Помоги проекту - поделись книгой:
Как-то поступило сообщение, что из «мешка» прорвалась немецкая группировка эсэсовцев, а с ними идут власовцы. Мне поставили задачу их уничтожить. Главный вопрос был: где они могут пойти? Говорят: «Место для засады выбирай сам. Только загрузи как можно больше снарядов и возьми отделение пехоты на броню, шесть человек». Я загрузил сто двадцать снарядов, почти все осколочно-фугасные.
Начал изучать карту и выбрал место для засады. Передо мной — низина и болото с кочками. По карте видно, что гужевая дорога, которая была здесь когда-то, переходила в низине через речку. И тут же на карте было написано: БР (брод).
Дело было к вечеру. Солнце уже садилось. Слева, справа — кустарник. Мы его расчистили, оборудовали огневую позицию. Вижу: немцы подошли к реке, перешли её, отжали одежду, и тремя колоннами, в каждой человек по семьдесят, двинулись в мою сторону по дороге. Я встал так, что солнце оставалось позади меня. В этом случае они меня не видят. Расстояние до них было метров семьсот. Шли немцы без разведки. Скорее всего не предполагали, что здесь в болоте среди кочек их могут уже ждать.
Пехотинцев расставил и говорю: «Нельзя ни одного из них подпустить близко, чтобы он гранату смог добросить». Ведь верх у самоходки — брезентовый. А в бою брезент вообще снимают. Нам бы всем одной гранаты вполне хватило… Я сам за пушкой. Начал стрелять, когда до немцев осталось всего метров двести пятьдесят. Первый выстрел был для немцев полной неожиданностью, но они быстро стали рассредоточиваться. И тут среди криков на немецком языке мы услышали русский мат — это оказались власовцы. Темп стрельбы был такой, что заряжающий только успевал снаряды подавать: забросил снаряд — выстрел, забросил снаряд — выстрел!..
С такого расстояния промахнуться было просто невозможно. А были такие выстрелы, что от одного разрыва пять-семь человек сразу падали. Я не добивал тех, кто остановился на месте, и раненых, которые ползли назад. Но почти все немцы упорно лезли вперёд! Были они настолько близко, что их лица можно было различить! И так рвались они вперёд до самого последнего момента. Если бы хоть один подошёл к нам на бросок гранаты, то нам всем бы в один момент настал конец. Но ни один не дошёл… Молодцы пехотинцы: тех, кто близко подходил, они мгновенно уничтожали.
Пули по броне стучат, как горох по пустому ведру. Ствол раскалился, внутри самоходки не продохнуть от гари. И как только я расстрелял все снаряды (бой длился не больше пятнадцати минут), пехотинцы прыгнули на броню, и мы ушли.
Пехотинцев наградили всех. А нам — ничего… Потом мне мой механик-водитель Вася Гривцов написал, что наградной на меня за этот бой приватизировал, как сейчас говорят, замполит. А когда я с фронта уехал на учёбу, Вася пришёл к командиру и сказал: «Больше ни с кем я воевать не буду!». И командир взял его к себе адъютантом.
Однажды мне дают задание разведать путь под железнодорожным мостом к шоссейной дороге. Здесь против нас воевала танковая дивизия СС. Название не знаю, её откуда-то с Запада перевели. У них были только «тигры» и «пантеры». Немцы, особенно эсэсовцы, воевать умели…
Я немного до реки не дошёл и провалился в трясину, завалился на правый борт. Огляделся: метрах в ста пятидесяти от меня мост железнодорожный. Мы выкинули из машины брёвна, тросы — всё, что нужно, чтобы машину вытаскивать. И тут видим: артиллеристы, которые стояли у моста со своей «сорокапяткой» (45-мм противотанковая пушка. — Ред.), бегут и кричат: «Тигры», «тигры!..». Я внутри самоходки ещё был, бегущих артиллеристов вижу через револьверную заглушку (она нужна, чтобы изнутри можно было стрелять и оборонительную гранату Ф-1 выбросить наружу. У нас в боекомплекте было двадцать таких гранат).
Тут «тигр» выходит. Расстояние до него метров сто пятьдесят. Остановился, снарядом «сорокопятку» разбил, пострелял в наших, которые в стороне были… Думаю, что сначала он мог самоходку мою и не заметить — мы же были все в грязи! Но тут вдруг «тигр» пушку разворачивает прямо на нас! Я только успел подумать: «Господи! Но не могла же тётя Маня ошибиться!». Жить нам оставалось несколько секунд… «Тигр» пушку на нас навёл, подержал-подержал… И вдруг отводит, не выстрелил. Чудо! В стороне по дороге идут два «шермана», отстали от остальных. До них километра два было. «Тигр» их поджёг и снова возвращается ко мне! Опять наводит пушку, держит… И вдруг даёт задний ход, не отводя пушку. И ушёл за железнодорожный мост!.. Меня все потом поздравляли со вторым днём рождения.
Когда «тигр» ушёл, мы стали самоходку из грязи вытаскивать. Наши через мост так и не пошли, ушли другой дорогой — той, на которой «шерманы» подбили. Когда самоходку вытащили — уже ночь. Думаю: «Чего ехать за своими в обход? Немцы отсюда же ушли». Переправились через реку. Она в этом месте неширокая. Вдруг слышу — рядом гудят моторы. Решил, что наши. Выезжаю на шоссе и упираюсь прямо в «пантеру»… Задний ход — там тоже «пантера». Получилось, что в темноте мы вклинились в немецкую колонну. Вдруг команда: «Вперёд!». Прошли с полкилометра, остановились. Немцы бегут вдоль колонны и по броне стучат: «Командиров — в голову колонны!».
Думаю: «Можно, конечно, бросить самоходку и убежать. Но это же особый отдел… И ещё позор и братьям моим на фронте, и родителям». А плен для меня вообще был равен самоубийству.
Мысли убежать больше не появлялись. Я наметил план. У меня с собой была немецкая карта. Их карты были более точные, чем наши, — ведь немцы уже наступали в этих местах. Смотрю — километра через полтора дорога уходит направо. А прямо дорога просёлочная ведёт в ту сторону, куда наши ушли. Перед перекрёстком я приотстал, и «пантера» передо мной ушла далеко вперёд. И как только она стала поворачивать направо, я её нагоняю и буквально метров с десяти-пятнадцати бью её в зад из пушки! Запылала… Немцы стали стрелять беспорядочно, а мы драпанули. Стоял густой предрассветный туман. В нём мы быстро скрылись.
Вижу впереди у деревни несколько самоходок СУ-76. Я не знал, что накануне днём тут было побоище страшное. Встречает меня Лёнька Куперфиш. Рассказал ему про историю с «тигром» и немецкой колонной. Он: «Ну и везёт же тебе, Тимка!».
Окончательно рассвело. Вижу: километрах в двух на пригорке «тигры» в землю врытые. Немцы умудрялись за ночь врываться в капониры, очень дисциплинированные были. Я Лёне говорю: «Давай, поедем, и «тигра», который крайний, рубанём!».
Я карты хорошо читал: вижу овраг, из которого если метров на двести выйти, то как раз можно «тигра» в борт достать. Лёнька говорит: «Поедем на моей!». И поехали мы на его машине. Подъезжаем, а «тигры» как раз из капониров выходят! И тот, который мы наметили, тоже. Лёня командует своему наводчику, куда целиться, делает выстрел, но попадает в каток! А «тигру» это — как укол, у него даже гусеница не слетела. Лёню как парализовало: смотрит на меня и ничего не делает! Кричу: «Задний ход и прыгайте!». Дали задний ход, выпрыгнули. Самоходка уже почти скрылись в овраге, как «тигр» ударил ей в боевое отделение. Пушку разнесло, но самоходка не загорелась, осталась на ходу. И мы все живы.
Лёня спрашивает: «А что мне теперь будет? «Смерш»? (военная контрразведка. — Ред.)». Говорю: «Ладно, там посмотрим. Давай, назад поедем. Что-то наши танки загудели. Потом будем думать».
Подъезжаем к нашим, у нашей самоходки один корпус без пушки. А оказалось, что наши завелись, чтобы драпануть от «тигров»! Ситуация сложная: понимаю, что надо Лёню выручать, — ведь я виноват, что подбил его на «тигра» пойти. И ещё вижу, что наши пошли в ту сторону, где я «пантеру» сжёг. Их же там точно встретят!
И тут ещё «тигры» в атаку пошли! Но я всё-таки решил «тигров» со своей самоходкой встретить. Думаю: между домов я их подкалиберными смогу достать, только надо в точечку на броне попасть, в место определённое.
Тут вижу — чуть в стороне танк стоит, «ИС-2» (советский тяжёлый танк «Иосиф Сталин». — Ред.). А накануне тут же побоище танковое было, наших много побили. Но этот вроде целый, не сгоревший, башня на месте. Подбегаю к танку, постучал по броне. Механик-водитель — старший техник-лейтенант — открыл свой лючок. У механика на погонах три звезды, у меня — одна. Спрашиваю: «Чего стоите?». — «Командира ждём». К тому времени некоторых из тех наших ребят, которые драпанули, «тигры» расстреляли. И нам отход, получается, отрезан. Спрашиваю танкистов: «В позорный плен пойдём или будем драться?». Сдаваться вроде никто не собирался. Спрашиваю: «Сколько снарядов?». Заряжающий: «Шесть, из них один — с уменьшенным зарядом».
Залез в башню. — «Где тут у вас прицел, где пуск?». Я впервые в «ИС» оказался. Сориентировался вроде внутри, вылез наверх посмотреть, где огневую позицию занять. Вижу неподалёку навес под сено, это крыша на столбах. Лучше огневой позиции не придумать! Двинулись туда, но специально немного до навеса не дошли, чтобы сено не загорелось. Посчитал — семь «тигров» идут, курсом градусов под сорок пять от меня. А снарядов у меня шесть, до ещё один из них с уменьшенным зарядом. Говорю Лёне: «Посмотри, куда попадёт первый выстрел». На стволе танка набалдашник, от него дым в разные стороны. Пока дым разойдётся, и не увидишь, куда ткнулся снаряд.
Выстрел! Лёня кричит: «В направляющий каток гусеницы попал, гусеница сорвалась!». Дальше я четырьмя снарядами четыре «тигра» сжёг, они загорелись. Пятым, уменьшенным, ударил — «тигр» встал и задымил, густо задымил… А оставшиеся два «тигра» дают задний ход! Видно, подумали, что сейчас и им конец. Если бы они сразу по мне стали стрелять, то, конечно, сожгли бы сразу.
Снарядов больше нет. Командую: «Задним ходом на своё место!». Уже почти ушли — и тут в нас страшный удар! Это как будто на тебе стеклянный колпак надет и по нему кувалдой кто-то ударил! Немцы обычно били по башням, потому что снаряды в танке вдоль башни уложены. Снаряды от попадания детонируют — и башню сносит. А у нас снарядов-то нет! Но заряжающего всё равно убило…
Кое-как довёл танк до ложбины на дороге, корпус вроде как за бруствером спрятался. Так и не понял до сих пор, пошёл бы танк дальше или он уже окончательно остановился. Надо вылезать, ведь внутри дальше делать нечего! А вылезать можно только наверх, в этом танке всего один люк. Полезли по очереди. Только я из люка вылез и на броню встал — ещё удар! Меня метров на восемь отбросило. Я плашмя распластался на пыльной дороге, как на перине. Пыль столбом! Лёня меня поднимать подбежал. И тут третий удар! До сих пор помню: у Лёни в голове мгновенно образовалась огромная дырка, осколок туда большой попал. Он успел руку мою поднять, в неё осколок тоже попал. Поворачиваюсь к танку — в люке искромсанный механик висит, его просто на куски разорвало…
Вскочил — и бегом к своей самоходке! Я же её бросить никак не мог, и экипаж меня бы никогда не бросил. Все драпанули, а мои стоят, ждут… Точно так же «ИС» после боя стоял, ждал своего командира.
Бегу, и тут в какой-то момент мне показалось, что какая-то сила меня в спину как ударит! Но на самом деле ничего меня не ударило. А я зачем-то наклонился за обломком кирпича, который был мне совершенно не нужен. И тут прямо надо мной снаряд пролетает и бьёт в угол дома! Подбегаю к своим и слышу залп «зверобоев», наших стомиллиметровых пушек. Почти сразу оставшиеся два «тигра», которые целенаправленно за мной охотились, загорелись…
А всё же это на открытом месте происходило! Кто-то увидел и доложил командиру танкового корпуса: «Какой-то смертник-танкист четыре «тигра» сжёг, один подбил! Но почему-то не стал бить остальные и дал задний ход. Что ему помешало?».
Вижу — подъезжает «виллис» командира корпуса: «Товарищ младший лейтенант, вас к генерал-лейтенанту». Подхожу к командиру. Он меня обнял, поцеловал, героем назвал. И говорит: «Как ты с этой малютки-самоходки оказался в «ИС»? Откуда ты знаешь, как там стрелять?». Отвечаю: «Да я же танкист, училище танковое закончил. И вообще учился на таком танке, где я один в башне».
Тут к нам подходит командир полка «ИС»: «Герои мне нужны! Дам тебе новый «ИС», истребителем «тигров» и «пантер» будешь!». Отвечаю: «Спасибо, конечно, но я в свой полк поеду». В полку меня все поздравляют! Один замполит не поздравил, принципиально…
Герой-то я герой, но, оказывается, своими действиями я скомпрометировал гвардейцев-танкистов! Если бы я не появился, то они списали бы всё на боевые потери. А теперь надо объясняться: почему командира в танке не было, почему бросили «ИС» и вообще почему драпанули? Да ещё плюс ко всему обидно было осознавать, что какой-то беспартийный (!!!) самоходчик из брошенного «ИС» столько «тигров» сжёг!
Думали танкисты, думали, как им из этой некрасивой ситуации выкрутиться, и придумали!.. Назначают меня в разведку боем на город Радзимин. По замыслу командования, батарея — пять самоходок — должна пройти в город по дамбе. Только мы подъехали к дамбе на рекогносцировку, как нас накрывает немецкая артиллерия! Мне осколком перебивает нос, наводчику осколок попал в живот. Рядом со мной был комбат, капитан Шабанов, он руку в сторону держал — ему руку перебило. У меня лицо всё в крови, поэтому я со своим экипажем в разведку не иду! А когда позже меня в тыл повезли, вижу — на дамбе четыре факела горят, наши самоходки… Меня послали на верную смерть: нет свидетеля и участника боя с «тиграми», нет и объяснений. А все мои победы — танкистам! Но им не повезло, опять я живой остался…
Носа у меня практически не было, всё было разворочено. Меня взялась зашить молоденькая девчонка — фельдшер, имя не помню. Говорит доктору: «Я зашью!». Доктор: «Куда ты лезешь!». Она: «Для себя стараюсь». И девчонка так операцию сделала, что нос на месте остался! Положили меня на улице под берёзу. Нас шестеро там лежало с головами завязанными: кто в голову ранен, кто в лицо. Было это в ночь на 29 августа 1944 года. А ночью у меня началась лихорадка. Жуткое дело: температура сорок, сорок один… Комбинезон не греет, меня трясёт всего. Говорю кому-то из обслуживающего персонала: «Замерзаю…». — «Пойдёмте, я положу вас в палатку, в изолятор. Там есть спальный мешок». Я в этот мешок залез и уснул.
Утром просыпаюсь, слышу голос нашего замполита. Он спрашивает: «А где он?». Отвечают: «Да, наверное, умер». Я сначала подумал, что он заряжающего ищет. Замолит увидел меня и говорит: «Я приехал тебя хоронить. В берёзу снаряд ударил, и всех под ней порубило». А я опять живой…
Постепенно я стал поправляться. Как-то раз, уже в команде выздоравливающих, вижу: наш лётчик протаранил «раму» (немецкий двухмоторный двухбалочный тактический разведывательный самолёт. — Ред.). А у немцев на «раме» полковники летали. Лётчик выбросился с парашютом, но парашют не раскрылся, лётчик разбился. Все побежали к «раме» за трофеями. А я сижу на пне, мне трофеи не нужны были. Вдруг сзади кто-то подходит ко мне, обнимает и целует. Это меня нашла Шура Егина, ленинградка. Красивая, умная, строгая к себе… Мы с ней даже пожениться собирались. Но на неё положил глаз инженер-полковник. Она ему говорит: «Если Тимофей тебя увидит, он тебя пристрелит. Ревнивый!..».
Вдруг меня вызывает командир полка: «Тимка, вот наградной на орден Отечественной войны. И обрадую: на тебя пришло персональное направление на учёбу». Я: «Да вы что? Я воевать хочу!». — «Тебе надо немедленно уезжать…». А это оказалось продолжением той же истории с пятью «тиграми» сожжёнными. Все же расспрашивают меня, как всё было на самом деле. И пока я здесь — я живой свидетель. Танкистам надо опять принимать какие-то меры. Раз не получилось меня в разведке боем сгубить, они придумали меня на учёбу отправить. (Кстати, перед учёбой мне разрешили заехать домой. Сбылось предсказание тети Мани!)
Все завидуют мне — с фронта уезжаю! Я к Шуре — она говорит: «Тима, езжай». Мы с ней потом переписывались. Но как-то она написала: «Мне инженер-полковник сказал, если буду отказываться дальше, отправит на передовую. Больше не пиши…».
Я уехал учиться, война для меня закончилась. А через несколько месяцев немцы капитулировали, и началось сокращение армии. Мы перегоняли в Советский Союз грузовые машины из расформировываемых дивизий: в армии они были больше не нужны, и их отправляли в народное хозяйство. Были и трофейные, и наши. В моём автобате было пятьсот машин. Таких автобатов было несколько, всего несколько тысяч машин.
Гнали мы машины по северу Польши. Потом дальше пошли на Белоруссию, в Бресте пересекли границу и встали километрах в сорока от города. Моя задача была: машины восстановить.
Но до этого в Польше мы едва не погибли. Проезжаем один городок. В нём накануне прошли выборы, и всего пятнадцать процентов жителей проголосовали за народную власть. Они в большинстве своём настроены были против советских очень агрессивно и враждебно. Вроде мы их от фашистов освободили, но им это почему-то не понравилось, поэтому мы все были с оружием — у каждого карабин и гранаты Ф-1.
Я ехал в хвосте колонны — собирал те машины, которые в дороге сломались. Чинил их, брал на буксир. Ни одной машины мы не бросили. Но мне намного важнее было не машины сохранить, а водителей не потерять. Ведь это были солдаты демобилизованные, войну прошли и живыми остались.
Колонна ушла вперёд, нас в хвосте осталось машин восемь. Едем-едем, тут вижу — впереди что-то происходит. Остановились, заняли круговую оборону. И я с водителем на одной машине, на форде, поехал вперёд. На дороге — поляки вооружённые. Пока они снимали пулемёт со своей машины, я проскочил! Они, скорее всего, не рассчитывали, что я пойду один догонять основную колонну. Проскочил дальше через весь городок — моих машин нет… Значит, их где-то зажали.
Прихожу в соседний автобат, говорю: «Надо наших выручать!». Военные тогда нормально друг с другом взаимодействовали, в автобате дали мне тридцать человек и капитана, командира роты. Только поехали — по нам очередь из пулемёта! Мы затормозили, с машины спрыгнули, рассредоточились…
Стреляли метров с четырёхсот. Огляделся: вокруг кусты зелёные, деревья. Это же лето, нас не особенно видно. Пулемётчики сидели на крыше трёхэтажного дома, в нём заседала местная власть. Я между деревьями и кустами прошёл к дому. Поляки вроде меня не заметили. Обошёл сзади, там — пожарная лестница. Поднимаюсь на крышу — два пулемётчика смотрят в сторону нашей колонны, держат её под прицелом. Я оказался у них за спиной. Подошёл тихо и метров с пяти обоих из пистолета расстрелял… Первый раз за всю войну мне пришлось стрелять практически в упор, да ещё и из пистолета.
Спускаюсь вниз, вхожу в кабинет. Тут и наш капитан подошёл. Из окна слышу: в городе стрельба автоматная, очереди беспорядочные кругом. В кабинете сидит капитан польский, командует нам: «Сдайте оружие!». Я: «Не вы выдавали, не вам мне его и сдавать». Поляк: «Я должен одного из вас убить за двух пулемётчиков». Тут капитан из автобата струсил и оружие сдал. Видно было, что он и мной готов был пожертвовать, только бы самому выжить… А я взвёл пистолет (это был ТТ), навёл на польского капитана и говорю: «Малейшее движение — и первая пуля твоя, а вторая — моя. Стреляю на любое движение вокруг». Рядом стояли два польских автоматчика, они сразу на меня автоматы навели.
Началось всё часов в семь вечера. До одиннадцати мы держали друг друга на прицеле. Когда стало ясно, что я сдаваться точно не буду, поляк позвонил и вызвал советского коменданта. Тот приехал часа в три ночи. Говорит: «Я три дня как комендант и живой ещё. До меня никто даже трёх дней не прожил». Убивали поляки русских…
Я коменданту говорю: «Договаривайтесь, как хотите, но нас отпускайте». Поговорили они, поговорили — поляк автоматчиков убрал. Я ему: «Иди вперёд. Пистолет я навёл тебе в затылок. Малейшее движение — и прикончу». Выходим, смотрю — наших солдат окружили поляки, человек пятьдесят. А наши выдернули чеку из гранат и стоят кучей. Говорю капитану: «Дай команду, чтобы твои ушли». И действительно, поляки ушли. Тут наши стали вставлять чеку в гранату. Не все сами справились (руки затекли, столько времени гранаты держали!), стали помогать друг другу. Посадил я капитана к нам в кабину в середину между мной и водителем, поехали. Он: «У меня дети маленькие…». И как только мы выехали за город, я его отпустил. И вот что интересно: когда он понял, что может уйти свободно, то говорит: «А я бы тебя точно расстрелял…».
Капитан из автобата был очень недоволен, что я поляка отпустил. Я даже за ним смотрел внимательно, чтобы он в поляка не выстрелил. Думаю, он хотел свидетеля своей трусости уничтожить. Такого «геройства», когда ты расстреливаешь людей, а самому тебе не грозит опасность, я никогда не понимал.
В Белоруссии мы были месяцев пять. Всего туда пригнали несколько тысяч машин. Только разных марок машин было сорок девять! Вытащишь пучок проводов — ничего не понятно! Я сидел и часами разбирался. И в конце концов я все машины сдал! Хоть я нигде и не учился, но технику очень любил и с детства с ней возился. Командиры деньги предлагали — ни разу ни рубля ни с кого не взял. А если надо было ребят подкормить немножко, то сам — за руль, кого-то наверх сажаю, чтобы деньги собирал, и пассажиров набираю. На эти деньги удавалось солдат дополнительно подкормить.
Пока мы машинами занимались, дивизию нашу расформировали. Кто поехал туда — возвращаются обратно уже все уволенные. А комбат говорит: «Я остался. И тебя оставляю с собой». В Германию обратно уже никого не пропускали, но мы с ним всё-таки проехали. Кадровик дивизии, подполковник Демченко, забрал у меня удостоверение личности: «Ты уволен. Чтобы завтра убыл! Если не убудешь, мы тебя арестовываем как дезертира». К коридоре меня встречает начфин: «Дай книжку, я посчитаю, сколько у тебя талонов». На следующий день прихожу к нему, а он: «А у вас талонов не было!». И оказался я в Германии в декабре 1945 года в пилотке, в хэбэ и плащ-накидке без талонов на питание, без удостоверения личности… Прихожу в квартиру, где жил, — там ничего нет, даже грязные носки забрали. Но это оказалось не самое страшное. Выяснилось, что кадровик меня и ещё несколько офицеров уволил под предлогом отправки в венерический госпиталь. Прихожу к кадровику с вопросами. Он даже слушать не стал: «Немедленно убирайся!». Куда ехать, что вообще делать — непонятно…
У меня были знакомые, репатриированные. Дали они мне гражданскую одежду. Я переоделся и поехал в Потсдам, где стоял штаб Группы наших войск. Пошёл к начальнику Управления кадров автобронетанковых войск, но на КПП не пропускают! Повезло — один часовой оказался из Оренбурга. Я ему: «Ну отвернись на секунду, я через забор перемахну!». Он так и сделал, я перемахнул — и к кадровику. А он не принимает! Уже в девять вечера выходит из кабинета, день закончился. Я к нему: «Товарищ генерал, только вы решить можете!». Показываю отличную характеристику, которую дал мне комбат, в которой он просит назначить меня к нему в батальон. Но у меня удостоверения-то нет. Как проверить? И партбилета тоже нет… Единственное, что было при себе, — это орденская книжка.
Генерал меня выслушал и пишет распоряжение, чтобы меня в гостиницу устроили, чтобы покормили… Говорит: «Завтра приходите». Прихожу и встречаю в коридоре моего комбата! Генерал нас уже двоих выслушал и в своих документах фамилию кадровика дивизии Демченко зачёркивает, а мою фамилию вписывает. Говорит: «Езжай к Демченко, забери удостоверение личности».
Приезжаю, а Демченко уже всё знает, у него на глазах крокодильи слёзы: «Так у менэ же дити!..». А я ему говорю: «А ты мне какую судьбу приготовил? Что я тебе плохого сделал? Ты же меня лишил всего: ни учиться не могу, ни работать. Вообще никуда меня не возьмут с твоей характеристикой венерической. Правда же должна быть! Как ты мне сделал, так тебе и вернулось!».
Потом до увольнения я пережил пять расформирований. И пять раз меня, беспартийного, держали, не увольняли. При расформировании столько материальных ценностей передвигалось! Но я никогда себе ничего не взял. Пришло время и мне увольняться. Сдаю должность Коле Корниенко. Он говорит: «Ну вот теперь я мяса наемся!». Говорю: «Коля, так ведь в мясе кости есть! Можно подавиться…». И через год они подавились… Я их два-три года как-то держал в руках. А после меня совсем они распустились. Их кого без пенсии уволили, а кого-то вообще посадили.
Много чего после войны пришлось мне в жизни пережить. Работал и директором Парка культуры и отдыха, и военруком в школе, и в коммерческих структурах. Но, как и на фронте, никогда и нигде ничего, кроме положенной зарплаты, себе не брал. Поэтому мне очень больно вспоминать встречи с бандитами и грабителями. Я их никак не могу понять!
Ехал я как-то летом на 127-м автобусе от метро Петроградская. Только вошёл — слышу женский крик: «Помогите, помогите!..». Посмотрел — какой-то парень зажал молоденькую девушку, она вырваться от него не может. Оглянулся — в автобусе народу много, мужчин человек восемь. Из них двое — офицеры в форме, капитаны. Но все сидят, нагнувшись, делают вид, что не слышат. Никак не реагируют.
У меня левая рука была сломана, в гипсе на повязке висела. Встал между девушкой и бандитом. Думаю: «Ну хоть старика-то со сломанной рукой не тронет, отстанет». Тут вижу, что женщины крутят пальцем у виска. Мне показывают: я дурак, что связался. От девушки парень отцепился, но ко мне прилип, угрожать стал! Ехали, ехали… Тут места освободились. Сажусь, а он слева уселся. Прижимает меня к стенке автобуса и шипит: «Сейчас я тебя прикончу…». А одна рука у него в кармане. Что-то у него там было, нож — так это точно, уж очень уверенно он держался. И у меня вдруг такая ярость в душе поднялась! Во-первых, злость на военных. Ну ладно, девочку от грабителя не защитили. Но хоть за старика-то заступитесь! А во-вторых, когда бандит мне сказал, что прикончит меня, мысль мелькнула: «Фашистов на фронте не боялся, неужели этой мрази испугаюсь!». Но что делать: рука сломанная. Что с одной рукой можно сделать? Но придумал — локтем загипсованной левой руки двинул ему в область виска! Влепил от души, чтобы надёжно было. Но, похоже, силу удара не рассчитал — он вылетел с сидения и растянулся в проходе. А тут как раз остановка «Серебристый бульвар». Все мужчины из автобуса выпрыгнули…
Смотрю на бандита: лежит, глаза открыты, хлопает ими… Вид у него какой-то безумный. Перешагнул через него и думаю: «Если что, я ему ещё ногами добавлю…». Но он даже не дёрнулся. Вышел (а это была моя остановка) и пошёл специально тихонько. Ни разу не оглянулся. Именно тогда я понял, что наши защитники Родины стали какие-то ненадёжные…
Но особенно больно говорить о том, как нас, инвалидов и ветеранов войны, обкрадывают и грабят. Причём очень часто именно под 9 мая приходят разные личности, будто из органов власти и под предлогом помощи к празднику. Меня самого один раз обокрали и три раза ограбили.
Первый раз залезли через балкон. Жена собиралась линолеум постелить на кухне. Наметили на субботу. А потом я говорю: «Что мы будем в выходные дома сидеть! День хороший, поедем на дачу. Как-нибудь вечерком и сделаем». Жена позвонила тем, с кем договорилась линолеум укладывать, и сказала, что нас в этот день дома не будет.
Пока мы были на даче, воры набросили лестницу на балкон (у меня второй этаж) и залезли. Соседи с первого этажа всё видели, но промолчали… Взяли воры мой магнитофон, у жены серёжки, колечко. Ордена, правда, не тронули. Больше брать у нас было особо нечего. Мы богато никогда не жили, старались помогать родным по возможности. Я только что немного денег с книжки снял, из пенсии. Деньги в сберкнижке так и лежали. Они деньги забрали. Но книжку наверняка пролистали и увидели, что никаких накоплений там не было за все годы. Ведь пенсия офицерская нищенская была. Может, поэтому и не стали особо тщательно обыскивать квартиру, не знаю.
Воры оказались культурные: ничего не ломали, просто вещи переворошили. Бельё не выбрасывали из шкафа, а перекладывали. Перебрали всю одежду, почти все книги. Но в книгах о войне почему-то деньги искать не стали. А там как раз и лежали деньги на машину сыну! Когда мы в воскресенье подъехали к дому, дверь снаружи не смогли сразу открыть — воры изнутри её закрыли. Жена разволновалась здорово, сын расстроился. А у меня такое было чувство: ничего страшного не произошло, всё нормально должно быть. Зашли — сын с женой сразу бросились к военным книгам!.. А деньги целые!
Вызвали криминалиста, он снял следы и отпечатки. И через два или три года воров нашли! Они после меня обчистили ещё двадцать три квартиры. Брали по триста, по пятьсот тысяч. На суде я их увидел: три парня и одна девушка, студенты. Судье сказал, что претензий к ним не имею: того, что они взяли, давно у них уже нет. А им говорю: «Вы что, не видели, к кому идёте?». Они: «Да мы только, когда залезли, увидели…».
А потом ко мне трижды наведывались грабители. Один раз вошли двое, ещё один на улице остался. Вошли под предлогом помощи ветеранам от властей. Зашли, посмотрели… Говорят: «Мы думали, что вы ветеран, а вы инвалид войны!». (Война всё дальше, а ветеранов сейчас становится всё больше и больше. Новоиспечённые ветераны не воевали вообще, но квартиры сейчас получают исправно. Вот таких ветеранов часто и ходят грабить, особенно под 9 мая.) А у меня брать нечего. И эти молодые парни, наркоманы, так и ушли ни с чем.
Как-то двое пришли. Один за дверью остался, один вошёл. У меня дома было тридцать тысяч: у меня у правнука ДЦП (детский церебральный паралич. — Ред.), думал эти деньги ему послать. Так тот, который вошёл, деньги эти забрал. Потом по телевизору показали эту морду, его задержали. Но в милицию я сообщать не стал. Какой смысл?
Однажды мы с женой по лестнице в подъезде шли. Тут бандит у неё сумочку вырвал! Я бросился жену защищать, а он меня вниз головой по лестнице так пустил, что я летел и думал: всё, конец мне… Но было такое состояние, будто я во сне был. И как на воздушной подушке на пол бетонный опустился! Поднимаюсь с пола — ни одной царапины и ни одного ушиба! Ещё бандита попытался догнать…
А совсем недавно, в 2011 году, приходили ещё двое под предлогом помощи в ремонте квартиры. Меня заливали сверху. Я писал об этом в администрацию местную. Там бандиты эту информацию где-то и получили. Говорят: «Пришли, чтобы проявить заботу, помочь отремонтировать квартиру». Вошли, посмотрели и говорят: «Здесь брать нечего». Я уже понял, какие это «помощники», и говорю им: «Вот моя сберкнижка с пенсией — нет больше ничего. То, что можно было взять, уже взяли. Правда, первые четверо сели, ещё одного недавно по телевизору показали — скоро сядет. Вам-то зачем это надо?». Ничего не сказали, ничего не взяли и ушли…
Никогда таких людей я понять не смогу! Ну как я принесу домой что-то ворованное? Меня же сын спросит: «Папа, а ты где это взял?». Или ещё хуже — скажет, когда буду его за проступок воспитывать: «А ты сам-то какой?». Поэтому я поступал всю жизнь так, чтобы меня ни на службе, ни на работе, ни жена, ни дети ни разу не упрекнули — а ты сам-то какой? Разве это не ценно? Ведь главное в жизни, чтобы твоё доброе имя до внуков и правнуков дошло! Мне всего хватает. А то, что мне на самом деле надо, мне Бог даёт.
Штурм Грозного. Университет
В январе 1995 года после штурма здания университета в Грозном офицеры-десантники Александр Пегишев и Александр Думчиков остались лежать на площади с пятью ранениями на двоих. До своих было всего-то несколько десятков метров. Но каким огромным это расстояние может оказаться… Почти сутки провели они в летнем камуфляже на промёрзшем асфальте. Но не только не дали «духам» себя убить или взять в плен, но и отбили все атаки.
Боевые товарищи, после неоднократных безуспешных попыток вытащить двух своих офицеров, отчаялись и мысленно их уже похоронили. Но вопреки всему два Александра выжили и сами вышли к своим. О том, что именно помогло офицерам-десантникам спастись от верной смерти, этот рассказ…
Рассказывает Герой России полковник Александр Игоревич Пегишев:
— В 1994 году я служил в 21-й отдельной воздушно-десантной бригаде ВДВ в должности помощника начальника разведки. Разведка состояла из ста сорока человека: разведрота, разведотделение и три разведвзвода.
Приказ убыть в командировку поступил в самом начале декабря 1994 года. Шли в Чечню без брони, на грузовых машинах. С нами была приданная разведрота 234-го парашютно-десантного полка из Пскова. Командовал ей капитан Юрий Иванович Никитич (8 января 1995 года погиб в Грозном. Посмертно присвоено звание Героя России. — Ред.). Были ещё три танка из Чебаркульской учебки. Задачу нам поставили простую: как можно быстрее подойти к Грозному.
В город мы вошли в ночь с 31 декабря на 1 января, так что праздновать Новый год нам не пришлось. Да и не было никакого желания… Входили мы в Грозный с запада в составе группировки, которой с 3 января стал командовать генерал-майор Иван Ильич Бабичев. Общая задача была как можно быстрее углубляться в город в сторону центра.
В пригороде Грозного разведке бригады поставили задачу: обеспечить проход своего передового батальона к центру. Стали осматривать и прочёсывать пригородные дачи. И на самой окраине вышли к трём ещё дымящимся нашим танкам. Зрелище страшное: рядом с танками — пробитые пулями и осколками тела погибших танкистов и резкий приторный запах обгоревшего мяса и резины…
Вошли уже в сам город. Впереди на перекрёстке — кирпичный дом с рестораном с разбитыми витринами на первом этаже, отличное место для засады! Я оставил бойцов, а сам пошёл к дому вдвоём со старшиной роты, прапорщиком Валерой Чекалиным. Вдоль дома мы подошли вплотную и одновременно с ним влетели внутрь через витринные проёмы. И попали прямо гущу боевиков!.. Было их с десяток… Кто-то из «духов» стреляет, кто-то за столиками сидит, магазины патронами снаряжает. Что было дальше, помню смутно: мелькали фигуры, вспышки, грохот, крики. Одна картина до сих пор стоит перед глазами: почти в упор я бью «духа» из автомата, вижу, как пули одежду рвут! А он всё не падает и продолжает идти на меня…
Не знаю как, но нутром я почувствовал, что чечены засели и на втором этаже. Рванули по лестнице вверх. А навстречу с криком «русские!..» «духи» летят! Ударили по ним из автоматов, в которых почти сразу кончились патроны. Бросили бесполезные уже автоматы и схватились с ножами врукопашную. А это такой ужас, что вообще вспоминать страшно… Но в голове билась одна мысль — это враги, их надо убить как можно больше. И только уже после боя, когда мы пришли в себя, то осознали с Валерой, что нас-то было всего двое, а боевиков — намного больше…
Мы продвигались по Грозному почти без потерь — одна из главных задач тогда была беречь солдат. Почти сразу поняли тактику «духов»: они стреляют из окон верхних этажей. Поэтому в ответ сразу появилась своя тактика: когда подходим к очередной многоэтажке, молодые солдаты стреляют по окнам, не дают «духам» высунуться, а офицеры и старослужащие врываются в дом и снизу штурмуют его.
1 января мы подошли к стадиону и ресторану «Терек». После перегруппировки первый заместитель командующего Воздушно-десантными войсками генерал-майор Чиндаров поставил задачу: по двум улицам — Карла Маркса и Розы Люксембург — выйти на рубеж железной дороги. На острие наступления оказались 2-я рота капитана Алексея Тараскина и моя разведрота. С рассветом за нами должны были подтянуться пехота и танки.
Так получилось, что наши две разведроты оторвались от остальных. Мы и сами не ожидали, что так быстро пойдём, ведь боевого опыта ни у меня, ни у подчинённых практически никакого не было. Результатом этого было то, что мы продвинулись так глубоко, что сами просто обалдели! Оказались почти на площади перед дворцом Дудаева. (Нашлись некоторые деятели, которые не проводили зачистку своих зданий и улиц, а продуманно пропустили нас вперёд. А потом они шли за нами и, как я слышал в эфире, докладывали командованию обо всех тех подвигах, которые они якобы совершили: кого мы сожгли и кого мы завалили, про тех и докладывали как о своих делах. Потом они совершили прыжок на сто метров влево, засели в какой-то школе — и оттуда их было просто не выковырять никак!)
С левой стороны от нас действовали разведбат 58-й армии, дальше — морские пехотинцы-балтийцы. Закрепились в двух пятиэтажках. Рядом двенадцатиэтажка прямо напротив здания университета, напротив которого располагался дворец Дудаева. Из университета «духи» простреливали всю площадь. Начались затяжные позиционные бои.
Надо было всё продумать: как действовать в сложившейся ситуации, чтобы и «духов» убить как можно больше и своих потерь избежать. «Убить» — страшное слово, но это война, а задача солдата на войне — убить как можно больше врагов. И все это именно так и понимали.
Вот что мы придумали: в соседнем здании организовали склад боеприпасов, который тщательно охраняли. Беру с собой самых опытных парней, идём к складу. Там снаряжаем магазины, ленты для пулемётов и броском входим в двенадцатиэтажку. А окна у неё расположены как раз напротив окон университета, расстояние несколько десятков метров. Скрытно занимаем позиции и по команде бьём из всего, что есть, по окнам университета. Минут через тридцать-сорок, когда расстреляем боекомплект, отходим к себе в пятиэтажки. Но отходим не все: на верхних этажах оставляем снайперов и гранатомётчиков. И как только спрятавшиеся «духи» начинают мелькать в окнах и проломах в стенах, они их уничтожают.
Расстояние было такое, что мы и боевики слышали друг друга. Обменивались «любезностями», иногда специально провоцировали «духов», обзывая их по-всякому. Тот, кто из них не выдерживал и вылезал, получал пулю. И тогда же в ответ на наши крики раздались украинские песни! Так мы впервые столкнулись с тем, что за «духов» воюют наши «братья-славяне», украинские наёмники. Глаза и уши отказывались поверить такому, но, увы, это была реальность.
Так продолжалось довольно долго, почти неделю. Вдруг слышу в эфире свой позывной — «Сторож-3». Передают приказ генерала Чиндарова: зачистить здание университета! Решили штурмовать несколькими группами. Основная, которую вёл я, должна была войти в университет с площади перед дворцом. Отвлекать внимание должна была группа командира роты Алексея Тараскина. Всего нас было двенадцать — три группы по четыре человека.
В ночь с 11 на 12 января в сторону университета ушла группа Тараскина. Со стороны кинотеатра они атаковали охрану на первом этаже. Завязали бой. Чечены сосредоточили огонь и внимание на бойцах Тараскина.
Поделиться книгой: