Человек, упавший на Землю

Он кивнул, и женщина повела его к двери. Брайс вошел один, с ужасом заметив, что дыхание участилось, а ноги стали как ватные.

В огромной комнате было холодно. Из больших, лишь отчасти прозрачных окон в эркере с видом на озеро исходил приглушенный свет. Повсюду стояла мебель невероятных цветов: по мере того как глаза Брайса привыкали к тусклому желтоватому освещению, массивные диваны и столы обретали голубые, серые и рыжеватые тона. На дальней стене висели гравюра, изображавшая огромную птицу (цаплю или американского журавля), и нервная абстракция в духе Клее[12]. Возможно, сам Клее. В любом случае два изображения сочетались плохо. В углу в огромной клетке спал красно-лиловый попугай. А навстречу Брайсу, опираясь на трость, шел высокий худой человек с неразличимыми чертами лица.

– Профессор Брайс? – В чистом приятном голосе звучал неуловимый акцент.

– Да. Вы… мистер Ньютон?

– Да. Может быть, сядем и побеседуем?

Он сел, и они немного поговорили. Ньютон был вежлив, спокоен, немного слишком корректен в манерах, но не высокомерен. В нем чувствовалось врожденное достоинство, и он обсуждал замеченную Брайсом картину (все-таки Клее) умно и заинтересованно. В середине разговора Ньютон встал, чтобы показать гостю какую-то деталь, и Брайс впервые смог как следует рассмотреть его лицо – чуточку странное, красивое, почти женственное. Внезапно нелепая мысль, которую он полушутя обдумывал уже больше года, вернулась с новой силой. Сейчас, когда в полутемной комнате высокий худой человек указывал тонким пальцем в угол жутковато-нервной картины, мысль эта уже не казалась нелепой. Чепуха. Когда Ньютон вновь повернулся к нему и с улыбкой произнес: «Я думаю, нам стоит выпить, профессор Брайс», иллюзия исчезла окончательно и разум восторжествовал. В этом мире есть люди с более диковинной внешностью, а гениальные изобретатели рождались и прежде.

– С удовольствием, – ответил Брайс. – Я, наверное, отрываю вас от дел.

– Ничуть. – Ньютон непринужденно улыбнулся и пошел к двери. – Во всяком случае, сегодня. Что будете пить?

– Скотч. – Брайс собирался добавить «если у вас есть», но оборвал себя. Уж конечно, у Ньютона найдется и скотч. – С водой, пожалуйста.

Вместо того чтобы нажать кнопку или позвонить в гонг (в таком доме гонг казался уместным), Ньютон просто открыл дверь и позвал: «Бетти Джо!», а когда она откликнулась, сказал: «Принесите профессору Брайсу скотч с водой и льдом. Мне, как обычно, джин с биттером». Закрыв дверь, он вернулся в кресло и заметил:

– Мне только недавно стал нравиться джин.

При мысли о джине с биттером Брайс внутренне содрогнулся.

– Скажите, профессор Брайс, как вам наша стройка? Полагаю, вы заметили всю эту… деятельность, когда сошли с самолета?

Брайс откинулся в кресле. Напряжение немного отпустило. Ньютон излучал любезность; казалось, он искренне интересуется мнением гостя.

– Да, выглядит любопытно. Но, признаться, я не знаю, что вы строите.

Мгновение Ньютон молча смотрел на него, потом рассмеялся.

– Разве Оливер не сказал вам, еще в Нью-Йорке?

Брайс мотнул головой.

– Оливер бывает очень скрытен, но я не ждал, что он зайдет в этом так далеко. – Ньютон улыбнулся, и впервые с момента их встречи Брайс ощутил смутное беспокойство, хотя и не понял, что именно в этой улыбке его смущает. – Потому-то вы и потребовали личной встречи?

Очевидно, это было произнесено с долей юмора.

– Возможно. Но у меня были и другие причины.

– Конечно.

Ньютон хотел что-то добавить, но умолк, когда дверь открылась и вошла Бетти Джо с бутылками и графинами на подносе. Брайс внимательно посмотрел на нее. Миловидная немолодая женщина, какую можно встретить на дневном спектакле или в клубе игроков в бридж. Однако в лице не было ни пустоты, ни глупости, в глазах и полных губах читались доброта и, может быть, ирония. Впрочем, что-то в ней не вязалось с ролью единственной прислуги миллионера. Она молча поставила напитки на стол и, проходя мимо, обдала Брайса ароматами спиртного и духов.

Он взял с подноса свежеоткрытую бутылку виски и смешал себе напиток, не переставая удивляться. Стало быть, так гениальные ученые обустраивают свой быт? Спрашиваешь глоток скотча – и хмельная служанка приносит тебе литровую бутыль? А может, так и лучше. Они молча выпили, потом Ньютон неожиданно сказал:

– Это космический корабль.

Брайс не понял, о чем он.

– Что, простите?

– Мы здесь строим космический корабль.

– Да? – (Неожиданность, но не такая уж поразительная. Автоматические космические аппараты давно не были диковинкой. Даже Кубинский блок и тот несколько месяцев назад запустил что-то этакое.) – Значит, мне предстоит заняться металлами для корпуса?

– Нет. – Ньютон медленно делал глоток за глотком, глядя в окно и словно бы раздумывая о чем-то постороннем. – Корпус уже разработан. Я хочу поручить вам системы подачи топлива: найти материалы, химически устойчивые для самого топлива, продуктов сгорания и так далее.

Он снова улыбнулся, и Брайс понял, что встревожило его в этой улыбке: в ней читался намек на непонятную усталость.

– Я очень мало знаю про материалы – их устойчивость к температурам, кислотам, нагрузке. Оливер говорит, вы один из лучших специалистов в данной области.

– Фарнсуорт, возможно, меня переоценивает, но я действительно разбираюсь в этих вопросах.

Дело, кажется, было улажено, и еще какое-то время оба молчали. Когда Ньютон упомянул космический корабль, старое подозрение, разумеется, вернулось, однако вместе с ним пришло очевидное опровержение: будь Ньютон, вопреки всякому вероятию, пришельцем с другой планеты, он бы точно не строил космический корабль, поскольку что-что, а корабль у него бы уже имелся. Брайс про себя улыбнулся тому, что мыслит в таких убогих научно-фантастических категориях. Марсианин или венерианец, уж конечно, привез бы тепловые лучи, чтобы испепелить Нью-Йорк, или планировал бы уничтожить Чикаго, или похищал бы девиц для чудовищных жертвоприношений в мрачной пещере. Бетти Джо? От виски и усталости воображение разыгралось, и Брайс едва не расхохотался вслух: Бетти Джо на афише фильма, Ньютон в пластмассовом шлеме угрожает ей лучеметом – толстым серебристым агрегатом, из которого вылетают яркие зигзаги-молнии. Ньютон по-прежнему рассеянно смотрел в окно; он прикончил первый стакан джина и налил себе второй. Марсианин-алкоголик? Пришельцы предпочитают джин с биттером?..

Ньютон и прежде говорил резко – хотя и не грубо. Сейчас он отвернулся от окна и снова заговорил резко:

– Зачем вы хотели видеть меня, мистер Брайс? – В голосе не было требовательности, только любопытство.

Вопрос застал Брайса врасплох, и он, чтобы заполнить возникшую паузу, налил себе еще виски. Потом сказал:

– Меня впечатлили ваши идеи. Фотопленка – цветная, рентгеновская, новшества в электронике. Мне подумалось, что они… самые оригинальные из всего, что появилось за последние годы.

– Спасибо. – Ньютон теперь слушал более заинтересованно. – Я думал, очень немногие знают, что именно я… несу ответственность за эти разработки.

Что-то в усталом, бесстрастном тоне собеседника заставило Брайса ощутить легкий стыд за себя, за то неумеренное любопытство, с которым он вычислил связь «У. Э. Корп.» и Фарнсуорта, а потом добился от Фарнсуорта этой встречи. Он чувствовал себя ребенком, который пытался привлечь внимание уставшего на работе отца, а вместо этого вызвал лишь раздражение. К щекам прилила кровь. Неужели он краснеет? Если да, то счастье, что в комнате темно и Ньютон этого не видит.

– Я… я всегда восхищался талантливыми людьми.

Брайс не знал, куда деваться от смущения. Он ругал себя, понимая, что говорит как мальчишка. Ньютон ответил что-то нейтрально-вежливое, и Брайс забыл про неловкость, настолько его потрясло внезапное открытие, что собеседник пьян. Брайс слышал отстраненную, апатичную, чуть невнятную речь, видел рассеянный взгляд и понимал, что Ньютон либо мертвецки пьян, либо очень болен. И внезапно ощутил волну теплого чувства (разве сам он не навеселе?) к этому тощему одинокому человеку. Может быть, Ньютон тоже тихо напивается по утрам, мечтая о… о чем-то, что дало бы мыслящему человеку в безумном мире причину не напиваться с утра? Или это всего лишь пресловутая странность гения, одинокая отрешенность, озон электрического интеллекта?

– Оливер договорился с вами о зарплате? Удовлетворены ли вы суммой?

– Да, все хорошо. – Брайс поднялся, поняв, что вопрос означает конец разговора. – Зарплата меня вполне устраивает. – И прежде чем откланяться, спросил: – Можно перед уходом задать вам вопрос, мистер Ньютон?

Собеседник едва ли слышал; он все еще смотрел в окно, нежно держа в болезненно-тонких пальцах пустой стакан. Его гладкое, без единой морщины, лицо казалось очень старым.

– Разумеется, доктор Брайс, – произнес он тихо, почти шепотом.

Брайса вновь охватила неловкость. Человек в кресле был невероятно мягок и кроток. Брайс прочистил горло и заметил, что попугай в клетке проснулся и смотрит на него с тем же любопытством, что и кошки у входа. Голова закружилась, и теперь Брайс уже твердо знал, что краснеет. Он пробормотал, заикаясь:

– Наверно, это не важно. Я… я спрошу как-нибудь в другой раз.

Ньютон глядел на него, словно не расслышал слов и все еще ждал реплики. Потом сказал:

– Конечно. Как-нибудь в другой раз.

Брайс извинился и вышел, щурясь от яркого света. Спустившись по лестнице, он обнаружил, что кошки ушли.

Глава 10

В следующие нескольких месяцев Брайс был занят, как никогда в жизни. С той минуты, как Бриннар проводил его из усадьбы и отправил в лабораторию на другом берегу озера, он с незнакомым ему прежде рвением взялся за множество поставленных Ньютоном задач. Надо было подбирать сплавы, проводить бесконечные анализы, добиваться от металлов, керамики и полимеров невиданной на Земле жаропрочности и кислотоупорности. Его квалификация идеально подходила для этой работы, и он мгновенно вошел в курс дела. У него был штат из четырнадцати человек, просторный алюминиевый ангар лаборатории, практически неограниченный бюджет, отдельный домик на четыре комнаты и карт-бланш (которым он ни разу не воспользовался) на полеты в Луисвилль, Чикаго и Нью-Йорк. Случались, конечно, досадные помехи, когда оборудование или материалы не подвозили вовремя, изредка – ссоры между сотрудниками, но на результат это существенно не влияло. Брайс был если и не счастлив, то слишком занят, чтобы чувствовать себя несчастным. Он с головой ушел в работу, чего с ним не случалось в бытность преподавателем, и понимал, что она теперь во многом – главное в его жизни. Брайс бросил кафедру раз и навсегда – точно так же, как много лет назад порвал с правительственной службой, и ему необходимо было сохранить веру в то, чем он теперь занимается. Еще один профессиональный крах в его годы грозил бездной отчаяния, из которой можно и не выкарабкаться. Череда событий, начавшаяся с рулончика детских пистонов и основанная на бредовых научно-фантастических измышлениях, дала ему работу, о которой многие могли только мечтать. Он часто задерживался в лаборатории за полночь и больше не пил по утрам. Были назначены дедлайны, конкретные разработки требовалось сдавать в производство к определенному сроку, но это Брайса не беспокоило. Он намного опережал график. Порой его слегка угнетала мысль, что он занят прикладными исследованиями, а не чистой наукой, но он был чуточку слишком стар, чуточку слишком разочарован, чтобы думать о славе или призвании. Его занимал лишь один моральный вопрос: не трудится ли он над новым оружием, новым средством увечить людей и разрушать города? Ответ отрицательный. Они строят корабль, который понесет исследовательскую аппаратуру по Солнечной системе, – дело если не благое, то, по крайней мере, безвредное.

Рутинная часть работы состояла в сверке результатов с набором спецификаций, передаваемых в лабораторию через Бриннара. Эти документы, которые Брайс про себя именовал «инвентарной описью слесаря-водопроводчика», состояли из данных по сотням мельчайших деталей систем охлаждения, контроля за расходом топлива и навигационных приборов, для которых требовалась определенная теплопроводность, электрическое сопротивление, химическая устойчивость, удельный вес, температура воспламенения и так далее. Брайс должен был найти материал, отвечающий этим параметрам, либо, на худой конец, наилучший заменитель. Иногда ответ лежал на поверхности, и Брайс невольно дивился, как мало Ньютон знает по части материалов, но в нескольких случаях ни одно известное соединение не отвечало условиям. Тогда приходилось обсуждать проблему с инженерами, искать компромисс. Предложенный вариант передавался Бриннару, после чего оставалось ждать решения Ньютона.

По словам инженеров, за те полгода, что разрабатывался проект, аналогичные затруднения возникали довольно часто. Ньютон – гениальный конструктор, сам проект – невероятный и включает тысячи потрясающих нововведений, однако количество компромиссов исчисляется уже сотнями, а строительство корабля начнется не раньше чем через год. Всю работу предполагалось завершить за шесть лет, к 1990 году, и никто не верил, что они уложатся в этот срок. Впрочем, Брайса это не особо беспокоило. Вопреки двойственному впечатлению от единственной беседы с Ньютоном, он не сомневался в научном потенциале этого странного человека.

И вот прохладным вечером через три месяца после переезда в Кентукки Брайс сделал открытие. Близилась полночь, он сидел у себя в кабинете в конце лабораторного здания, устало перебирая очередную стопку спецификаций. Домой идти не хотелось; ему нравилась тишина, царившая в лаборатории по ночам. Брайс смотрел на чертеж, сделанный самим Ньютоном (система охлаждения для спуска корабля в атмосферу), и прослеживал взаимосвязь устройств, когда поймал себя на смутном раздражении. Что-то в вычислениях было не так. Несколько минут он жевал кончик карандаша, глядя сперва на аккуратные чертежи, затем – на озеро за окном. Обычные расчеты, но Брайса и раньше что-то в них неуловимо смущало. Над черным озером висел лунный серп, вдалеке стрекотали невидимые насекомые. Все это казалось чужим, как лунный пейзаж. Брайс снова посмотрел на чертеж. Центральная группа чисел состояла из температурных показателей: прикидки Ньютона по трубопроводу подачи газа. Что-то в этом случайном наборе цифр привлекало внимание; похоже на логарифмическую последовательность, но не совсем. А что в таком случае? Отчего Ньютон взял именно эти числа? С потолка, надо думать, точные значения не требовались. Конкретные величины предстояло проставить Брайсу, когда он подберет материал с нужными параметрами. Он глядел на цифры как загипнотизированный, пока они не расплылись, утратив всякий смысл, кроме своей последовательности. Он заморгал и усилием воли вновь поглядел за окно в кентуккскую ночь. Месяц скрылся за холмами на дальней стороне озера. За черной водой светилось окно на втором этаже усадьбы, наверно в кабинете Ньютона, а сверху мириады звезд усеивали небо, словно крупицы светящегося порошка. Внезапно за окном заухала лягушка-вол, так резко, что Брайс вздрогнул от неожиданности. Несколько минут она одиноко взывала в темноту низким вибрирующим голосом, притаившись где-то во тьме. Брайс мог вообразить ее в прохладной росистой траве: влажное полурептилье тельце подобрано, лапки под подбородком. Звук дрожал над озером и затем оборвался, оставив по себе странную неудовлетворенность; слух как будто ждал финального аккорда, которого так и не последовало. Однако вернулся стрекот насекомых, и Брайс вновь устало взглянул на чертеж; именно тогда, в краткий миг озарения, машинально проглядывая знакомые цифры, он вдруг с легкостью увидел, что его беспокоило. Логарифмическая последовательность. Иначе никак. Только не привычные логарифмы, с основанием десять, два или «пи», – а какие-то неслыханные. Брайс взял со стола логарифмическую линейку и, забыв усталость, принялся методом проб и ошибок вычислять основание…

Через час он встал, потянулся и, выйдя из лаборатории, пошел по влажной траве к берегу. Снова выглянул месяц; Брайс некоторое время смотрел на его отражение, затем глянул на окно Ньютона и тихо задал вопрос, который уже двадцать минут обретал форму в его сознании: «Кто вычисляет с двенадцатеричными логарифмами?» Свет в окне, куда слабее лунного, безучастно мерцал вдали, а вода у ног мягко плескалась в мерном, бездумном ритме: монотонном, тихом, старом как мир.

1988: Румпельштильцхен

Глава 1

Осенью горы вокруг озера оделись красным, желтым, оранжевым и коричневым. Вода под холодным небом стала синее, местами в ней отражались пестрые кроны деревьев. Когда дул ветер, нагонявший рябь, в ней вспыхивали красные с желтым отблески, падали листья.

Временами Брайс в задумчивости глядел с лабораторного крыльца через озеро на горы и на дом, где жил Т. Дж. Ньютон. Усадьба больше чем на милю отстояла от полукруга строений из алюминия и фанеры, к которому примыкала лаборатория; по другую ее сторону в ясную погоду вспыхивал на солнце металлический корпус «Штуки» – «Проекта», «Корабля», как ни называй. Иногда серебристый монолит внушал Брайсу нечто вроде гордости, иногда казался нелепым, словно иллюстрация из детской книжки о космосе, иногда вызывал страх. Стоя в дверях и глядя через озеро на другой берег, Брайс мог видеть примечательный контраст между постройками по обе стороны панорамы. Справа – старая викторианская усадьба с эркерами, белыми дощатыми стенами и бесполезными колоннами у трех входов, более века назад воплотившая гордыню какого-то давно умершего табачного магната, угольного промышленника или удачливого лесоторговца. Слева – аскетично строгая и футуристичная форма космического корабля. Корабль, застывший на кентуккском лугу в раме осеннего горного пейзажа, принадлежал человеку, который выбрал жизнь в усадьбе с единственной пьющей служанкой, французом-секретарем, попугаями, картинами и кошками. Корабль и дом разделяли вода, горы, сам Брайс и небо.

Однажды ноябрьским утром, когда юношеская серьезность одного из лаборантов разбередила в нем старые опасения по поводу науки и рьяных молодых ученых, он вышел на крыльцо и несколько минут вглядывался в привычный пейзаж. Решение прогуляться возникло неожиданно; прежде ему не приходило в голову обойти озеро. Что мешает сделать это прямо сейчас?

Было свежо, и Брайс подумал, не вернуться ли в лабораторию за пиджаком. Однако ноябрьское утро выдалось солнечным, к тому же он шел вдоль кромки воды, не забираясь в тень. Брайс шагал к усадьбе, прочь от строительной площадки и корабля. На нем была выцветшая шерстяная клетчатая рубашка, подаренная покойной женой десять лет назад; через милю он даже вспотел от ходьбы и закатал рукава. Руки, худые и волосатые, на солнце казались пугающе бледными – руки старика. Под ногами из прибрежной гальки выглядывали пучки сухой травы. Брайс видел нескольких белок и кролика, а в озере разок плеснула рыбина. Он миновал несколько строений и что-то вроде мастерской по металлу. Люди приветственно махали ему руками, один поздоровался, назвав по имени, но Брайс его не узнал. Улыбнулся в ответ и тоже помахал. Он решил не спешить и шел, позволив мыслям блуждать бесцельно. Чуть позже он остановился, подобрал несколько плоских камешков и начал пускать их в озеро, но лишь раз заставил камень подпрыгнуть. Остальные, входя в воду под неверным углом, тонули, едва коснувшись поверхности. Брайс хмыкнул, усмехаясь своей глупости. Над головой беззвучно пролетели несколько птиц. Он пошел дальше.

Незадолго до полудня он миновал дом, стоявший в нескольких сотнях футов от берега, погруженный в тишину и, казалось, необитаемый. Брайс глянул на эркер второго этажа, но ничего не разглядел из-за отражения неба в стекле. К тому времени, когда солнце уже стояло над головой настолько высоко, насколько оно вообще поднимается в это время года, Брайс шел по пустому пляжу на дальней от лаборатории стороне озера. Сухая трава и кустарник стали гуще; попадались полусгнившие бревна. Брайс вспомнил о змеях, которых не любил, но отогнал эту мысль. Ему попалась ящерка; она недвижно сидела на камне, глядя глазами-стеклышками. Он уже немного проголодался и смутно задумался, что с этим делать. Ходьба его утомила, он присел на бревно у самой кромки озера, расстегнул верхние пуговицы, протер шею носовым платком и стал смотреть на воду. На мгновение он почувствовал себя Генри Торо[13] и тихо рассмеялся. «Большинство людей ведет жизнь, исполненную тихого отчаяния». Оглянулся на полускрытую за деревьями усадьбу. Кто-то шел в его сторону, пока еще вдалеке. Брайс заморгал от яркого солнца, несколько секунд вглядывался и постепенно признал в идущем Т. Дж. Ньютона. Уперся локтями в колени и стал ждать, немного нервничая.

Ньютон, одетый в белую рубашку с коротким рукавом и легкие серые брюки, нес корзинку. Шел медленно, выпрямившись во весь свой немалый рост, но с легкой грациозностью в движениях. В его походке была какая-то странность, напомнившая Брайсу о первом гомосексуалисте, которого он увидел в детстве, когда еще не знал, кто такие гомосексуалисты. Ньютон шел иначе; такой походки, легкой и тяжелой одновременно, Брайс вообще ни у кого не видел.

Подойдя поближе, Ньютон сказал:

– Я взял сыр и вино.

На нем были очки с темными стеклами.

– Отлично. – Брайс встал. – Вы заметили, как я проходил мимо дома?

– Да.

Бревно было довольно длинное, и Ньютон уселся на другом конце, осторожно поставив к ногам корзинку. Оттуда он вынул бутылку вина и штопор, передал Брайсу:

– Вы не откроете?

– Попытаюсь.

Он взял бутылку, заметив при этом, что руки у Ньютона такие же худые и бледные, как у него, только безволосые. Пальцы очень длинные и хрупкие, с самыми маленькими суставами, какие ему приходилось видеть. Эти руки немного дрожали, когда Ньютон протянул вино.

Божоле. Брайс зажал холодную и влажную бутылку в коленях и принялся ввинчивать штопор. Это была задача, с которой он управлялся ловко, не то что с пусканием «блинчиков» на воде. Пробка вышла с чистым убедительным хлопком, с первой же попытки. Ньютон принес два стакана (не бокалы, а именно стаканы) и держал их на весу, пока Брайс наливал.

– Не жалейте, – улыбнулся сверху Ньютон, и он наполнил стаканы практически до краев. Голос Ньютона звучал мягко, слабый акцент казался вполне естественным.

Превосходное ароматное вино приятно холодило пересохшую глотку и согревало желудок тем старым двойным наслаждением от алкоголя – физическим и духовным, – что поддерживало стольких людей, включая и его самого в прошлые годы. Несколько минут они молча потягивали вино, отламывая сыр – старый крошащийся чеддер с сильным запахом. Бревно лежало в тени, и Брайсу пришлось опустить рукава; здесь, у воды, ему снова стало холодно. Странно, Ньютон, одетый совсем легко, как будто вовсе не мерз. Он походил на тех людей, которые сидят у камина, кутаясь в плед, на персонажей старых фильмов с Джорджем Арлиссом[14] – тощих, бледных, хладнокровных. Но кто знает, что за человек этот Ньютон на самом деле? Он мог быть иностранным графом в английской комедии, или стареющим Гамлетом, или безумным ученым, втихомолку мечтающим взорвать мир, или незаметным Кортесом, тихо возводящим себе крепость силами аборигенов. Мысль о Кортесе напомнила Брайсу о старой, так до конца и не изжитой мысли, что Ньютон – пришелец. В эту минуту практически все казалось возможным; он, Натан Брайс, пьет вино с марсианином, угощается его сыром. Почему бы и нет? Что в этом настолько уж смехотворного?.. Кортес завоевал Мексику с четырьмя сотнями конкистадоров; может, марсианин способен управиться в одиночку? Да, в такое можно поверить, когда жмуришься от солнца и прихлебываешь вино. Ньютон сидел рядом неестественно прямо, тщательно жуя и время от времени делая осторожный глоток. Настоящий Икабод Крейн[15]. С чего Брайс взял, что, если Ньютон с Марса, он тут один? Почему не четыреста марсиан или не четыре тысячи? Поймав на себе его взгляд, Ньютон печально улыбнулся. С Марса? Нет уж, скорее, уроженец Литвы или Массачусетса.

Чувствуя легкое опьянение (как давно он в последний раз пил среди бела дня?), Брайс поглядел на Ньютона и спросил:

– Вы литовец?

– Нет. – Ньютон смотрел на воду и даже не повернул головы. Потом сказал вдруг: – Все озеро принадлежит мне. Я его купил.

– Прекрасная покупка. – Брайс допил свой стакан. Бутылка была пуста.

– Так много воды, – произнес Ньютон и, повернувшись к Брайсу, спросил: – Сколько, по-вашему?

– Сколько тут воды?

– Да. – Ньютон рассеянно отломил кусочек сыра и положил в рот.

– Господи. Я не знаю. Пять миллионов галлонов? Десять? – Брайс рассмеялся. – Я с трудом оцениваю количество серной кислоты в мензурке. – Он посмотрел на озеро. – Двадцать миллионов галлонов? Черт, я же не обязан этого знать. Я узкий специалист. – Затем, вспомнив о репутации Ньютона, добавил: – В отличие от вас. Вы-то знаете все науки, какие только есть. И может быть, кое-какие, которых нету.

– Ерунда. Я всего лишь… изобретатель. Да и то лишь отчасти. – Ньютон прикончил свой сыр. – Мне кажется, я более узкий специалист, чем вы.

– И в чем вы специализируетесь?

Какое-то время Ньютон не отвечал. Потом вздохнул:

– На этот вопрос сложно ответить. – На его губах вновь заиграла загадочная улыбка. – Вам нравится неразбавленный джин?

– Не очень. Возможно.

– У меня с собой бутылка. – Ньютон наклонился к стоявшей у ног корзине.

Брайс коротко хохотнул. Он не мог сдержаться: Икабод Крейн с литром джина в корзинке для пикника. Ньютон щедрой рукой налил ему полный стакан и такой же – себе. Еще не опустив бутылку на землю, он вдруг признался:

– Я слишком много пью.

– Все пьют слишком много.

Брайс пригубил джин. Вкус ему не понравился; как всегда, джин отдавал парфюмерией. Но он сделал глоток. Часто ли человеку выпадает шанс напиться за компанию с собственным боссом? И много ли сыщется боссов, похожих на Крейна, Гамлета и Кортеса одновременно, только что прилетевших с Марса и намеренных покорить мир, построив к осени космический корабль? У Брайса заныла спина, он сполз на траву и откинулся на бревно, вытянув ноги к озеру. Тридцать миллионов галлонов?.. Он сделал еще глоток и, выудив из кармана сплющенную пачку сигарет, протянул Ньютону. Снизу тот казался еще более высоким, более далеким, чем когда-либо.

– Я пробовал курить однажды, примерно год назад, – сказал Ньютон. – Мне было очень худо.

– Вот как? – Брайс вынул сигарету. – Может, вы не хотите, чтобы я закуривал?

– Да. – Ньютон глянул на него сверху вниз. – Как по-вашему, будет война?

Брайс подержал сигарету, раздумывая, затем бросил ее в озеро. Та поплыла.

– Разве сейчас не идут уже три войны? Или четыре?