю врезались, они пыль подняли примерно на метр в высоту. Ставлю прицел на четыреста метров. Пыль начала садиться, и я увидел, что один — на башне танка за пулемётом, остальные — перед танком метрах в десяти. И как только пыль осела полностью, я срезал пулемётчика, он на своём пулемёте повис. И вот что интересно: танкисты не побежали в танк прятаться! Когда я стал стрелять (а в ленте каждый четвёртый-пятый патрон был трассирующий, а потом бронебойно-зажигательный, это очень страшно смотрится), они стали убегать от танка. И я срезал их всех… Остатком патронов из ленты посшибал с танка всё, что на нём было. Пулемёт разобрал, выкинул затвор. Беру пацана на плечи (он сознание к этому времени потерял) и пошёл с ним в ту сторону, откуда мы наступали…
Бой начался примерно в полшестого вечера. Очнулся где-то в девять вечера — иду как во сне с парнем на себе. Уже было темно. Я где-то две сопки на себе его нёс.
На душе было очень тяжело. Нёс и всю дорогу думал про тот ад кромешный, который испытал, когда наши колонны были расстреляны, а я живой остался. Потом по пашне под огнём бежал — живой остался. Когда за мной танкисты, как за зайцем охотились, живой остался. И подумал: «Если я такое пережил, то донести раненого уж как-нибудь Господь поможет».
Положил парня на землю. А он то приходит в сознание, то вырубается. Думаю: сейчас немного передохну. Но как только сел, при свете полной луны увидел: по склону сопки спускаются семеро. До них было метров триста. С одной стороны, у меня — гора высокая, с другой стороны — обрыв в ущелье, я бы туда ни за что не смог спуститься. Сзади меня — мясорубка, а впереди — эти семеро. И я понял, что это конец…
Когда я бежал по пашне, то думал, что с себя бы скинуть, чтобы полегче было бежать. Автомат — никогда! Видеокамеру и фотоаппарат — никогда! Сбросил рюкзак. Потом только вспомнил, что в нём были гранаты и патроны. Пулемёт парня выкинул, в своём автомате патронов не осталось. А замполит мне всегда говорил: «Командирам, священникам и корреспондентам надо обязательно взрываться, не думая. Вам горло будут резать не спереди, а со стороны затылка, чтобы агония была дольше». Поэтому все на этой войне на левой стороне груди носили гранату… Я сам видел двенадцать отрезанных голов, когда мы оставили деревню, а потом снова её отбили. И мы не знали, к какому телу какую голову приставить, чтобы людей похоронить… Я в плен попасть боялся ужасно.
Почему-то снял сапоги, снял кроссовку с оставшейся ноги раненого. Почему-то разделся до пояса. Засветил (до сих пор жалею!) все плёнки. Потом достал свой фотоаппарат «Практика», положил на камень, взял камень побольше. И, честно скажу, даже перед смертью на фотоаппарат рука не поднялась — я его спрятал под камни. Документов у меня не было, мы ходили без них. Поцеловал икону Божьей Матери «Умиление» и попросил Божью Матерь дать мне силы взорвать гранату.
Когда эти семеро были далеко от меня, было не страшно. Потом они рассыпались в цепочку, автоматы почему-то держали на плечах.
У меня оставалась всего одна граната и ещё одна нашлась у парня. Она висела у него на груди. Взял их в кулаки, усики разжал, засунул большие пальцы и выдернул кольца. Сел, как турок, со скрещёнными ногами — надо взрываться. Положил одну руку парню на живот, другую — себе на живот. Сижу, думаю: «Надо взрываться…». Остаётся только разжать пальцы — и меня не будет. Задумался: когда я взорвусь, меня не будет. Стоп! Меня сейчас не будет, меня завтра не будет, меня послезавтра не будет, меня через месяц не будет, меня через полгода не будет… И так я дошёл до миллиона лет. И тут я понял, что это на всю жизнь! Меня никогда больше не будет… От этого какое-то затмение в голове наступило.
Страх был такой, что когда до семерых осталось метров восемьдесят, я в темноте отчётливо увидел их лица, как будто они были совсем рядом. Видел улыбки и грязь на их лицах… В этот момент почему-то вспомнил не мать и сына, а у меня перед глазами проплыли все женщины, которых я любил. До этого момента я так боялся разжимать пальцы, а сейчас был готов разжать их с радостью! Пусть достанут нож, дотронутся до меня — а я так радостно взорвусь!..
В этот момент очнулся раненый пацан. Гляжу ему в глаза, они стекленеют: он посмотрел себе на живот — а там у меня в кулаке граната! Он приподнялся на локтях, я ему показываю на семерых глазами — идут! Он поднял голову повыше, посмотрел на них, потом на меня. Потом опять на них, потом опять на меня. Смотрю — стал улыбаться. Говорит: «Командир, это наши». И вырубился… Я подумал, что у него крыша поехала.
Я в смятении стал медленно разжимать пальцы… И тут слышу чистую славянскую речь: «Братишка, не дури, мы за тобой! Мы видели, как ты уходил от танка. Просто не знали, как тебе помочь». Если бы не эта чистая славянская речь, я бы точно подорвался — думал, что у раненого парня просто глюки. А это оказались действительно наши!
Говорят: «Выкидывай гранаты, уходить надо!». И вот тут-то я почувствовал, что мои руки мне подчиняется только до локтя. Как я пытался отжимать каждый палец! Показываю, что сам пальцы разжать не могу. Они штык-ножом давай выворачивать мне пальцы по одному. Взяли гранаты и выкинули их в ущелье. И мы вместе с ними ещё долго выходили к своим…
Уже потом я осознал, что Господь дал мне этого парня для испытания моей совести. А если бы я этого парня не взял, когда внутри себя торговался: брать — не брать? Что бы со мной тогда было?..
Когда я бежал по пашне, то понял, что пуля меня поймала. Чувствовал, что меня ужалило, — боль сумасшедшая. Мне было больно, очень больно. Но в каком месте болит — понять не мог. И только когда мы вышли к своим, я определил, куда меня ранило. Расшнуровал ботинок, снял — а там всё в засохшей крови… (Пуля попала в ногу сзади. Но мне повезло, что это были американские ботинки, у которых задник сделан из металла. Пуля прилетела плашмя (она у меня дома лежит) и оставила на заднике не круглую дырку, а продолговатую.)
Тут мне стало плохо, я побледнел и потерял сознание. Меня отправили в госпиталь. В госпитале лекарств было мало, их давали только самым тяжёлым. Ранение у меня было лёгкое, рану быстро обработали, потом какой-то красной жидкостью залили. Сказали: «Подожди немного, ещё обработаем».
В сам госпиталь заносили только тяжёлых раненых, я находился на улице. И тут прямо передо мной поставили носилки. На них лежал парень, накрытый с головой окровавленной простыней. Он, видать, уже не дышал. Тут подошёл врач и сказал: «Всё, не успели спасти…».
Кто-то у его изголовья положил голубенькую маленькую книжку, Новый завет с Псалтирью. Я никогда этой книжки в руках не держал. (Эта книжечка у меня с собой до сих пор. Я её кожей обтянул, крест наклеил сверху. И она все три кавказские войны со мной прошла.)
После гранат, которые я держал, руки и пальцы у меня какое-то время жили своей жизнью. Руки вперёд вытянулись, пальцы зашевелились и сами потянулись к этой книжечке. Открыл наугад — 15-й псалом «Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю…», потом 40-й «…Господь сохранит и сбережёт ему жизнь… Ты изменишь всё ложе его в болезни его…». (У меня возникло ощущение, что я псалмы знаю, что когда-то повторял их много раз. И из ста пятидесяти псалмов сейчас я сердцем знаю наизусть девяносто, они как будто записаны в моей душе.)
Я читал псалмы, как человек, который долго не пил воды, а тут добрался до чистого прохладного источника. Я перестал слышать крики госпиталя — врачей, раненых — и читал Псалмы вслух взахлёб! Читаю и чувствую, что я этот псалом точно знаю! Читаю другие и понимаю, что я и их знаю!.. И тут окровавленная простыня на носилках в районе головы стала приподниматься как от воздуха — парень задышал. А он был весь в дырках… Кто-то подбежал, поднимает простыню — а у парня глаза, которые в крови, открыты! Ведь я хорошо запомнил, как ему врач глаза закрывал. Кричат: «Что ты сделал?!.». А я чуть не плачу и сам ничего не соображаю: «Я ничего не делал, псалмы читаю…». — «Читай дальше, читай дальше, читай дальше!..». Читаю один за другим псалмы и снова чувствую, что они мои, как будто они в душе моей записаны! И тут я окончательно осознал, что Бог помогает. Парня опять унесли туда, откуда ранее вынесли. Откачали, он выжил…
После этого случая у меня возникло желание взять всего три вещи — соль, нож, икону Божьей Матери «Умиление», которая была со мной на войне, — и уйти в горы. Там выкопать пещеру и до конца жизни замаливать свои грехи.
После войны я провёл шестьдесят пять фотовыставок в самых разных местах: от маленькой сельской школы до Государственной Думы. На них мой рассказ о том, что видел, что пережил и к какому выводу пришёл: надо спешить делать только добрые дела.
Как-то с группой астраханского отряда спецназа Минюста и группой армейского спецназа мы работали в горах. Остановились — надо было ждать до утра, чтобы двигаться дальше. Залезаю в палатку и вижу свечи и торт! А бойцы поют: «С днём рождения тебя!». В этом аду в горах я забыл, что у меня завтра (вернее, уже сегодня) день рождения!
А откуда в этом аду появился торт, я узнал только потом. Парни ночью самовольно вошли в соседнее село. Окружили самый крайний дом, зашли. И попросили женщину-чеченку прямо при них сделать торт. Она увиливала, искала предлог как выйти из дома: мне надо орехи у соседей взять, мне надо то, мне надо это… Но народ был опытный, поэтому никуда её не отпустили — делай из того что есть! И вообще никого из дома не выпустили, пока она не испекла торт. И с этим тортом ушли обратно…
Я очень расстроился, ругался на них. Представьте, как они рисковали: ушли ночью за несколько километров к селу, потом возвращались. Но этот торт на мой день рождения я не забуду никогда… Правда, был в этот день рождения ещё один подарок. Подарок, цена которому — жизнь.
Стоял густой туман, мы шли в горах очень аккуратно, медленно. Буквально перед этим за две недели погибла шестая рота псковских десантников. Я был в «головняке» (головной дозор. — Ред.). Нас было трое. Метров сто пятьдесят позади шло ядро группы.
Спецгруппа отличалась тем, что все бойцы внешне были очень похожи на кавказцев — взрослые, страшные на вид мужики с бородами. Я их называл бойцами «кавказской сборки».
Вижу сквозь туман: метрах в десяти какие-то люди. Чуть сзади их тент натянут на колышках, под ним гранатомёты лежат. Нам повезло, что «духи» сразу не смогли сориентироваться, кто мы: у меня рожа вообще чисто арабская, за мной тоже бородачи идут. Вот эти полторы секунды всё и решили. У меня автомат был снят с предохранителя, только смотрел стволом под углом вниз. Я понял, что поднять его толком не успею, и поэтому выстрелил «духам» по ногам. Ребята тут же стали их добивать. Началась такая мясорубка!.. А потом мы поняли, что зашли внутрь «духовского» отряда потому, что шли очень тихо.
Слышу два-три взрыва — это наши гранатомётчики стали стрелять. Вспышки — та-та-та-та! — со всех сторон пошли. Туман. Никто не знает, кто где находится, кто в кого стреляет, кто кого валит — ничего непонятно!..
Минут через двадцать-тридцать нас выдавили к тому месту, где мы оставили технику и откуда начали подниматься в гору. Взяли круговую оборону. И тут я первый раз чуть своего парня не завалил. Стою во весь рост, прижался к борту подбитого «урала». На голову мне стали сыпаться щепки, оба борта очередь пробила. Я было подумал, что кто-то меня сзади расстреливает. Разворачиваюсь с автоматом, — выбегает тень! И я в неё стреляю!.. А это оказался наш парень, очередь у него над головой прошла! Хорошо, что он заранее пригнулся и из-за «урала» выскочил в уже полусогнутом состоянии. Кричит: «Ты что, это я! Там «духи»!». — «Здесь тоже!». Зажали нас капитально.
Всё горит, выстрелы, взрывы… Прибегает командир: «Уходим по одному!». Видно было, что он чуть запаниковал. Ведь по одному мы бы точно не вышли. Куда, в какую сторону уходить — никто не знает, густой туман. В этот момент я попытался вспомнить карту: слева гора вверх уходит, а справа — склон в долину. Наверх бы мы не прошли, а внизу нас ждали. И я понял, что это мой последний бой. Перекрестился, достал икону Божьей Матери «Умиление». Сказал: «Богородица Дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобою…». Поцеловал икону и с жизнью попрощался!..
И тут (вот этого никак я не могу забыть!) бежит на корточках парень, на нём сфера «альфовская». Это был офицер спецназа. Кричит: «Всё ребята, прощайте!.. Вызвали артиллерию на себя!».
К этому моменту я уже лежал в какой-то большой луже, где было кроме меня ещё четверо. Слышу страшный свист: виу-у-у-у-у-у-у-у-у-у, как будто снаряд прямо в меня летит! Думаю: «Господи, помилуй!». И голову в «муляку» (мутная жижа на малороссийском наречии. — Ред.) лицом вниз засунул. Ба-бах!.. Взрыв метрах в восьмидесяти от меня! Из соседней ямы кто-то корректирует: «Туда же, туда же! Ещё!..». Я стал молиться. 15-й псалом как-то сам по себе на ум пришёл: «Храни меня, Боже! Ибо я на тебя уповаю…». Проходит минута, опять — виу-у-у-у-у-у-у-у-у-у!.. Лицо в грязь, в жижу, дышать нечем. Голову поднимаю, всё уделано в глине. Протираю глаза и вижу — светло стало, туман ушёл! Сначала подумал, что глюки какие-то, что я уже на том свете. Нет, вроде живой — ребята вокруг выбираются из жижи.
Оглянулся: вижу три воронки, как будто на одной окружности циркулем их кто-то нарисовал. Вокруг валяются и висят на ветках ошмётки тел. На дереве стопа ноги с кроссовкой белой болтается, здесь разгрузка валяется, там голова полуоторванная… Оказалось, что «духи» были у нас прямо под носом и артиллерия ударила точно по ним.
Едва вытянул из глины автомат, еле-еле затвор нащупал в этом куске грязи. Растёр затворную коробку и думаю: если смогу передёрнуть затвор, то он точно будет у меня работать. Передёрнул, затвор на место вернулся. Нормально, значит, будем воевать дальше.
По двое рассредоточились в разные стороны. Но стрелять было уже не в кого… Кто-то из «духов» выжил. И они умудрились за несколько минут оказаться на соседней горе! Мы видели, как они бежали. Достать их из автомата было уже невозможно, но командир корректировал огонь, дальше их добивали артиллерией.
Бой закончился. Все собрались вместе. А когда глянули друг на друга, то стали истерично смеяться. Причём стали смеяться, как больные. Продолжалось это минут десять. Видок у каждого — не передать! Ведь перед туманом был дождь. Во время боя мы упали прямо в грязь, прижимались к земле, ползали, пытались в лужи занырнуть…
Через три дня поехали на базу на уцелевшем «урале» оборванные, грязные… И сверху с горы, метров с шестисот, вижу: внизу стоят наши четыре «саушки» (самоходная артиллерийская установка САУ. — Ред.) и работают каждая в свой квадрат. Парень один говорит: «Вот этот дивизион нас выручил на днях — прислал нам три болванки. Если бы не «саушки», Хаттаб бы нас добил». Оказывается, так красиво нас поймал Хаттаб. Потом я узнал, что это не мы так аккуратно шли, а «духи» аккуратно завели нас туда, куда хотели. Но получается, что моя борода в первые секунды с толку их сбила. Если бы не борода, то они бы точно огонь первыми открыли.
Я спустился вниз, подбегаю к «саушкам». А они кому-то под коррекцию огонь дают. Спрашиваю у командира: «Кто три дня назад работал по Дарго, присылал три болванки?». — «Вон видишь, 712-й борт. Беги туда, это они работали!».
Подбежать близко не могу — такой сноп огня идёт, когда самоходка стреляет! Тут вылезает наружу длинный худой старший лейтенант. В грязном камуфляже, весь замызганный. Спрашиваю: «Старлей, кто из 712-го борта три дня назад на Дарго три болванки посылал?». Стоит, переминается с ноги на ногу: «Ну я…». Говорю: «Братишка, понимаешь, мне сорок лет! Столько мне дорогих подарков в моей жизни на день рождения дарили, но ты мне подарил самый дорогой подарок! Ты же мне в день рождения прислал три болванки так сантиметр в сантиметр, что они не только меня спасли, но и группу спецназа». Смотрю — он развеселился (сначала думал, наверное, что я его ругать буду). Спрашиваю: «Скажи мне, как ты умудрился за столько километров в горах так точно их положить?». Ответ был самый неожиданный — «Куда просили, туда и прислал!».
Говорю: «Дорогой, дай мне адрес. Война закончится, я приеду. Хочу тебя отблагодарить — ты мне жизнь подарил». Но оказалось, что он в Новороссийске квартиру снимает. Получается: некуда ему писать. И приезжать тоже некуда…
Проходит два года войны. Я оказался у этих же самых спецназовцев. Как-то лежим в палатке на 9 мая, стали вспоминать самые тяжёлые бои, в которых довелось участвовать. Говорю командиру: «Помните, как на мой день рождения в Дарго нас окружили? Тогда случайно прилетели три болванки от «саушек», которые нас спасли». И тут командир так обиделся!.. — «Это не случайно! Это я корректировал огонь!». Я: «Как же ты мог в этом тумане и неразберихе определиться, где мы находимся?». — «У меня всё было под контролем». Получается, что командир точно дал координаты, а старлей точно туда послал болванки. Вот такой был второй подарок мне на день рождения…
Однажды в Чечне мы стояли на высоте. На другой высоте тоже были наши, расстояние между нами — километра полтора. Бой начался в одиннадцать часов ночи. В ложбину между высотами вошли «духи» и сумели спровоцировать перестрелку между нами: стали снизу стрелять то в одну сторону, то в другую. Наши с другой высоты ответили с БТРов огнём вниз, а трассера стали рикошетом прилетать к нам. Началась такая сумятица, что непонятно было кто и откуда стреляет.
Первый раз я видел, как «духи» стреляли снизу из подствольников таким образом, что гранаты, не долетая до земли, взрывались у нас над головами. Как это можно было так точно рассчитать? Очень многих тогда посекло осколками.
Когда гранаты стали разрываться в воздухе, я нырнул под «урал». А там уже собралось столько людей, что едва втиснулся. Одному парню перебило шею, гортань, когда он со своим командиром вбегал в палатку; парень бежал первым. На топчане лежал автомат. Парень нагнулся, чтобы его взять, — и тут граната от подствольника пробила палатку и взорвалась внутри! Осколки посекли палатку и ранили его: ему посекло глаза, всё лицо и задело горло.
Парень стал захлёбываться в крови. Врач кричит: «Срочно нужна гортанная трубка!». А за трубкой надо было бежать в госпиталь. Я побежал, ещё кто-то за мной рванулся. Слышу, из окопов кричат: «Не беги, не беги!.. Снайпер!». Но я сразу вспомнил, что врач сказал, что без трубки мальчишка точно умрёт. Бегу дальше…
Выстрел! Видать снайпер стрелял не в меня. Но я тоже упал. Когда в себя пришёл, смотрю — впереди в госпитале, прижавшись к земле, лежат врачи, ребята раненые. И тут слышу сзади стон. Это прапорщик, который за мной бежал, стонет и кричит: «Не шевелись!.. Он нас видит». Значит, снайпер стрелял с ночным прицелом.
Снайпер бил слева из леса. Наши вроде стреляли в ту сторону, но наугад и невпопад. Читаю молитву Животворящему Кресту, тут же как будто изнутри пошёл 90-й псалом. Во время молитвы у меня появилось чувство, что всё будет нормально. Но надо было встать и бежать дальше. Встаю и слышу три выстрела с интервалом в несколько секунд: бах-бах-бах… Я чувствовал, как пули проходили буквально над моими бровями, даже какой-то жар ощутил и услышал, как воздух режет пуля над самой головой.
Вбежал в госпиталь, мне кричат: «Да ты с ума сошёл!». — «Нужна гортанная трубка! Там много раненых». Взял трубку, выбегаю обратно. Вроде кто-то поднялся и побежал за мной. Оборачиваюсь: сзади бегут двое с медицинскими сумками. Тут девять выстрелов подряд: три для меня и два раза по три по тем, кто был сзади. Наутро я узнал, что им пули в висок попали, оба были убиты.
Тут снова стрелять по мне стали, я упал на землю так, что разлетелось в разные стороны всё, что было у меня в руках. Кое-как дополз до ложбинки, потом добрался до «урала». Но уже без трубки, я её потерял… Правда, выход всё-таки нашли: взяли шланг бензиновый и засунули раненому в горло. Хоть он кровью захлёбываться перестал, но уже умирал: то остановится сердце, то снова заработает. А вертушки для его эвакуации не могли пробиться: «духи» не пропускали, обстреливали.
Была сильная темень, а «духи» хорошо ориентировались в лесу. Я чувствовал, что их немного, но они работают очень профессионально, пятёрками. После броска к госпиталю я подбежал к комбату. Он: «Нас окружили!..». Я: «Это работает пятёрка. Смотрите — сейчас работает один снайпер». Снайпер отработал два магазина, двадцать патронов. Смотрю — нет его, замолк. И тут же стал работать пулемёт, но с другого места. Я командиру: «Дайте мне карту, я примерно покажу, откуда они будут дальше работать».
Местность вокруг была холмистая. Разослали ребят по этим холмам. И когда они добежали до первого холма, то сразу нашли «лёжку» с шестью зарядами к гранатомёту! А когда ребята перекрыли все точки, ко мне подбежал командир, схватил за грудки и стал трясти: «Ты откуда всё это знал!..». Я взял карту и стал ему объяснять: если я бы был боевиком, то сделал бы вот так, вот так, вот так…
Дело в том, что на своей первой кавказской войне я был в их шкуре. Нас было очень мало, а врагов очень много. Но мы воевали на родной земле и воевали духом. И мы воевали именно пятёрками. В моём первом бою за двадцать одну минуту боя такая пятёрка уничтожила больше двухсот человек.
Что такое пятёрка? Это пять номеров. Первый — гранатомётчик, второй — пулемётчик, третий — снайпер. Четвёртые и пятые номера — это самые важные номера. Если выведут из строя кого-то из первых трёх номеров, эти двое должны их заменить. Но механически выучиться этой тактике нельзя. Эффективно пятёрка может воевать, только если есть сила духа; если ты пятками чувствуешь землю своих предков, а сердцем и душой — всех погибших за родную землю.
Когда я только попал на ту войну, командир дал мне карту, объяснил, что завтра в четыре часа утра выступаем. Спросил, какие у меня есть предложения. Я как воспитанник Советской армии нашёл брод, придумал, как идти самим, как проводить отвлекающий манёвр. Рассказал так, как меня учили. Командир говорит: «Ты всё отлично сделал, только не учёл одного: у меня батальон — одно название. Сорок восемь человек. А перед нами — полк, тысяча двести человек». Я: «А как же вы будете воевать?..». — «Бери завтра блокнот, будешь смотреть и записывать. У вас в России так ещё не воевали».
Скажу, что те горячие точки во многих странах, где я побывал в советское время, — это ничто по сравнению с этой двадцать одной минутой боя. В первые две минуты начал работать гранатомётчик. Я никогда раньше не видел, чтобы гранатомётчик мог выпустить за две минуты десять гранат. И что интересно — все цели были поражены, стопроцентное попадание каждой гранаты! Блиндажи, пулемётные точки, бронетехника, грузовые машины — всё горит! И у противника началась страшная паника — ведь ударил он внезапно, практически в упор.
Сразу следом за гранатомётчиком начал работать снайпер. У него два магазина, двадцать патронов. Снайпер работает «по губам» или «по погонам». («По губам» — это по тем, кто больше всех говорит, значит командует. А «по погонам» — это по тем, на ком сверкают погоны, по офицерам.) За две минуты снайпер отработал почти всех командиров. И за те две минуты, пока работал снайпер, гранатомётчик стал менять позицию.
После снайпера начал работать пулемётчик. Он буквально вызывал огонь на себя: разделся по пояс, чтобы бликовало тело, поднялся в рост и отстрелял одну ленту — это ещё плюс две минуты. Это для того, чтобы уже снайпер смог поменять позицию.
А у гранатомётчика было уже четыре минуты! За это время он умудрился пробежать несколько сот метров к заранее подготовленной позиции. Там у него были ещё десять гранат подготовлены. И когда через две минуты пулемётчик закончил, с совершенно другой стороны, метров за триста, снова начал работать гранатомётчик. Вот такая получилась цепочка: гранатомётчик — снайпер — пулемётчик, гранатомётчик — снайпер — пулемётчик…
И когда ты слушаешь такой бой, то кажется, что на тебя напали десять гранатомётчиков, десять пулемётчиков, десять снайперов. А четвёртый и пятый номера сидят и смотрят за этой цепочкой. Если вдруг во время боя зацепило, например, снайпера, четвёртый номер его заменяет. Главное — чтобы только не разорвалась цепь!
Работа пятёрками — это очень эффективный метод работы, особенно в горах. И «духи», которые тоже воевали на той прежней войне, эту тактику переняли. Самое главное тут — тщательно подготовиться перед боем. Конечно, ты должен знать местность, увидеть заранее, где расположить позиции. Но — и это обязательно — у всех бойцов пятёрки обязательно должна быть лихость, отчаянность. А она бывает только тогда, когда есть настоящий боевой дух.
Закончился бой на высоте в Чечне в четыре часа утра. У нас была ранена половина батальона, техника побита почти вся. Парень раненый уже снаружи палатки лежит, капельница на кусты подвешена. Врачи решили, что он уже не жилец, и вытащили его из палатки умирать. Документы положили на грудь — так часто делают, когда человек умирает. Подхожу к парню (ведь именно из-за него три пули у меня прямо у лица пролетели!), беру документы, разворачиваю. Вижу — внутри фотография очень красивой девушки. И на ней написано: «Коленьке от Гали». И тут у меня как будто истерика какая-то от бессилия случилась: я на минуту представил, как она будет рыдать. Я приподнял его от земли за погон и кричу: «Не смей умирать, не смей!». Беру фотографию и прямо к его лицу придавил: «Не смей умирать, тебя любимая Галя ждёт!..». И тут он в себя пришёл, сердце опять заработало. Фельдшер подбегает. А я ору на раненого — не смей умирать, не смей умирать! Фельдшер: «Он же не жилец, покойник почти. Дай ему умереть спокойно…». Но тут парень стонать стал. Фельдшер закричал: «Принесите то, принесите это!..». Подбежали ребята, опять стали что-то делать. Потом пришла вертушка и унесла его. Позже я узнал, что он остался живой…
Кто знает не понаслышке, согласится, что у «духов» часто встречается бесшабашность, отчаянность в бою. Но корни этого у них в жестокости. А вот у тех, с кем я бок о бок воевал на своей первой кавказской войне, истоком такой же бесшабашности была любовь.
У меня был друг, которого я даже немного боялся. В бою он был очень жестоким. Бился, как гладиатор. Машина смерти какая-то… Для меня, человека из России, видеть это было тяжело.
Однажды после боя он повёз меня в своё село. Подходим к его дому. Он идёт впереди, я — сзади. И метров за двадцать до дома слышу — бегут дети, три пацана: девять, двенадцать, четырнадцать лет. Кричат на родном языке: «Папа, папа, папа!..». А был поражён: я же недавно видел его в бою! Звериные глаза, зубы оскалены, борода арабская… И походка особая, арабская, сутулая, как обычно двигаются в бою. Короче — зверюга!
И тут маска на лице машины-зверя вдруг расправляется, и он превращается в любящего отца. Становится на колени, у него счастливая улыбка на лице, в глазах такая любовь! На коленях ползёт к своим детям. А когда дети его облепили, как он ласково их целовал! А окончательно меня добило появление жены. Она буквально плыла, медленно шла, а не бежала, как сыновья. А перед ней к отцу подбежала дочь маленькая, лет шести. И как же он нежно целовал свою доченьку! И это зверь, который на моих глазах в бою буквально рвал врагов на части руками! Наконец последней подошла жена. Он как на коленях стоял, так и уткнулся головой ей в живот. Я не забуду этой сцены никогда… Видно было, как горячо он любит свою семью, а жена и дети отвечают ему тем же. И я понял, в чём его сила — в любви. Человека, в котором есть любовь, победить невозможно.
Помощь Святителя Николая
Многие люди знают, кто является их небесным покровителем. Это святой, имя которого мы носим. В молитве мы обращаемся к этому святому за помощью. А он на небесах, у Престола Божия, молится за нас.
От земной жизни святого нас часто отделяют века. Его образ мы можем видеть только на иконах. Тем более удивительно свидетельство человека, который увидел своего небесного покровителя воочию. Полковник Николай Григорьевич Лашков был в Чечне в командировке всего несколько месяцев.
Должность у него была, казалось бы, сугубо штабная: заместитель начальника штаба вооружения Группировки Внутренних войск. Но однажды с ним произошло то, что иначе как чудом назвать нельзя…
Рассказывает полковник Николай Григорьевич Лашков:
— Когда началась война в Чечне, я был адъюнктом Военной академии тыла и транспорта. Первоначальная тема диссертации у меня была вполне мирная: «Передислокация войск внутри страны в связи с обостряющейся обстановкой». Но когда начались боевые действия в Чечне, тему поменяли. А собирать материал для диссертации мне пришлось в должности заместителя начальника штаба вооружения Группировки Внутренних войск в Чечне.
Эта командировка полностью изменила мою жизнь. До неё я был очень далёк от веры православной. Но тут стало понятно, что я еду на настоящую войну. Поэтому перед самым убытием, 10 октября 1995 года, в Александро-Невской лавре я впервые в жизни осознанно исповедовался. Помню, исповедовал отец Николай. Слышу, как он говорит людям, чтобы они отошли, подумали. И ясно понимаю, что это и меня касается. Тоже отхожу. С третьего раза я всё-таки подошёл к нему с действительно покаянным чувством и исповедовался. Даже слёзы на глаза навернулись. Но это не признак слабости, это совсем другие слёзы. Но пока я три раза отходил, Причастие уже закончилось! Так что первый раз причастился я уже по возвращении из Чечни.
Отец Николай после исповеди мне сказал: «Читай Евангелие»». Евангелие я взял с собой в Чечню. Жена положила мне в сумку иконы Николая Чудотворца, Покрова Божьей Матери и «Нерушимая стена». И убыл я в Чечню 14 октября 1995 года, в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы. (Вот что интересно: в Чечне было просто видимо-невидимо мышей-полёвок. Я быстро к ним привык: поднял воротник, надел капюшон, а они по тебе бегают. Лишь бы не по лицу… Эти мыши мне всю сумку съели. Но вот что удивительно: Евангелие и иконы не тронули!)
Родился и вырос я в советское время, был пионером, комсомольцем. Но дед, Семён Акимович, и бабушка у меня были верующими. Дома висели иконы. Я видел, как дедушка и бабушка молятся. (Родители рассказывали, что когда дед ушёл на фронт, бабушка за него молилась, и он после ранения вернулся живым.) Они и крестили меня. В детстве я ходил с ними в храм. Но это было ещё неосознанно: они идут, и я иду…
На войне деда ранило в верхнюю часть бедра. Ранение было очень серьёзное. Ногу выше раны нельзя было отнимать, там уже пах начинался. По медицинским показаниям, лежать деду было нельзя — надо было, чтобы отток крови вниз шёл. Поэтому его привязали к кровати и поставили вертикально. Говорят: «Спи как лошадь, стоя». И он несколько дней спал стоя! И вот что удивительно: нога у него срослась, отнимать её не пришлось. Вернулся дед с фронта на костылях, но через год нога полностью восстановилась. И всю жизнь он потом работал грузчиком.
Жили мы в Казани. Дед был одним из немногих фронтовиков, которые вернулись с войны. Когда я был мальчишкой, он мне часто говорил: «Собирай ребят!». И по вечерам мы под его руководством начинаем вдовам фронтовиков дрова пилить-колоть, уголь таскать…
Соседи деда очень уважали. Когда он умер от аппендицита, хоронить его пришла вся улица. (На праздник 7 ноября тогда все отдыхали три дня, поликлиника не работала. У него живот заболел. Не помню, кто ему посоветовал — грелочку, грелочку… А это был аппендицит, он прорвался.) На похоронах сосед, татарин-мусульманин (тоже фронтовик), говорит: «Дайте мне крест, я его понесу!». И так с крестом впереди всех до кладбища и шёл.
После школы я поступил в Казанское танковое училище. Его в своё время заканчивал знаменитый немецкий генерал Гудериан. В училище он преподавал на курсах высшему командному составу Красной Армии, разрабатывал Полевой или, как мы сейчас его называем, Боевой устав Сухопутных войск. Долгое время этот факт скрывали, но сейчас об этом говорят уже открыто.
После училища я прослужил в танковых войсках Министерства обороны семнадцать лет. Первое место моей службы было в Заполярье. Перед отъездом туда в 1979 году бабушка дала мне 90-й псалом (90-й псалом православные христиане читают во время опасности. — Ред.). В те времена религиозную литературу достать было практически невозможно, поэтому она от руки написала псалом на листочке бумаги и завернула в целлофан и марлю. И всю мою военную службу этот 90-й псалом был со мной. Он и сейчас со мной, только читаю я его наизусть.
Служба в Заполярье была очень тяжёой, но интересной. Там я встретил много замечательных людей. Особенно часто добрым словом вспоминаю замполита батальона майора Олега Владимировича Савельева. По возрасту он мне в отцы годился. Лет восемь он был зампотехом, а потом сказал: «Надоело мне это «грязное дело». Руки не отмываются, комбинезон не отстирывается…». Образование у него было самое минимальное, среднее военное училище, и тем не менее он перешёл в замполиты батальона, его выбрали секретарём партийной организации.
Добрый он был очень, относился к нам, молодым офицерам, по-отечески. Как только я начал служить в батальоне, он мне сразу сказал: «Ты только на солдат руку не поднимай!». Потом спрашивает: «А как ты считаешь, можно с солдатами водку пить?». — «Да вы что? Как можно!». — «А у меня такое бывало. В шестидесятых годах служил я на Северном Кавказе. Как-то пришлось форсировать Терек. И танк у нас застрял! Течение быстрое, танк стало илом заносить. Надо было его срочно вытаскивать. А тягача нет, вообще ничего нет. Побежал в ближайший колхоз, оттуда трактор пригнали. Пока вытаскивали, все промокли. А дело было осенью. Второй раз посылаю уже солдата в деревню за самогоном. И все вместе, солдаты и офицеры, выпили. Так что и ты не спеши отвечать: нельзя, и всё тут!».
Уже будучи замполитом, он мне говорит: «Чтобы тебе по службе продвинуться, надо не только уметь людьми командовать и в технике разбираться. Ты должен быть ещё политически подкованным! Будешь секретарём партийной группы». А три коммуниста уже составляли партячейку. Я, молодой коммунист, оказался в роте как раз третьим. Замполит говорит: «Протоколы собраний будешь ты вести». Ведь самым главным в партийной работе было регулярно и правильно писать протоколы. Говорили так: «Было заседание — хорошо. Не было заседания — дважды запиши».
Как-то приезжает комиссия Главпура (Главное политическое управление Министерства обороны. — Ред.) из Москвы. Тогда с партийными делами всё было очень строго. Если ты получал выговор по служебной линии, это ещё полбеды. А вот если ты получал выговор по партийной линии с занесением в учётную карточку, то минимум на несколько лет твоей служебной карьере приходил конец.
Я только-только успел комбинезон снять — он у меня не стирался уже и не промокал, настолько был промасленный. Надел форму повседневную, шинель. Но руки как были в несмываемом мазуте, так и остались. В городке у нас горячей воды не было, так что отмыть руки при всём желании до конца было просто невозможно.
Майор из Главпура был лощёный такой, важный… Забегаю, даю ему протоколы заседаний. «Ну, присаживайтесь, товарищ лейтенант». Сажусь. — «Ну, как вы служите?». Начинаю говорить, а сам краем глаза вижу: майор листает протоколы и смотрит только на даты. Такой-то месяц — было собрание, такой-то — было. И проверяет, что голосовали на собрании все единогласно: или только «за», или только «против» в зависимости от того, какой был вопрос.
Нашу трёхэтажную казарму только построили, запах стройки ещё даже не выветрился. Но строил-то стройбат, да ещё и из панелей! Поэтому температура была примерно одинаковая — что на улице, что внутри. Олег Владимирович говорит майору: «Всё нормально с протоколам?». И тут из-за обшивки стены раздаётся топот, гул и вой продолжительный, как будто табун какой-то бежит! Майор смотрит на нас с негодованием, про протоколы забыл: «Это что такое?!.». Полк у нас был лучшим полком округа, инициатором соцсоревнования в округе. Краснознамённый ордена Суворова, ордена Богдана Хмельницкого Факшано-Гданьский танковый полк. Все проверяющие, которые к нам приезжали, выворачивали нас наизнанку, чтобы подготовить к итоговой проверке. И в таком элитном полку вдруг какой-то непонятный топот!
Я-то знал, что это такое. И Олег Владимирович тоже знал. Дело было в том, что в городке холодно было всем, в том числе и крысам. А было их очень много. Казарма через коммуникации соединялась со столовой. Вот крысы табунами и ходили вдоль коммуникаций туда-сюда.
Олег Владимирович был человеком с юмором. Не моргнув глазом, говорит майору: «Так у нас же всё по команде делается! Время-то, смотрите, — обеденное! Не только солдаты строем с песней в столовую ходят. Это крысы в столовую пошли!». Майор: «Как крысы, какие крысы?!.». Савельев: «Не бойтесь, они у нас дрессированные. На улицу не выбегают, лишние провода не перегрызают. Живут у теплотрассы, им там тепло». Майор не поверил: «Это шутка, что ли?». Савельев: «Нет! Мало того, что крысы у нас строем ходят. Они ещё в саму столовую не заходят, только на задках едят. Пойдёмте, проверим!». Но проверять майор не пошёл…
В те времена отношения к партийно-политическим делам было самое серьёзное. Два раза в неделю, во вторник и пятницу, где бы я ни был (на полигоне, на танкодроме, на танковой директрисе), я должен был провести политзанятия. Во всех других делах можно было срыв допустить — в строевой подготовке, в инженерной. Но политзанятия, стрельба и вождение — тут всё должно было быть чётко. Но к каждому занятию надо было писать план и конспект! Требовали, чтобы все конспекты были в одной толстой тетрадке, чтобы можно было её пролистать и проверить. А откуда этот конспект взять? Практически единственным источником был журнал «Коммунист Вооружённых сил». В нём была рубрика «В помощь проводящему учебные занятия». Там к каждому занятию указана тема, приведены учебные вопросы. Мы просто передирали оттуда всё один к одному. Чаще сами переписывали. Но иногда, когда времени совсем не было, бойцу с хорошим почерком говоришь: «Напиши отсюда до сюда, я проверю!».
Однажды за день перед политзанятием прихожу в общежитие поздно вечером — нет журнала! Стал искать — ни у себя не нашёл, ни у друзей. Оставался один выход — идти к Олегу Владимировичу. Стучу — парень в курсантской форме открывает дверь. Это его сын приехал в гости, он учился к военном училище. Тут же выходит сам Олег Владимирович: «Наконец-то ты к нам пришёл. Вот учу сына, как надо правильно служить. Тебя в пример привожу!». Говорю: «Товарищ майор, завтра политзанятия. А у меня «Коммуниста Вооружённых сил» нет!». А он говорит: «Политзанятия — это, конечно, хорошо. А ты забыл, что ли, что Пасха наступила?». Я: «Как Пасха?». Он: «Как обычно, каждый год она наступает! Не знал, что ли?». Я смешался, не знаю, что ответить.
Говорит: «Проходи». Захожу в комнату — там стол накрыт. Пасха, куличи, яйца крашеные… Сели за стол, я как-то с опаской вокруг поглядываю. Ведь весь наш гарнизон — девять двухэтажных домов, которые стоят на пятачке двести на сто пятьдесят метров. Все у всех на виду, все друг про друга всё знают. Он: «Ты что, Пасху никогда не встречал?». — «Встречал, но очень давно. С бабушкой, с дедушкой». — «Ну и представь себе, что ты сейчас с ними!». Съели по яйцу, пасху попробовал, куличи, выпили. А когда я уже собрался уходить, спрашиваю: «А как же «Коммунист Вооружённых сил», журнал?». Он: «Ты меня сегодня не мучай. Да и ты писать сегодня уже ничего не будешь. Завтра я вместо тебя сам занятия проведу». Я: «Спасибо, товарищ майор!».
Потом Олега Владимировича выбрали секретарём парткома нашего полка. Как-то отправили его на партийную конференцию в Москву. Замполит всем: «Сидеть у телевизоров, сейчас Савельев будет выступать!». И точно, слышим: «Слово предоставляется подполковнику Савельеву, секретарю парткома войсковой части такой-то». Вот такой у нас был замполит…
Поделиться книгой: