Зубы дракона

– У меня болят пальцы, болят запястья, болят плечи, колени и ступни тоже болят, – сказал Джордж Мортон спустя первые несколько дней.

– Уж лучше у тебя, чем у меня, – ответил Каравай.

Когда кости спускали в лагерь, Коп раскладывал их для контраста на темном шерстяном одеяле и пристально смотрел на них, пока не замечал, как они связаны друг с другом.

В конце июля он объявил о новом утконосом Hadrosaurus, неделей позже – о летающей рептилии. А потом, в августе, они нашли Titanosaurus[42] и, наконец, зубы Champsosaurus[43].

– Мы находим замечательных динозавров! – ликовал Коп. – Замечательных, удивительных динозавров!

Работа оставалась изматывающей, изнурительной, иногда опасной. Во-первых, масштаб ландшафта, как и на всем Западе, был обманчив. Утес, выглядевший маленьким, во время подъема оказывался в пятьсот или шестьсот футов высотой. Карабкаться по отвесным осыпающимся поверхностям, работать на полпути к вершине, сохранять равновесие на склоне было крайне утомительно.

То был странный мир: часто, работая на этих огромных каменистых откосах, люди находились так далеко друг от друга, что едва видели один другого, но благодаря царящей вокруг тишине и изогнутым утесам, игравшим роль гигантских воронок, могли вести внятные беседы, не повышая голос громче шепота, несмотря на непрерывные звуки раскатистых ударов и негромкого звяканья молотков, бьющих по зубилу, а зубила – ударяющего по камню.

Случалось, что глубокое безмолвие и одиночество становились гнетущими. Особенно после того, как кроу снялись со стоянки, студенты стали тревожно сознавать тишину.

И Штернберг оказался прав: в конце концов хуже всего на пустошах была пыль. Крайне едкая, она вздымалась с каждым ударом кирки или лопаты; жгла глаза, щипала в носу, запекалась на губах и вызывала приступы кашля; жгла незажившие порезы, покрывала одежду и вызывала раздражение на сгибах рук и ног и под мышками; скрипела в спальных мешках, припорашивала еду, делая ее горько-кислой, и сдабривала кофе. Ветер шевелил пыль, и она сделалась постоянной силой, отличительным свойством этих суровых и грозных мест.

Руки, которыми приходилось делать все, особенно выкапывать окаменелости, вскоре стали ободранными и мозолистыми, и пыль щипала каждую трещинку. Коп настаивал, чтобы люди тщательно мыли руки в конце дня, и раздавал маленькие порции желтоватого смягчающего средства для втирания в ладони и пальцы.

– Пахнет скверно, – сказал Джонсон. – Что это такое?

– Очищенный медвежий жир.

Но пыль была повсюду. Никакие испробованные ими средства не срабатывали. Банданы и повязки на лице не помогали, поскольку не могли защитить глаза. Каравай соорудил навес, чтобы попытаться прикрыть от пыли свою стряпню, но на второй день навес сгорел.

Некоторое время они жаловались друг другу, а потом, после второй недели, больше ни о чем таком не упоминали. Это походило на заговор молчания. Больше они не будут говорить о пыли.

Как только хрупкие кости выкапывали, их следовало спустить вниз на веревках – трудный, кропотливый процесс. Одна промашка – и окаменелости выскользнут из веревок, закувыркаются вниз по склону и рухнут на землю, сломавшись и утратив всякую ценность. В таких случаях Коп становился желчным, напоминая, что окаменелости «залегали миллионы лет в идеальном месте, в замечательном состоянии, дожидаясь, пока вы уроните их, как идиоты! Идиоты!»

Подобные горячие речи привели к тому, что студенты нетерпеливо ожидали, когда же сам Коп совершит какую-нибудь промашку… Но такого никогда не случалось. Штернберг в конце концов сказал, что, «если не считать его характера, профессор идеален, и, похоже, лучше это признать».

Но скала была хрупкой, и время от времени окаменелости ломались, даже когда с ними обращались со всевозможной осторожностью. Больше всего огорчало, когда они ломались спустя дни или недели после того, как их спускали на землю.

Именно Штернберг первым предложил решение проблемы.

Выехав из форта Бентон, они привезли с собой несколько сотен фунтов риса. По мере того как тянулись дни, становилось ясно, что весь рис они никогда не съедят.

– По крайней мере в таком виде, в каком его готовит Вонючка, – проворчал Исаак.

Вместо того чтобы выбросить рис, Штернберг сварил его до состояния студенистой пасты, которой полил окаменелости. Благодаря этой оригинальной технологии окаменелости стали смахивать на снежные блоки – или, как выразился Штернберг, на «гигантские печенья». Но, как ни назови, паста обеспечивала защитное покрытие. Окаменелости больше не ломались.

Вокруг костра

Каждый вечер, когда солнечный свет угасал и становился неярким, из-за чего складчатая местность выглядела не такой застывшей, Коп излагал группе обзор находок сегодняшнего дня и говорил о потерянном мире, по которому скитались эти гигантские животные.

«Коп, когда хотел, умел говорить, как оратор, – отмечал Штернберг, – и вечерами мертвые серые скалы становились густыми зелеными джунглями, струящимися ручьями, обширными, полными зелени озерами, ясное небо затягивалось горячими дождевыми тучами, и воистину весь пустынный пейзаж у нас на глазах превращался в древнее болото. Это было непостижимо, когда он вот так говорил. Мы ощущали, как холодок пробегал по спине и руки покрывались мурашками».

Отчасти холодок вызывался устойчивым привкусом ереси. В отличие от Марша Коп не был открытым дарвинистом, но, похоже, верил в эволюцию и, конечно же, в глубокую древность живого мира. Мортон собирался стать священником, как его отец. Он спросил Копа, «как человека науки», насколько стар этот мир.

Коп ответил, что понятия не имеет, – таким мягким тоном, каким говорил, когда что-то скрывал. То была противоположная сторона его взрывного характера – почти ленивая индифферентность, безмятежный, спокойный голос. Подобная кротость овладевала Копом, когда дискуссия переходила на темы, которые могли считаться религиозными. Набожному квакеру (несмотря на его боксерский темперамент) было трудно попирать религиозные чувства других.

– В самом ли деле, – спросил Мортон, – миру шесть тысяч лет, как говорит епископ Ашшер?[44]

Огромное множество серьезных и образованных людей все еще верили в эту дату, несмотря на Дарвина и шум, который поднимали новые ученые, называющие себя «геологами». В конце концов, проблема с утверждениями ученых заключалась в том, что они всегда говорили разное. Нынче – одна идея, на следующий год – какая-нибудь другая. Научные воззрения все время менялись, как мода на женские платья, в то время как дата 4004 год до Рождества Христова привлекала внимание тех, кто стремился к более твердо установленному факту.

– Нет, – ответил Коп, – я не думаю, что мир настолько юн.

– Тогда насколько он стар? – спросил Мортон. – Шесть тысяч лет? Десять тысяч лет?

– Нет, – все так же безмятежно ответил Коп.

– Тогда насколько старше?

– В тысячи тысяч раз старше, – произнес Коп по-прежнему мечтательным голосом.

– Вы наверняка шутите! – воскликнул Мортон. – Четыре миллиарда лет? Это полный абсурд.

– Я не знаю никого, кто жил в то время, – мягко сказал Коп.

– Но как же насчет возраста Солнца? – с самодовольным видом спросил Мортон.

В 1871 году лорд Кельвин, самый выдающийся физик своего времени, изложил серьезные возражения относительно теории Дарвина. В последующие годы на них не ответил ни Дарвин, ни кто-либо другой. Чтобы последствия эволюции проявились на Земле (вне зависимости от того, что еще можно было думать об эволюционной теории), явно требовался значительный период времени – по крайней мере, несколько сотен тысяч лет. Во времена публикации работы Дарвина, по самым смелым оценкам, возраст Земли насчитывал около десяти тысяч лет. Сам Дарвин полагал, что Земле должно быть по меньшей мере триста тысяч лет, чтобы дать достаточно времени для эволюции. Материальные свидетельства новой науки – геологии были запутанными и противоречивыми, но казалось по меньшей мере возможным, что возраст Земли может насчитывать несколько сотен тысяч лет.

Лорд Кельвин подошел к этому вопросу по-другому. Он спросил, сколько горит Солнце. В то время массу Солнца довольно точно установили; в нем явно действовали те же процессы горения, которые обнаружились на Земле, – следовательно, можно было высчитать время, потребное для того, чтобы массу Солнца поглотил огромный огонь. Кельвин нашел ответ: Солнце полностью сгорит через двадцать тысяч лет.

Тот факт, что лорд Кельвин был набожным религиозным человеком и, следовательно, выступал против эволюции, нельзя рассматривать как причину предвзятости его рассуждений. Он исследовал проблему с точки зрения беспристрастной математики и физики. И он пришел к неопровержимому выводу, что для эволюционного процесса просто недостаточно времени.

Добавочным свидетельством было тепло Земли. Благодаря стволам шахт и другим просверленным отверстиям стало известно, что температура Земли увеличивается на один градус на каждую тысячу футов глубины. Это подразумевало, что ядро Земли все еще очень горячее. Но если бы Земля и вправду сформировалась сотни тысяч лет назад, она бы уже давно остыла. Это совершенно ясно вытекало из второго закона термодинамики, и никто не оспаривал этого.

Их таких физических дилемм был лишь один выход, и Коп предложил его вслед за Дарвином.

– Может быть, – сказал он, – мы не все знаем об источниках энергии Солнца и Земли.

– Вы имеете в виду, что может существовать новая форма энергии, еще неизвестная науке? – спросил Мортон. – Физики говорят, что это невозможно, что они уже полностью понимают правила, управляющие мирозданием.

– Может, физики ошибаются, – сказал Коп.

– Определенно кто-то ошибается.

– Верно, – невозмутимо проговорил Коп.

Если он непредвзято выслушивал разговоры Мортона о вере, точно так же он вел себя с Маленьким Ветром, следопытом-шошоном.

Вскоре после того, как начались раскопки костей, Маленький Ветер заволновался и стал возражать. Он сказал, что всех их убьют.

– Кто нас убьет? – осведомился Штернберг.

– Великий Дух – молниями.

– Почему? – спросил Штернберг.

– Потому что мы тревожим место захоронения.

Маленький Ветер объяснил, что это кости гигантских змей, населявших Землю в далеком прошлом, до того, как Великий Дух выследил их и убил всех молниями, чтобы человек мог жить на равнинах. Великий Дух не хотел бы, чтобы змеиные кости потревожили, и он не станет кротко взирать на такие авантюры.

Штернберг, которому в любом случае не нравился Маленький Ветер, должным образом сообщил об этом Копу.

– Может, он и прав, – сказал Коп.

– Это всего лишь дикарское суеверие, – фыркнул Штернберг.

– Суеверие? Какую часть сказанного им вы имеете в виду?

– Все, – ответил Штернберг. – Всю эту идею.

– Индейцы думают, что окаменелости – кости змей, то есть рептилий. Мы тоже думаем, что это были рептилии. Они считают, что существа были гигантскими. Мы тоже так считаем. Они думают, что гигантские рептилии жили в далеком прошлом. Как полагаем и мы. Они думают, что их убил Великий Дух. Мы говорим, что не знаем, почему они исчезли… Но, поскольку не предлагаем собственного объяснения, с чего нам быть уверенными, что объяснение индейцев – суеверие?

Штернберг пошел прочь, качая головой.

Плохая вода

Коп выбирал места для своих лагерей исходя из удобного доступа к окаменелостям, и только.

Одной из проблем их первой стоянки был недостаток воды. Ближайший Медвежий ручей оказался таким загрязненным, что они перестали брать из него воду после первой же ночи, когда все помучились дизентерией и желудочными спазмами. И, по словам Штернберга, в пустошах повсюду вода напоминала «густой раствор английской соли».

Поэтому всю свою воду они брали из родников. Маленький Ветер знал несколько родников, ближайший из них находился в двух милях езды от лагеря. Поскольку Джонсон больше всех других суетился насчет воды, которую использовал для своих фотографических процессов, его обязанностью стало каждый день ездить к источнику и обратно и привозить воду.

В таких поездках его всегда кто-нибудь сопровождал. С кроу они не знали никаких проблем, а сиу, как считалось, все еще находились далеко на юге, но здесь были индейские охотничьи угодья, и люди Копа никогда не знали, когда могут повстречаться с маленькими группами враждебных индейцев. Всадники-одиночки всегда рисковали.

Тем не менее для Джонсона то была самая бодрящая часть дня. Ехать под огромным куполом голубого неба, там, где вокруг во все стороны расстилались равнины, – это ощущение было сродни мистическому.

Обычно с ним ездил Маленький Ветер. Маленькому Ветру тоже нравилось выбираться из лагеря, но по другим причинам. Дни шли, выкапывалось все больше костей, и он все больше боялся возмездия Великого Духа, или, как он его иногда называл, Вездесущего Духа – того, который пребывал во всех вещах в мире и находился повсюду.

Обычно они добирались до ручья в плоской прерии примерно в три часа дня, когда солнце жарило меньше и свет становился желтым; наполняли бурдюки и забрасывали их на лошадей. Помедлив, чтобы напиться прямо из источника, они отправлялись обратно.

Однажды, когда они добрались до ручья, Маленький Ветер жестом велел Джонсону остаться на некотором расстоянии, а сам спешился и внимательно осмотрел землю вокруг источника.

– В чем дело? – спросил Джонсон.

Маленький Ветер быстро обошел вокруг источника, держа нос в нескольких дюймах от земли. Время от времени он подбирал комок земли прерий, нюхал его и ронял.

Такое поведение всегда наполняло Джонсона смесью удивления и раздражения – удивления оттого, что индеец умеет читать землю так, как Уильям читает книгу, и раздражения оттого, что сам он не может такому научиться. Он подозревал, что Маленький Ветер, зная об этом, добавляет в свои действия театральных штрихов.

– В чем дело? – снова спросил раздраженный Джонсон.

– Лошади, – ответил Маленький Ветер. – Две лошади, два человека. Это утро.

– Индейцы?

Вопрос вырвался у Джонсона нервознее, чем он намеревался его задать.

Маленький Ветер покачал головой:

– У лошадей есть подковы. У людей есть сапоги.

Они не видели белых людей почти месяц, за исключением собственной группы. У белых было мало причин здесь находиться.

Джонсон нахмурился.

– Трапперы?

– Какие трапперы? – Маленький Ветер показал на плоскую равнину, протянувшуюся во всех направлениях. – Нечего ловить.

– Охотники на бизонов?

Все еще продолжалась торговля бизоньими шкурами, из которых шили одежду для продажи в городах.

Маленький Ветер опять покачал головой:

– Бизоньи люди не охотиться на земле сиу.

«Это верно, – подумал Джонсон. – Одно дело – вторгнуться на земли сиу в поисках золота. Но охотники на бизонов никогда не стали бы так рисковать».

– Тогда кто же?

– Те же люди.

– Какие «те же люди»?

– Те же люди у Собачьего ручья.

Джонсон спешился.

– Те же самые люди, чей лагерь ты нашел у Собачьего ручья? Откуда ты знаешь?

Маленький Ветер показал на землю:

– У этого есть каблук с трещиной. Тот же каблук. Те же люди.