Зубы дракона

– Я бы точно здесь долго не задерживался, – сказал их капитан Лоусон. – Насколько нам известно, Сидящий Бык, Бешеный Конь и их сиу до наступления зимы направятся в Канаду, а значит, в любой день появятся здесь. Если они вас найдут, наверняка прикончат.

Дав на прощание этот совет, он уехал.

(Много позже Джонсон услышал, что, когда Сидящий Бык отправился на север, он убил всех белых людей, какие попались ему на пути, в том числе отряд, стоявший на Коровьем острове, включая капитана Лоусона.)

– Думаю, мы должны двинуться в путь, – сказал Исаак, почесывая подбородок.

– Пока нет, – ответил Коп.

– Мы нашли множество костей.

– Так и есть, – сказал Каравай. – Множество. Больше чем достаточно.

– Пока нет, – сказал Коп ледяным тоном, который положил конец любым дискуссиям.

Как заметил Штернберг в своем отчете об экспедиции: «Мы давно поняли, что нет смысла с ним спорить, если он принимал решение. Железную волю Копа нельзя было сломить».

Но все-таки Коп решил свернуть лагерь и перебраться в другое место.

Последние три недели они находились у подножья тысячефутовых сланцевых утесов. Он обследовал местность и решил, что для поисков окаменелостей более многообещающим будет место в трех милях отсюда.

– Где именно? – спросил Штернберг.

Коп показал:

– Там, на равнинах.

– Вы имеете в виду плоскогорье?

– Верно.

Исаак запротестовал:

– Но, профессор, уйдет три дня, чтобы покинуть пустоши, найти новый путь и подняться туда, наверх.

– Нет, не уйдет.

– Мы не можем взобраться на те утесы.

– Нет, можем.

– Человек не может идти вертикально вверх, лошадь не может скакать вертикально вверх, и фургон наверняка нельзя втащить на утесы, профессор.

– Нет, можно. Я вам покажу.

Коп настоял на том, чтобы они немедленно все уложили и проследовали на две мили на восток, где он гордо показал на пологий сланцевый вал. Вал был далеко не таким крутым, как окружающие утесы, но все-таки слишком крутым, чтобы его преодолеть. Хотя там было несколько ровных кряжей, сланец крошился и осыпался и ступать по нему было опасно.

Каравай, возница, посмотрел на предполагаемый путь и сплюнул табак.

– Ничего не выйдет, ничего не выйдет.

– Выйдет, – ответил Коп. – Это будет сделано.

У них ушло четырнадцать часов на то, чтобы забраться на тысячу футов – непосильный, опасный каждую секунду труд. Используя лопаты и кирки, они выкопали на склоне тропу. Потом разгрузили фургон, навьючили все что можно на лошадей и завели их наверх; теперь остался только фургон.

Каравай провел его до половины склона, но, добравшись до хребта настолько узкого, что одно колесо нависло над пустотой, отказался двигаться дальше.

Это взбесило Копа, который сказал, что дальше сам поведет фургон:

– Ты не только отвратительный повар, но еще и паршивый возница!

Остальные быстро вмешались, и Исаак забрался на место возницы, чтобы править фургоном.

Им пришлось выпрячь пристяжных[46] лошадей, и фургон потащили два оставшихся коня.

Позже Штернберг описал это в «Жизни охотника за окаменелостями»: «Исаак проехал примерно тридцать футов, когда случилось неизбежное. Я увидел, как фургон начал медленно крениться, увлекая животных вбок, а потом все вместе – фургон и лошади – покатились вниз по склону. Всякий раз, когда колеса устремлялись вверх, кони подтягивали ноги к животам, а при следующем кувырке выставляли ноги, чтобы перевернуться снова. Сердце мое застряло в глотке; я боялся, что при одном из переворотов Исаака убьет или что фургон рухнет в пропасть внизу, но, совершив три полных кульбита, они приземлились: лошади – на ноги, фургон – на колеса, на ровном хребте из песчаника, и остались стоять, как будто ничего не случилось».

В конце концов всех лошадей распрягли и втащили фургон наверх с помощью веревок.

Но все-таки они достигли цели и на исходе дня разбили лагерь в прериях.

Коп резко бросил Караваю:

– Пусть этот ужин будет лучшим из приготовленных тобой.

– Вот увидите, – ответил Каравай.

И он подал им обычную трапезу из галет, бекона и бобов.

Хоть они и ворчали, их новый лагерь оказался решительно лучше прежнего. Благодаря ветру тут было прохладнее, потому что они находились на открытых равнинах, и, как записал Джонсон, «куда ни глянь, открывался изумительный вид на горы: на западе высились крутые Скалистые, на их белых пиках мерцал снег; на юге, востоке и севере виднелись река Джудит, Медисин-Боу, Беарпау и горы Суит-Грасс, берущие нас в кольцо. С таким великолепным видом наверняка не мог сравниться ни один другой во всем мироздании, особенно ранним утром, когда воздух был чист и мы видели стада оленей, лосей и антилоп – и горы за ними».

Но по мере того, как шли дни, стада оленей и антилоп мигрировали на север, и снег спускался вниз по склонам Скалистых гор. Однажды утром все проснулись и увидели тонкий ковер снега, выпавшего за ночь. Хотя к полудню он растаял, люди не могли игнорировать это неминуемое событие. Время года менялось, приближалась осень, а с осенью – сиу.

– Пора уезжать, профессор.

– Пока нет, – сказал Коп. – Пока еще нет.

Зубы

Однажды во второй половине дня Джонсон наткнулся на какие-то узловатые выпуклости скалы; каждая была размером примерно с кулак. Он работал в многообещающем месте на середине сланцевого склона, и эти выпуклости попались на его пути. Он вытащил несколько из открытой поверхности, и они покатились вниз по склону, едва не угодив в Копа, который у подножия утесов зарисовывал найденную кость ноги Allosaurus[47]. Коп услышал, как катятся камни, и привычно шагнул в сторону.

– Эй, там! – закричал он, глядя вверх.

– Извините, профессор, – робко отозвался Джонсон.

Один или два камня продолжали катиться; Коп снова отодвинулся, уже в другую сторону, и стряхнул с себя пыль.

– Поосторожнее!

– Да, сэр. Извините! – повторил Джонсон.

Он осторожно вернулся к своей работе, копая киркой вокруг остальных камней, пытаясь их высвободить, и…

– Стоп!

Джонсон посмотрел вниз.

Коп карабкался к нему по склону холма, как безумный, держа в каждой руке по упавшему камню.

– Стоп! Стоп, я сказал!

– Я осторожно, – запротестовал Джонсон. – Нет, я правда…

– Подождите! – Коп соскользнул вниз на несколько ярдов. – Ничего не делайте! Ничего не трогайте!

Продолжая кричать, он заскользил вниз, исчезнув в облаке пыли.

Джонсон ждал. Спустя мгновение он увидел, как профессор, выбравшись из пыли, с неистовой энергией взбирается вверх по холму.

Джонсону подумалось, что он очень сердит. Глупо карабкаться прямиком на холм, потому что такое почти невозможно, и это они все усвоили давным-давно. Поверхность была слишком крутой и слишком рыхлой. Тем, кто взбирался наверх, приходилось двигаться зигзагом, и даже тогда подниматься было так трудно, что люди обычно предпочитали сделать круг в милю в поисках легкого пути на вершину, чтобы уже оттуда спуститься туда, куда они хотели попасть.

Однако вот – Коп карабкается прямиком вверх так, будто его жизнь зависит от этого подъема.

– Подождите!

– Я жду, профессор.

– Ничего не делайте!

– Я ничего не делаю, профессор.

Наконец покрытый грязью Коп, задыхаясь, оказался рядом с Джонсоном. Но мешкать профессор не стал: вытер лицо рукавом и вгляделся в место раскопок.

– Где ваша камера? – требовательно спросил он. – Почему при вас нет камеры? Мне нужен снимок in situ[48].

– Этих камней? – удивленно спросил Джонсон.

– Камней? Думаете, это камни? Ничего подобного.

– Тогда что же?

– Зубы! – воскликнул Коп.

Он прикоснулся к одному из них и провел пальцем по плавным выпуклостям и углублениям кончика зуба. Потом положил возле те два, которые принес, нашел у ног Джонсона третий и поставил в ряд с другими; стало ясно, что они сочетаются друг с другом по размеру и форме.

– Зубы, – повторил Коп. – Зубы динозавра.

– Но они громадные! Этот динозавр должен был быть фантастических размеров.

Мгновение двое мужчин молча обдумывали, какого именно размера полагалось быть такому динозавру: челюсть должна была удерживать ряды этих больших зубов, толстый череп – соответствовать столь массивной челюсти, огромной шее полагалось быть обхватом с крепкий дуб, чтобы поднимать и двигать череп и челюсть такой величины, гигантскому позвоночнику следовало быть под стать шее – каждый позвонок примерно с колесо фургона. Четыре невероятно огромные и толстые ноги поддерживали бы такое чудовище. Каждый зуб подразумевал громадные размеры каждой кости и каждого сустава. Вообще-то животному такой величины мог понадобиться и длинный хвост, чтобы уравновешивать шею.

Коп пристально смотрел на каменистое пространство и за его пределы, в собственное воображение и познания. На мгновение его обычная яростная самоуверенность уступила место тихому изумлению.

– Это создание должно быть по меньшей мере вдвое больше любого известного доселе, – сказал он почти самому себе.

Они уже открыли несколько больших динозавров, включая три экземпляра рода Monoclonius[49] – рогатых ящеров, напоминавших гигантских носорогов. Monoclonius sphenocerus, один из представителей этого рода, по оценкам Копа, достигал семи футов в высоту в районе таза и двадцати пяти футов в длину, включая хвост. Однако этот новый динозавр был гораздо больше.

Коп измерил зубы стальным штангенциркулем, нацарапал какие-то вычисления в своем альбоме и покачал головой.

– Это кажется невозможным, – сказал он и измерил снова.

А потом он стоял, глядя на обширную скалу, словно ожидал увидеть, как перед ним появляется гигантский динозавр, сотрясая землю каждым своим шагом.

– Если мы делаем такие открытия, – сказал он Джонсону, – значит, мы едва коснулись того, что возможно узнать. Вы и я – первые люди в летописной истории, взглянувшие на эти зубы. Они изменят все, что, по нашему мнению, мы знаем о подобных животных. И, как бы я ни колебался произнести такие слова – человек делается меньше, когда мы осознаем, какие удивительные создания нам предшествовали.

И тут Джонсон понял, что все, что было сделано экспедицией Копа – все, что даже он, Джонсон, делает прямо сейчас, – в грядущем будет иметь значение для ученых.

– А теперь – вашу камеру, – напомнил Коп. – Мы должны заснять этот момент и это место.

Джонсон отправился забрать свое снаряжение с плоских равнин наверху. Когда он вернулся, двигаясь осторожно, чтобы не упасть, Коп все еще покачивал головой.

– Конечно, нельзя с уверенностью судить по одним только зубам, – сказал он. – Аллометрические факторы могут ввести в заблуждение[50].

– Какие у него, по-вашему, размеры? – спросил Джонсон.

Он заглянул в альбом, теперь покрытый вычислениями – некоторые были зачеркнуты и сделаны заново.

– Семьдесят пять, может быть, сто футов в длину, а голова могла возвышаться над землей на тридцать футов.

И тут же, на месте, Коп дал ему название – Brontosaurus, «громовой ящер», потому что это существо должно было передвигаться с громовым топотом.

– Но, возможно, – сказал Коп, – следовало бы назвать его Apatosaurus, или «ящер, вводящий в ступор»[51]. Потому что трудно поверить, что такая тварь когда-либо существовала…

Джонсон заснял зубы на нескольких пластинах, вблизи и на расстоянии; на всех снимках присутствовал Коп.

Они поспешили обратно в лагерь, рассказали остальным о своем открытии, а потом в угасающих сумерках измерили шагами величину бронтозавра – создания длиной в три фургона и высотой с четырехэтажный дом.

Из-за такого воображение срывалось с цепи.

Это было совершенно удивительно, и Коп объявил, что «одно лишь нынешнее открытие оправдывает все время, проведенное нами на Западе».

– Мы сделали важное открытие, обнаружив зубы. Это зубы дракона! – объявил он.